Ланьская тайна

Лань Сиченю всегда приносило удовольствие посещать Пристань Лотоса. Для него это место казалось невероятно уютным и безопасным — словно здесь можно было ненадолго сбросить груз ответственности и позволить себе дышать свободнее. После смерти Мэн Яо он почти месяц провёл в уединении. Мир за стенами Облачных Глубин существовал где-то далеко и не имел к нему никакого отношения. Однако долго так продолжаться не могло: спустя месяц Лань Сичень взял себя в руки и вернулся к обязанностям главы ордена. Ему всё ещё было невыносимо больно и пусто из-за смерти одного из немногих людей, кого он по-настоящему считал другом — даже с учётом всего того, что Мэн Яо успел натворить за свой тернистый путь. Хуань не был глупцом и прекрасно догадывался о происходящем, но предпочёл сделать вид, будто ничего не замечает. Теперь же это решение отзывалось стыдом и тяжестью на душе: возможно, попытайся он остановить его раньше — или хотя бы изменить ход событий — всё могло сложиться иначе. Сегодня, впрочем, мысли об этом отступили на второй план. Его голову занимало другое.Сегодня в орден Гусу Лань должен был прибыть глава ордена Цзян. Лань Сичень искренне надеялся, что всё обойдётся без конфликтов. Ни для кого не было секретом, что Цзян Ваньинь презирает Вэй Усяня — хоть сам Сичень с таким отношением был категорически не согласен. Увы, отрицать очевидное он не мог: каждая их встреча, каждая случайная или нет стычка почти неизбежно заканчивалась скандалом, напряжением и тяжёлой тишиной после. И сегодня его не покидало дурное предчувствие. Вэй Ину и без того было тревожно: вновь столкнуться с Цзыдянем ему совсем не хотелось, как и подвергать наказанию тех, кто был ему дорог. Он прекрасно знал, чем обычно заканчиваются вспышки гнева Цзян Чэна. Как бы Вэй Ин ни пытался противиться, Лань Чжань неизменно брал всю вину за любые проступки на себя. Он вставал между ним и наказанием — молча, упрямо, без права на возражения. И если Цзян Чэн всё же решит пустить в ход свой кнут, то дело плохо. Глава ордена Цзян должен был прибыть примерно через пару часов, и к его приезду уже было всё подготовлено. Вместе с ним ожидались ещё три адепта — для них также заранее отвели комнаты. Сичень находился в своих покоях и торопился как можно скорее закончить все дела ордена до прибытия Саньду Шэншоу. Он был так погружён в работу, что не заметил, как на пороге появился Лань Ванцзи. — Брат… — тихо подал голос названный гость. — А-Цзи, здравствуй. Что тебя привело? — поинтересовался старший, поднимая взгляд от документов. Сичень сразу заметил напряжение в осанке младшего брата и едва заметно вздохнул: причину этого беспокойства он угадывал без труда. — Глава Цзян… — начал было Лань Ванцзи, но ему не дали договорить. — Я прекрасно понимаю, что ты переживаешь за господина Вэя, — мягко перебил его Сичень. — Я и сам собирался зайти к вам чуть позже и попросить Усяня пока оставаться в своих покоях. Он сделал короткую паузу, подбирая слова. — Саньду Шэншоу пробудет здесь не больше пяти дней. Всё это время мы будем заняты делами наших орденов. Я не думаю, что Цзян Чэн станет намеренно искать встречи с вами, — Сичень позволил себе слабо улыбнуться. — Потому не считаю, что стоит слишком сильно беспокоиться. Однако даже он сам не был до конца уверен в собственных словах. Остаток дня прошёл за разбором бумаг и обсуждением последних новостей: дел орденов, слухов и неизбежных трудностей. Разговор был спокойным, почти привычным — и всё же в нём ощущалось тонкое напряжение, словно между строк оставалось сказано больше, чем вслух. Иногда их взгляды пересекались чуть дольше, чем того требовали приличия, а паузы в беседе затягивались, наполняясь странным, почти ощутимым молчанием. Цзян Чэн держался сдержанно, как и всегда, но Сичень ловил себя на том, что внимательно следит за каждым его движением, за тем, как он хмурится, читая документы, или раздражённо постукивает пальцами по столу. Когда солнце начало клониться к закату, бумаги наконец были отложены в сторону. В комнате повисла усталость, смешанная с тихим облегчением. — На сегодня, пожалуй, достаточно, — произнёс Сичень мягко. — Вы наверняка устали с дороги. Они оба