«Toto corde»: всем сердцем

«Отчаяние — это болезнь духа, “я”, сознания. Его можно определить тремя формулами: отчаяние — это не сознавать, что у тебя есть “я”; отчаяние — это не хотеть быть собой; отчаяние — это хотеть быть собой».

Сёрен Кьеркегор

— Елена, принеси ещё один стакан с водой, пожалуйста. — кричит увлечённый размешиванием красок Сону, который, как истинный художник, поддался резко нагрянувшему вдохновению и разместился на полу просторной залы. Игнорируя удобное кресло, он поставил мольберт напротив панорамного окна, чтобы лучи солнца падали прямо на холст, а сам плюхнулся на ковёр, то и дело перемещаясь по комнате на коленях из-за испачканных в масле рук. Домработница, она же Елена, выбор комнаты и саму локацию не оценила, долго и монотонно объясняя парню, что белоснежные занавески необязательно дополнять разноцветными кляксами, а пушистый ковёр цвета молочной помадки прекрасно будет смотреться без пятен от разлитой воды, в которой намешаны все цвета из палитры. Но достучаться до человека, которого впервые за долгое время настиг порыв, перенимающий главенство и контроль тела на себя, практически невозможно. — Куда Вам воду поставить? — спрашивает женщина, которая, сделав пару шагов вглубь комнаты, застывает, морщась. — Господи, тут же дышать нечем. — недовольно тараторит, направляясь в сторону окна, чтобы проветрить помещение. Запах льняного масла и скипидара, от которого уже начинает болеть голова, плотно завис в воздухе, цепко въедаясь в стены и мебель. Для Сону этот аромат ностальгический и хрупкий, ведь именно ноты ореха и старой древесины ассоциируются у него с мастерской мамы, где он проводил всё своё свободное от учёбы время и уже тогда пробовал для себя живопись. Первой картиной, которую он нарисовал, был маленький клочок бумаги, на котором акварелью расплывчато изображён порт с маленькими корабликами. По сей день этот рисунок хранится в портмоне одного человека, среди банковских карт и денежных купюр, оставаясь самой ценной валютой, за которую ничего не купишь. Приятная прохлада проскальзывает внутрь квартиры, меняясь с теплотой местами. Потоки свежего воздуха скользят по паркету, задевают голые ступни парня и поднимаются по позвоночнику, заставляя тело покрыться мурашками. Но это не отвлекает, а наоборот, пригвождает к полу ещё сильнее, ни на секунду не сбивая концентрацию на крупных мазках. Белая растянутая футболка измазана синим ультрамарином, который, скорее всего, прочно въелся в ткань одежды так, что никакая стирка не поможет. Пальцы рук захватили лунный свет кадмия жёлтого, расплываясь по коже от температуры тела, то и дело оставаясь мелкими пятнами на щеках парня. Даже кончики рыжих волос попали под влияние музы, сменив цвет на титановый белый. Художник — это часть картины. На холсте рождается вариация «Звёздной ночи» Ван Гога. Именно эту работу Сону перерисовывает уже третий раз, всё никак не оставаясь равнодушным к творению и бурлящей драматургии, которую тот испытывает, глядя на неё. Есть что-то интимное в повторении одного и того же, в воссоздании чего-то древнего и, возможно, забытого. Сону ненавидел всё новое. Начиная от кинематографа, музыки и дальше по списку. «В новом нет души, нет чувств, переживаний, истории, это всё бессмысленно», — говорит он каждый раз, скрывая страх перед неизведанным. Методичное повторение, восприятие привычного, успокоение себя этой рутиной упрощает существование. Тебя не накроет случайным всплеском эмоций от просмотра только что вышедшего фильма, не заставит плакать песня, выведенная в топ чарты недели, не расстроит неудачно выбранное меню на ужин. В этом кроется безопасность для самого себя, потому что опыт научил не рисковать и не играться с тем, что уже имеешь. Что было твоим до сих пор. На ошибках учатся, и свою Сону запомнил навсегда, выведя чернилами на спине ёмкое «Amor corde everso» в проекции сердца. Забегая в тёмные углы своей памяти, он не замечает, как дверной звонок разрывают частыми нажатиями на него. Елена, которая всё это время стояла у открытого окна и наблюдала за безучастным состоянием парня, будто оттаяла и в миг понеслась к входной двери. На пороге стоял Рики, с недовольством поглядывая на женщину. Волосы взъерошены, а с плеча небрежно свисает лямка от рюкзака. В руках он держал стопку книг, которую ранее одалживал у Сону. — Он дома? — сухо спрашивает, меняя охват рук из-за тяжести страниц. — С самого утра рисует, — женщина отводит взгляд в сторону залы, с грустью поджимая губы. — А я задыхаюсь. Не желая продолжать будничный диалог, Рики сам закрывает за собой дверь и проходит внутрь, оставляя без ответа предложение домработницы пообедать. Он по-хозяйски заходит в гостиную и кладёт стопку книг на низкий столик возле дивана, на который швыряет своё серое зип-худи и рюкзак. Не задерживаясь, Рики покидает комнату и направляется в ту, где сейчас творческий процесс идёт полным ходом. — Тебе телефон на что? — грубый голос застаёт Сону врасплох, от чего тот дёргается и роняет кисть с густо набранной краской на пол. — Твою ж мать. — выругивается, в суматохе начиная оттирать чёрное пятно руками, что только усугубляет ситуацию. — Салфетки, быстро! — кричит, подгоняя застывшего Рики за своей спиной. Тот лениво пятится к низкой тумбе, с которой забирает пёструю упаковку с надписью «спиртосодержащие» и, не медля, швыряет её в рыжий затылок. Сону замирает, анализируя, что только что произошло. Он медленно разворачивается в полуобороте, всё так же продолжая сидеть на коленях, и только теперь становятся видны его полностью чёрные ладони, которые он держит вытянутыми вперёд. Рики от увиденного сначала лишь фыркает, прикрыв рот кулаком, но чем дольше он смотрит на это отчаянное лицо и огромное размазанное пятно на паркете, тем сильнее его уносит в заливистый смех, который уже не пытается сдержать. — Ты охренел? — с обидой прилетает. — Я из тебя брюнета сделаю, говнюк. — Ким встаёт на ноги и уверенно наступает, взглядом показывая, что бежать бесполезно, они на его территории. Не думая ни секунды, Рики срывается на бег, пытаясь не разгромить всё вокруг, лавирует между стопками потрёпанных журналов и чудом избегает удара головой о дверной косяк. На шум выходит ничего не понимающая Елена, которую берут за плечи и разворачивают, выставляя как щит. Перед её взором предстаёт разъярённый Сону, который прерывисто хватает воздух ртом, пытаясь объяснить ситуацию и почему он, чёрт возьми, сейчас напоминает шахтёра. Рики продолжает смеяться, глумливо подмигивая Киму. — Только подойди, и тебе уже придётся разбираться с градоначальником моющих средств, у которого из оружия имеется пушистый пипидастр. — женщина стоит как вкопанная, с широко распахнутыми глазами. — Какой же ты идиот. — вымученно говорит Сону, прикрывая лицо рукой, но тут же одёргивает себя, вспоминая о краске.

