Пропасть

Поздний вечер окутал царские покои мягким бархатом темноты, лишь тусклый свет от настольной лампы освещал комнату, выхватывая из полумрака детали роскошного интерьера. Николай Павлович, лежал в постели, погруженный в чтение. В его руках покоился томик стихов, переплетенный в потертую кожу, – произведения ссыльного поэта, чьи строки завораживали государя своей искренностью и страстью. Романов, заложив непослушную прядь волос за ухо, мягко улыбнулся, перевернувшись на живот. Его глаза, обычно полные властной решимости, сейчас горели живым интересом, отражая мерцание лампы. Он был полностью поглощен миром слов, забыв обо всем, что происходило вокруг. Рядом с ним, молча, лежал Александр Христофорович. Он как и государь, был обнажен, на его шее виднелись отчетливы следы от пальцев, оставленные, вероятно, в пылу страсти. Такие же отметины украшали запястья шефа жандармов. Он лежал на боку, не двигаясь, его взгляд был прикован к фигуре Николая. В глубине его глаз таилась некая грусть, едва уловимая тень, которая, казалось, омрачала обычно суровое лицо. Бенкендорфу было больно двигаться. Каждое резкое движение отзывалось ноющей болью в пояснице, а бедра, на которых также остались следы царских рук, ныли от усталости и напряжения. Александр привык к этой боли, как и к тому, что государь часто погружался в свои мысли, оставляя его, наедине с чувствами и этой вечной болью в теле, ведь о комфорте графа монарх не когда ни думал. Николай Павлович, казалось, совершенно не замечал присутствия того, кто лежал рядом. Его мысли были далеко, в мире поэзии, в строках, которые трогали его душу. Стихи ссыльного писаки были ему куда милее и интереснее, чем присутствие его верной шавки. Это глубоко ранило Бенкендорфа, но он, привыкший к такому обращению, лишь молча лежал, надеясь, что когда-нибудь Николай Павлович обратит на него свой царский взор. Робко, преодолевая боль и внутреннее волнение, Александр Христофорович приподнялся. Игнорируя ноющие ощущения, он осторожно придвинулся ближе к государю. Его губы коснулись плеча Николая, оставляя нежный, почти невесомый поцелуй. — Ваше величество, что вы читаете? – тихо спросил Бенкендорф, его голос был мягким, почти шепчущим, словно боясь нарушить хрупкую атмосферу уединения. В его словах звучала не только любознательность, но и глубокая, невысказанная нежность, надежда на ответ, на мгновение близости, которое могло бы развеять тень грусти в его глазах, улыбка робкая была выдавлена из графа. Николай Павлович, услышав тихий голос, медленно оторвался от страниц. Его взгляд, еще недавно пылавший огнем поэзии, теперь обратился к Бенкендорфу. На мгновение в нем промелькнуло что-то похожее на удивление, но оно быстро сменилось привычной царственной отстраненностью. Он не отнял книгу, лишь слегка приподнял ее, словно показывая. — Стихи Пушкина, Александр Христофорович, – произнес он ровным голосом, не отрывая взгляда от строк. — Вы знаешь, как я ценю его талант, даже несмотря на его… вольность. — В его словах не было ни тени упрека, лишь констатация факта, но Бенкендорф уловил в них легкий оттенок сожаления, который всегда сопровождал упоминание о поэте. Граф придвинулся еще ближе, его плечо коснулось плеча государя. Он чувствовал тепло тела Николая, ощущал биение его сердца, и это было единственным утешением в этот момент. — Пушкин… Да, его стихи обладают особой силой, – робко подбирая слова проговорил Александр Христофорович, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и ровно мужчина как следует подбирал слова понимая прекрасно что одно не верное слова в сторону любица царя и Николай выкинет графа из своей постели и он потеряет место фаворита царя, Александра знал, что государь ценит его преданность и умение держать язык за зубами, но иногда графу хотелось большего, чем просто быть надежным слугой, больше чем быть просто телом которое терзает государь. Александру хотелось быть услышанным, понятым, любимым. Он осторожно положил руку на бедро Николая, его пальцы скользнули по гладкой коже, оставляя легкий след. Николай Павлович не отстранился, но и не ответил на прикосновение. Романов продолжал читать, его губы шевелились, повторяя строки поэта. Бенкендорф почувствовал укол боли, но не физической, а душевной. Он был так близко, но в то же время так далеко. — Ваше величество, – снова тихо произнес Александр, его голос дрогнул. – Вы… вы не устали? — Устал? – переспросил Николай, и в его голосе прозвучала легкая усмешка, от которой по спине Бенкендорфа пробежал холодок. Он знал этот тон, предвещавший либо гнев, либо пренебрежение. – От чего же, Александр Христофорович? От хорошей поэзии? Бенкендорф почувствовал, как краска заливает его щеки. Он опустил взгляд, стараясь скрыть смущение. Его пальцы, все еще лежавшие на бедре государя, невольно сжались. — Я… я лишь хотел узнать, не нужно ли вам чего-нибудь, – пробормотал он, чувствуя себя неловким и униженным. Николай Павлович, наконец, оторвался от книги и посмотрел на Бенкендорфа. В его взгляде не было ни тепла, ни сочувствия, лишь холодная отстраненность. — Мне ничего не нужно, – отрезал он. – Просто дайте мне насладиться поэзией. Бенкендорф почувствовал, как его сердце сжимается от боли. Граф отнял руку от бедра государя и отвернулся, стараясь скрыть слезы, подступившие к глазам. Он знал, что его место – в тени, в молчаливом подчинении, и что его чувства не имеют значения. Бенкендорф был лишь инструментом в руках государя, и должен был довольствоваться этой ролью, какой бы горькой она ни была. Бенкендорф снова придвинулся к изголовью кровати, стараясь занять прежнее положение, но теперь каждый его вздох был наполнен горечью. Он слышал, как Николай Павлович вновь погрузился в чтение, как шелестят страницы, как тихое бормотание государя сливается с шепотом стихов. Для него это было утешением, для Бенкендорфа – напоминанием о пропасти, разделяющей их.