понимали: до завтрашнего дня из этой комнаты никто не уйдёт. За один день они успели сделать то, на что обычно уходило несколько, и теперь остаток времени можно было провести в тишине — и в этом покое было что-то удивительно интимное. Сичень быстро убрал бумаги, аккуратно разложив их по местам, но взгляд его снова непроизвольно остановился на Цзяне. Он не понимал, как один человек может быть одновременно таким властным, таким загадочным и… притягательным. Сердце билось чаще, и дыхание становилось легче, когда Цзян сидел рядом, сосредоточенно работая, казалось, ни о чём не думая. С юношества между ними существовало что-то, что трудно было назвать словами. Иногда — молчаливое согласие, иногда — случайные взгляды, случайные прикосновения, которые оставляли след на коже и в памяти. Многие годы они оба делали вид, что этого нет, скрывая свои чувства за маской приличий и долга. Но сколько бы лет ни прошло, сколько бы часов они ни проводили рядом — притяжение не уменьшалось. Когда Ланю исполнилось 26 лет, во время одного из собраний орденов их отношения неожиданно и окончательно приобрели ясные очертания. В тот вечер они вместе пили и болтали, смеялись над пустяками, словно мир за стенами зала не существовал. Всё шло легко и непринуждённо, пока одна неуклюжая рюмка вина случайно не опрокинулась на торс Ланя. — Чёрт… — пробормотал Цзян, пытаясь вытереть пятно, но каждое его движение казалось неловким и слишком медленным из-за воздействия алкоголя. И вдруг что-то произошло само собой: Цзян оказался на его бедрах, и они целуются.А дальше уже никто не помнил На утро они проснулись в полной растерянности: Цзян ощущал неприятную боль в пояснице, все мышцы ныли, а тело будто обожгли, следы поцелуев и засосов были на коже. У старшего спина была просто в мясо от количества на ней царапин. Как всё так получилось, никто не мог вспомнить, но это уже не имело значения. Знатно тогда Сичень получил по и без того израненной спине Цзыдянем, но ни о чём не жалел. Каждый укус боли напоминал ему о том, что было настоящим, живым — и этим он дорожил больше всего. Вылезая из воспоминаний, Лань прокручивал в голове всё, что связано с его Лотосом. Так он наедине называл Цзян Чэна, за что тот всегда вечно бесился, но это добавляло их отношениям особый, тихий шарм. — Чаю? — предложил Лань, и получил одобрительный кивок. Это всегда было частью их вечерней прелюдии. Перед самой главной частью вечера они любили обсудить всё, что приходило на ум: последние новости орденов, странные слухи, мелочи, которые в обычной жизни остались бы незамеченными. В такие моменты, за чашкой чая или пианой вина, казалось, что весь мир исчезает, оставляя только их двоих и лёгкое, почти осязаемое напряжение, которое наполняло воздух особым смыслом. Лань позволил себе задержаться взглядом на Цзяне чуть дольше, чем обычно, наслаждаясь этой тишиной, когда слова почти не нужны — достаточно было просто быть рядом. — Хмм… — вдруг задумался Ваньин, не отводя взгляда. — Что такое, мой Лотос? — тихо спросил Хуань, в голосе слышалась мягкая забота. — Да хватит уже меня так называть! Сколько мо… — начал возмущаться Цзян Чэн, но договорить ему не дали. Сичень быстро закрыл ему рот лёгким, но уверенным поцелуем. Цзян быстро переместился со своего места к коленям Хуаня. Руки его мягко скользили по плечам и шее, поглаживая каждый участок, в то время как Сичень едва дышал, чувствуя его прикосновения. Хуань же которого все считали олицетворением благородства и праведности, в моменте его руки бесстыдно блуждали по телу его любовника Они сидели так несколько минут, хотя казалось, что время растянулось на часы. Несколько раз они делали короткие передышки, лишь чтобы снова вернуться к губам друг друга. Если бы кто-то увидел их в этот момент, могло показаться, что они полностью растворились друг в друге. Лань, не желая отрываться от поцелуя, подхватил Ваньина на руки. — Эй! — возмутился Цзян, но договорить не успел — ему снова закрыли рот поцелуем. Оказавшись на кровати, Лань не церемонился и одним резким движением сорвал пояс с ханьфу. — Ай! Аккуратнее, — вскрикнул младший. — Прости, — тут же сказал Лань и замер. Под ним было крепкое, подтянутое