☽

В спальне тихо, чёрные шторы плотно закрыты, не давая малейшему лучу солнца пробраться в темноту комнаты. На кровати лежат двое, вымытые и отчитанные домработницей за беспорядок и неподобающее поведение по отношению к старшим. Сону окутала дрема, его грудь мирно вздымается, а веки слегка подрагивают. Рядом вымотанный Рики, который копается в телефоне и время от времени перебирает пряди волос на чужой голове. Пришлось поделиться с ним домашней одеждой, которая, ожидаемо, оказалась ему мала. По размеру подошёл только банный халат, в который тот укутался по самый нос. — Что ты там делаешь? — лениво протягивает Ким, переворачиваясь на бок, лицом к соседу по кровати. — Загружаю файл с нотами. — вновь запускает руку в рыжие волосы, массируя макушку. — Пятую прелюдию Рахманинова, которую я так и не смог сыграть. Сону открывает глаза, всматриваясь в задумчивое лицо друга. Тонкие пальцы перемещаются на затылок. — В этот раз у тебя получится, ты же самый талантливый пианист, которого я знаю. — У тебя больше нет друзей-пианистов, кроме меня. — Всё же переводит взгляд с телефона на Сону. — И это хорошо. Не хочу, чтобы был кто-то ещё. Его выражение лица становится более серьёзным, он убирает свою руку, сразу протягивая её к чужой ладони. Кожа холодная, почти ледяная. Подушечками пальцев он касается тонкой кисти, обхватывая её в замок. — Сону, пообещай мне кое-что. — задумчиво глядит, пробираясь под кожу морозным чувством «нежность». — Не забывай меня. Никогда, слышишь, никогда не допускай мысли, что я тебе больше не нужен. Ким в непонимании округляет глаза, он медленно приподнимается, опершись на руки. Взгляд перемещается на холодную ладонь, которая всё ещё сжимает его, почти невесомо. Он расцепляет пальцы, переплетая их со своими, и притягивает к своей груди. Туда, где сердце колотится бешено, а чувства не умеют врать. — Как я должен тебя забыть? — пробует на языке эти терпкие слова, морщась от горечи сказанного. — Ты мой человек, мой закономерный, — замолкает, перебирая мысли. — Нет, естественный выбор. Впивается пальцами ещё сильнее, желая привязать к себе, удержать, будто вот-вот сейчас отберут и дальше только гибель. Потому что в одном человеке поместилось всё, что так любимо сердцу. Сону никогда не сопротивлялся чувствам, всецело доверяя им себя. Только они у него настоящие, немного корявые и несуразные, местами потрёпанные временем, но это всё ничего. Так громко говорить, как они, словами Ким не умеет. Рики приподнимается, чтобы в следующую секунду положить свою голову на чужие колени. Чувствует, как сжимают его ладонь, как тепло растекается по коже, как шумно дышат, борясь с хрупкостью момента. Переживают. — Я без тебя никуда, моряна. — хрипит, промаргиваясь из-за темноты. — Эй, я просил меня так не называть. — со смехом толкает младшего в плечо. — Откуда ты взял это прозвище? Ещё со школы его слышу. — «Моряна» — это морской ветер. Он дарит движение волнам, уносит тяжёлые пески и белые перлы со дна, не признаёт берегов, а ещё он всегда разный. Сейчас это ласковый бриз, несущий свежесть прохлады, но в одночасье, — Рики переворачивается на спину, — это шторм. И он никому не принадлежит. Сону внимательно слушает размышления друга, мирно покачиваясь из стороны в сторону с прикрытыми веками. — Получается, моё предназначение нестись по морю и создавать кораблекрушения? — Твоё предназначение быть свободным. На последнем