Между дублями

      Хадсон стоял в своей гримерке один – и это было кстати. Уперевшись одной рукой в туалетный столик, второй он нежно водил ватным диском по предплечью, стирая остатки маскирующего крема. На этот раз он отказал Лилли в помощи и решил сделать все сам – никого видеть не хотелось.       Непроизвольно вспомнив сцену с Коннором, он недовольно фыркнул. Хадсон не позволял мыслям всплывать – мгновенно пресекал их. Как только появлялось воспоминание в теле, он переключался на что-то другое. Вспоминал детскую боль от рваной раны на бедре, закусывал до крови губу – что угодно, лишь бы не думать.       - Эй, Хадс?        Только его здесь не хватало.       Голова Коннора показалась в узком дверном проеме. Хадсон сжал челюсти, мысленно на себя ругаясь за то, что не заперся на замок. Чтобы не показывать своего явного изменения, он постарался непринужденно обернуться через плечо.       - Привет. Ты домой?       - Да, собираюсь, - Коннор вошел в гримерку и прикрыл за собой дверь, отделяя их от суматохи позади нее. – Решил на пару минут заглянуть.        - Что хотел?        Хадсон поднял глаза, глядя на Коннора в зеркале. Тот держался неуверенно и смущенно, будто боялся сказать хоть одно лишнее слово.       - Ты в порядке? Я о сегодняшних съемках. Ты был… Напряженнее, чем обычно.       - Все хорошо, я уже говорил, - он больше не смотрел на Коннора, теперь остервенело водя по коже ватным диском. – Сцена была напряженной, ты итак это понимаешь. Было нелегко.       - Мы не два дня знакомы и уже достаточно долго снимаемся. Так что я видел тебя в разных обстоятельствах, обычно ты ведешь себя по-другому. Вот я и подумал…       - Коннор, мне совершенно не нравится все это, - Хадсон резко к нему обернулся. – Ты не слышишь меня, игнорируешь мои слова «все в порядке», пытаешься вытащить какую-то правду.       Он возвел глаза к потолку и глубоко вздохнул. Повисла тишина. Коннор не решался что-то сказать – просто наблюдал. Мы и правда стали Розановым и Холландером, только наоборот, - мелькнуло в его голове. Впервые он не мог разгадать Хадсона, и это злило.       - Не надо меня анализировать, - продолжил Хадсон. – Я делал свою работу, ты свою. Почему я должен все это комментировать? Джейкоб доволен, камеры тоже.        - Я всего лишь не хочу, чтобы ты не носил это в себе, если… - Коннор шагнул немного ближе и попытался взять Хадсона за запястье, но тот не дался.        - Если – что? Если мое тело среагировало на тебя не так, как раньше – ты об этом? Коннор замер. Эта фраза повисла между ними. Слишком точная, чтобы быть случайной.       - Я не говорил этого.       - Но наверняка подумал. При чем еще тогда, в процессе, - он нервно ухмыльнулся. – Послушай… Это была сцена. Такое бывает. И мне не нужна терапия после каждого дубля.       - Я и не собирался.       - Тогда перестань копаться, - Хадсон шикнул, раздражение вернулось – острое и защитное. – Иногда вещи… случаются.       Он покачал головой и схватил кожаную куртку со спинки высокого стула. Почувствовав, как успокаивается, медленно произнес:       - Если тебе хочется что-то переиграть или поправить в этой сцене – поговори с Алексом. Если нет, то оставим все это.       Он направился к двери, но перед тем, как открыть ее, остановился.       - И да, - добавил он, не оборачиваясь. – В следующий раз просто играй, не чувствуй. Кажется, сегодня все получилось как-то по-настоящему.       Дверь беззвучно закрылась за Хадсоном, а Коннор остался неподвижно стоять посреди гримерки. Он понимал, что именно это и получается хуже всего. Ведь он все пропускал через себя.  

***

      Последующие несколько дней съемок шли ровно и без сбоев. Нейтральные сцены с другими актерами в кадре, второстепенные эпизоды. Все то, что не требовало близости и глубокого контакта.       Команда работала слаженно, Джейкоб был доволен результатами, и ничто внешне не выдавало сдвига, который произошел между двумя звездами сериала.       Хадсон проводил свободное время, как и всегда – репетировал сцены по множеству раз, ходил на утренние пробежки, тренировался для поддержания формы хоккеиста. Возвращался в номер, специально снятый около съемочного павильона, выжатым, но с меньшей тревогой. Физическая активность помогала усмирить тело и чувства.        Он убеждал себя, что все под контролем. Что реакция – всего лишь случайность, а не сигнал.        Раньше о контроле не было и речи. Флирт был частью общения, легким и безопасным. Никто не думал о большем.        Пытаясь уснуть, Хадсон с ужасом обнаруживал, что прокручивает в мыслях ту сцену. Без подробностей – как сухой отчет. Ошибка. Физическое напряжение. Эмоциональный фон. Он педантично подбирал слова, которыми можно было это назвать.       На площадке Хадсон был безупречен. Собранный, вежливый, внимательный. Он приходил вовремя, отрабатывал свои сцены, не отнимая ни у кого времени и уходил сразу после слова «стоп». С Коннором почти не пересекался – если только в кадре. К его счастью, за несколько дней съемок ни одного близкого контакта.       Эту дистанцию никто бы не посчитал странной, если бы не знал, как было раньше. И Коннор чувствовал это постоянно.       Он замечал отсутствие веселья на площадке, случайных прикосновений в порыве дурачества, привычных взглядов, колких реплик между дублями. Все внезапно стало вычищенным до стерильности, совсем другим.       Коннор пытался занять себя вечерами: виделся с друзьями в центре, пару раз посетил новые выставки в Галерее, даже пытался напиться. Он улыбался больше привычного, носил маску, но сам злился на себя, что ищет везде глаза Хадсона.        Сидя в баре при отеле он представлял, что скажет, если тот внезапно появится здесь – вымученный после вечерней тренировки или только проснувшийся. Стоило ли снова лезть к нему с попытками все обсудить или лучше завести разговор как ни в чем не бывало?       В отличие от Хадсона, Коннор не мог перестать чувствовать. Он не предавался анализу – просто проживал. Его раздражала эта невозможность «выключить», и еще больше – что Хадсон, кажется, справлялся с этим за них двоих.        На съемках Коннор стал осторожнее. Меньше импровизировал, реже спрашивал что-то первый, держался в рамках, которые раньше он мгновенно рушил. Теперь же он уважал границу – даже если не понимал, откуда она взялась.       Они не ссорились.       Не разговаривали о личном.       Ничего не проясняли.       Именно это и делало паузу опасной. Напряжение не исчезло – оно сменило форму. Стало тише, но настойчивее. Оно копилось в паузах между репликами, в несостоявшихся взглядах, в том, как оба слишком хорошо знали, где находится другой, даже когда старались этого не замечать.       К концу недели стало ясно: это не пройдет само.