тело. Плечи широкие,живот напряжённый, кожа тёплая, живая. Было видно, что Ваньину труд не чужд. Лань провёл ладонью по боку, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы. Ваньин тихо выдохнул и отвернулся, явно не зная, куда деть взгляд. — Не смотри так… — пробормотал он. Лань только усмехнулся. Закончив любоваться телом своего возлюбленного, он продолжил освобождать его от оставшейся одежды. Цзян Чэн тоже не отставал, делая то же самое, время от времени сжимая или царапая плечи и спину над собой. Прелюдия подходила к концу. Они оба уже были нагими, дыхание сбилось, движения стали резче, нетерпеливее. В комнате повисло напряжение — знакомое, почти привычное, но каждый раз ощущавшееся по-новому. Теперь встал вопрос: кто будет в этот раз активом. Цзян Чэн прищурился, явно не собираясь уступать, и подтянул Ланя ближе к себе. Тот же, не говоря ни слова, перехватил его запястья и наклонился ниже, давая понять, что тоже не намерен сдаваться. Между ними на мгновение повисла тишина — та самая граница между концом прелюдии и тем, что должно было начаться дальше. Спустя десять минут их борьбы за право быть сверху победу всё-таки одержал Лань Сичень. Цзян Чэн не сказать чтобы сильно расстроился, но и просто так отдавать над собой полную власть он не собирался — впрочем, его мнения в этот момент никто особо не спрашивал. У Лань Сиченя на этот вечер были совсем другие планы. — Ты… ты что задумал?! Немедленно развяжи мои руки!!! — возмущённо выкрикнул Цзян Чэн, и на этот раз его рот поцелуем не заткнули. — Милый, побереги свой голосочек, — с насмешкой протянул Сичень. — Я не против, если ты сорвёшь его сегодня вечером, но предпочёл бы, чтобы это произошло не из-за криков на меня, а на мне. Тем более я далеко не в первый раз так делаю, а твоя реакция всё такая же, будто в первый. Говоря это, он неспешно лишал своего лотоса последних слоёв одежды, совершенно не обращая внимания на его недовольство. — Развяжи мне руки и прекрати на меня пялиться!!! — требовательно выкрикнул Ваньин, снова и снова пытаясь высвободить запястья, которые Сичень уже успел привязать к изголовью их ложа. — Можешь даже не надеяться, — довольно промурчал Сичень, занимаясь одним из своих любимых занятий — покрывая всё его тело поцелуями. Цзян долго сопротивляться не стал и в итоге принял свою участь: быть зацелованным и доведённым до полного бессилия. Возмущение быстро сменилось привычным напряжением, в котором было куда больше ожидания, чем настоящего протеста. Сичень не был насильником и никогда не сделал бы ничего против воли Цзян Чэна. Просто у Цзяна существовало два вида сопротивления. Первый — настоящий, когда он действительно чего-то не хотел: в такие моменты любые уговоры были бесполезны, и он стоял на своём до конца. Второй — показной, когда он вовсе не был против происходящего, но продолжал спорить и сопротивляться исключительно из упрямства и ради самого процесса. И Лань, разумеется, прекрасно умел различать эти состояния. Он знал: если бы Цзян Чэн на самом деле не желал лежать сейчас нагим на постели, привязанный к изголовью и окружённый его ласками, всё закончилось бы ещё в самом начале — быстро, болезненно и совсем не в пользу главы Лань. — Сиче-е-ень… — протяжно простонал Цзян, больше не находя в себе сил терпеть. — Что такое, мой Лотос? — в той же довольной интонации отозвался Лань. Он прекрасно знал, что Цзян Чэн уже на грани, и понимал: стоит ему продолжить в том же духе — самообладание того окончательно рассыплется. — Пожалуйста… — выдохнул младший, голос его дрогнул. — Я больше не могу… — Чего не можешь? — продолжая дразнить, спросил Сичень, намеренно не спеша и заставляя Цзяна выгибаться навстречу каждому движению. Он не собирался продолжать, пока не услышит именно те слова, которые хотел. — Пожалуйста, хвааатит… — Я могу остановиться, — довольно протянул Сичень. — Но мне кажется, ты хочешь совсем не этого. В таком случае назови, чего именно ты хочешь. Он знал, что Цзян это скажет. У того просто не останется выбора. В ожидании ответа Сичень уселся напротив — уж слишком притягательного тела — и терпеливо стал ждать. — Да, сука, Сичень, прекрати меня дразнить и просто трахни