слове голос предательски надламывается. Тишина в откровении пробирается сквозь щели, нагоняя соли в кислород и горло, забивается по углам, притаившись, блуждает в полумраке, ложась пластом на тела хрупкие. Окутывает, даря покой. Разрушить её — значит выйти на тропу страданий, погрузившись в память о чём-то важном и болезненном. Приходится лавировать, с осторожностью делать шаг за шагом навстречу, иначе столкновение неминуемо. И он знает, что умолчать тяжело. — Мне кажется, что свобода не для всех. Кому-то в ней одиноко и зыбко, будто земли под ногами нет. — Сону прочищает горло прежде, чем продолжить. — Кому-то по душе поводок, с которым точно не потеряешься. — заключает свою мысль с толикой печали. — Твой поводок — это страдания? Тупик. Куда здесь шагать, чтобы не нарваться на мину, никто не знает. Ведь вопрос риторический и предсказуемый, не требующий лишней мозговой деятельности, а ответ ёмкий и такой нежеланный. — Сону, почему ты позволяешь другим калечить себя? — с упрёком. — И ладно это, я бы смирился с тем, что ты мазохист, но каждый раз видеть тебя разбитым и не иметь возможности помочь, — делает паузу, подбирая правильные слова. — Это жестокость. Яркой вспышкой в зрачках загорается вина за последствия своих действий. Но по-другому никак, Сону не позволит своему светлому мальчику путаться в этой мясорубке из собственных ошибок и отсутствия силы воли. Во всех возможных вселенных он будет оберегать его, прося только быть рядом. Всегда быть рядом. Ладонь нежно ложится на голову, ласково поглаживая взъерошенную копну белесых волос. Краска сожгла их, от чего под пальцами ощущается пышное облачко. — Я тоже калечу, в этом вся взаимность. — отстранённо шепчет, гипнотизируя мягкие черты лица рядом. — У каждого человека есть своя боль, данная ему на целую жизнь. Не знаю, как другие, но я предпочёл её любить. Рики непонимающе выгибает бровь, выжидая объяснение. — Подробнее. — Мунк считал, что наше существование напрямую связано со страданиями. Это неразделимые понятия, в которых не нужно искать смысл, достаточно принять как данность. — Сону замолкает, поправляя мятую футболку. — И все мы обречены переживать свою боль в одиночестве, она непередаваема. В моменте на коленях становится пусто, а с рукой обрывают контакт. Рики обхватывает обеими ладонями лицо Сону, притягивая к своему. И смотрит в душу, глубоко и тягуче, без слов произнося то, что стенам слышать не позволено. Гладит щёки, зарываясь пальцами в волосы, и дышит ровно, не выдавая всю ту интимность, которая игольчатым комом в горле стоит. — Если бы я мог, забрал бы её у тебя, полностью всю. Я бы справился, — мягкая улыбка трогает лицо, скрывая переживания. — Ты же такой хрупкий, не мирской, тебя не хватит. — шмыгает носом, опуская взгляд вниз. — Удивительно, что ты ещё жив с таким отношением к себе. «Забываю слова, они здесь неуместны. Тебя нужно, тебя, тебя». В этой кромешной тьме они видят себя насквозь. Со всеми изъянами, ложью, тревогой, печалью и необходимостью быть вместе. Только так, пока картинка не режет глаза, пока они друг для друга только души, нашедшие способ выжить. Цепляются за головы, не желая чувствовать пустоту под кожей, мнутся робко, боясь отдалиться и потеряться в одинокой темноте, дышат одними лёгкими, деля не только воздух, но и волнение. Поровну. И любят тихо, с присущей каждому стойкостью и уверенностью в человеке. Остальное не важно.