уже, — на одном дыхании выпалил Цзян, смутившись ещё сильнее, чем прежде. Сичень уже сам с трудом сдерживался: искушение было слишком велико. Перед ним лежал нагой, полностью принадлежащий ему мужчина — как удержаться? Он достал с прикроватной тумбочки масло с ароматом лотосов, которое Цзян Чэн особенно любил, ведь именно так Сичень называл его — «мой Лотос». Пока он аккуратно использовал масло, Ваньинь не удержался и задал вопрос: «У тебя нет случайно фетиша на цветы?» Лань отреагировал негативным взглядом, полным недоумения. И даже в такие непонятные моменты Сичень не мог удержаться от своей пропитанный нежностью улыбки. Цзян Чэн всё равно начинал сомневаться, насколько честны его слова, и это добавляло игривого напряжения. Вылив масло на пальцы и аккуратно нанеся его к входу, Сичень начал постепенно готовить Цзяна к тому, чего они оба так ждали. Сначала один палец, затем два, потом три — постепенно, с терпением и вниманием к его реакции. Глава Цзян не был любителем громко стонать и предпочитал их сдерживать от чего Сичень уже не первый год пытался его отучить но без успешно. Сичень, находясь внутри, менял темп, прислушиваясь к каждой реакции своего Лотоса. Когда четвертый палец наконец занял своё место, он снова задержал взгляд на возлюбленном: Цзян смотрел на него затуманенными глазами, явно находясь на пределе. — Так уж и быть… не буду тебя мучать. Ты сегодня себя хорошо вёл, — с улыбкой промурлыкал Сичень и медленно начал входить . — Всё нормально? — спросил он, будучи наполовину внутри. — Шел… нахер… — простонал Цзян, давая понять, что Сичень может продолжать. Когда Сичень вошёл на всю длину он услышал протяжный стон и увидел что Цзяновец кончил без него. — Ужас… Глава Цзян, как вам не стыдно! — дразнил Сичень с наигранной обидой, находясь внутри. — Вы закончили раньше, чем я успел, или вы… скорострел? — Иди ты к черту… — начал ворчать Ваньинь. — Привязал меня к кровати, мучил вечность, а потом ещё и возмущаешься… Развяжи меня! — Ладно, не буду спорить, — спокойно ответил Сичень, распуская пару узлов, которые обвивали запястья Цзяна. — Только не делай вид, что с лёгкостью мог бы их разорвать. Он положил свою налобную ленту на тумбочку, в которой раньше лежало любимое масло Цзяна. Этой лентой он часто либо связывал руки, либо завязывал глаза возлюбленному — и это неизменно подбешивало Цзяна, что только добавляло игривого настроения Сиченю. Оказавшись свободным от ленты, Цзян Чэн первым делом поцеловал Сиченя. Тот был приятно удивлён — до последнего он думал, что во время поцелуя ему откусят язык. Поцелуй постепенно перешёл в более близкое соприкосновение: Сичень плавно начал двигаться, постепенно увеличивая темп. В ответ он слышал тихие, но отчётливо слышимые стоны Цзяна, которые вырвались непроизвольно, несмотря на его попытки сдерживаться. — Ого… — выдохнул Лань, поражённый неожиданным приливом нежности со стороны возлюбленного. — Завались… — пробормотал Цзян, и ответом на его слова послужила серия сильных толчков, точно попадая во все чувствительные точки Цзяна. Сиченев размер позволял действовать не фокусируясь на одной точке, а вызывая полный спектр ощущений, которые Ваньинь ощущал с каждым движением в нём. — Мхах… — это было последнее, что вырвалось у Цзяна перед тем, как он снова достиг пика и снова без посторонней помощи. Всего через пару толчков после него достиг кульминации и Сичень, после чего аккуратно покинул тело возлюбленного. Они ещё несколько минут просто лежали в обнимку, наслаждаясь тишиной, пока младший не заговорил: — Слушай… — начал он. — Я весь во внимании, — с интересом ответил Сичень, глядя на возлюбленного. — А чем мы завтра займёмся? Мы же сегодня почти всё сделали, осталось только по мелочи. — Доделаем то, что осталось, а остальное время под видом очень важных дел просто будем спать, — предложил старший с лёгкой улыбкой. — Как идея? — Она мне очень нравится… — довольно промямлил Цзян, и вскоре уснул в объятиях Сиченя. Не прошло и нескольких минут, как и сам Лань заснул, держась рядом с возлюбленным. Остаток пребывания главы Цзяна в ордене Гусу Лань почти не покидал покоев Хуаня, находя радость в каждом моменте, проведённом рядом с ним.