☽

Городские улицы заливает дождь, с самого утра настойчиво бьётся в окна многочисленных квартир, топит асфальт под ногами, заставляя весь рабочий класс бежать к автобусным остановкам. Пробки неминуемы, тянутся раздражающе медленно, совершенно не торопясь на работу. Бесконечные потоки машин перебивают шум воды своими звонкими сигналами, ведь каждый водитель уверен, что ему нужнее. В салоне серебристого мерседеса на пассажирском сидит молодой парень, активно жестикулируя во время телефонного разговора. С хорошими новостями в такую рань никто не звонит, это закономерность. Приходится добиваться уже третьим кофе за утро, чтобы не сойти с ума и не уволить весь отдел разработчиков к чертовой матери. Строгая педантичность и дотошный перфекционизм держат железными тисками всех сотрудников строительной компании «Apex Group», специализирующейся на культурных, общественных и уникальных объектах. Данная сфера отличается высокими требованиями к проектированию, материалам и технологиям производства. Одна ошибка несёт за собой огромные последствия, которые касаются не только имиджа, но и статуса страны. Глава компании Пак Сонхун имеет безупречную репутацию, выстроенную многолетним опытом и рекордными результатами в данном бизнесе. Непоколебимый, совершенный во всём, пугающий своей безукоризненностью и отрешённостью от социального мира. За всю карьеру в прессе не было ни одного скандального случая с его участием, не говоря уже о самой личности, которая надёжно скрывается всеми возможными способами. Но так было не всегда. В начале его карьеры случился лишь один инцидент, способный обрушить едва окрепшую империю. Однако жалкая сплетня не продержалась в инфополе и часа. Пять лет назад цепкие журналисты попытались всколыхнуть скандал, опубликовав статью о мнимом романе гендиректора со студентом. Доказательством служило лишь нечёткое фото из холла отеля. Уже на следующее утро все, кто был причастен к этой публикации, лишились не только работы, но и любой надежды на карьеру. С тех пор пресса обходит этого человека стороной, боясь нарваться на неприятности. Преодолев утренние заторы, водитель паркует машину под многоэтажным зданием. Парень на заднем сиденье со скукой рассматривает стекающие по стеклу капли, не желая покидать тёплый салон автомобиля. Недопитый кофе остыл и теперь напоминает горький сироп с примесью молока, от которого мутит. Строгий костюм-двойка жмёт, сковывая движения, а тонкий галстук на шее уже давно растянут, лишая образ былой опрятности. Плевать. Отброшенный на сиденье телефон вибрирует, сменяя серую угрюмость на интерес. Хитрая ухмылка трогает молодое лицо парня, который видит положительный ответ на своё сообщение. Это было предсказуемо. — Филип, отмени ту встречу, которую я запланировал на вечер. — в приказном тоне обращается к водителю. — И забронируй столик на двоих в «Монтейне». Парень покидает машину, уверенным шагом направляясь к зданию своей компании. «Я или ты, мы будем рушить нашу связь до последней щепки».