«Toto corde»: всем сердцем

«Не то, что мы отдалились друг от друга, причиняет мне боль, а то, что причина нашего отдаления лежит в самых глубинах нашего существа». 

Фридрих Ницше

Приглушенный свет в сочетании с джазовой мелодией создает расслабленную атмосферу в зале дорогого ресторана. Черные стены с мерцающей золотой подсветкой освещают холодные лица посетителей, которые пришли продемонстрировать свой статус, нежели утолить голод. В центре комнаты на небольшом подиуме стоит девушка. Её шелковое черное платье повторяет каждый изгиб изящной фигуры, спадая тонким шлейфом на пол. Джазовый альт заполняет тишину пространства, отражаясь звонким эхом от стен. Композиция подходит к кульминации, триумфу аранжировки. Певица передает эмоцию сожаления, томно склоняясь над микрофоном. Глубина заведения открывает шикарный вид на ночной город сквозь прозрачные стекла. Невольно ловишь себя на мысли, что такие места чертовски не подходят для свиданий с любимым, ведь внимание приковывает не человек напротив, а яркие огни уставшего мегаполиса, который таинственно подает сигналы о завершении дня. Белоснежные скатерти плавно расстилаются на глянцевых поверхностях столов, струясь к их тонким ножкам нежным кружевом. Элегантные бокалы возвышаются хрустальными пиками, соседствуя с безупречной белизной костяного фарфора, из которого сделана посуда. Из всей здешней элегантности своими остриями вырываются стальные приборы, разложенные в строгом порядке. Внимательные официанты в классических рубашках цвета бордо и черных прямых брюках, с вытянутыми осанками, плавно перемещаются по залу, угождая любому капризу клиента. Все выведено до идеала, такого плоского и безжизненного, что смотреть утомительно. По воздуху рассеивается фальшь, забиваясь в каждую пору на теле. Она расстраивает, зачитывает свои порядки, отбирает присущую ребенку искренность и наивность, заставляет верить, что жизнь такая — без полноты, без чувств. Кто-то правила жестокого мира смиренно чтит и бредит причастностью к нему, боится быть списанным, выброшенным из-за несоответствия уровню общества. Простыми словами — «иная ценовая категория». Кто-то только в таком мире и уживается, превозмогая остальных в алчности и аморальности, лишние (бесполезные) качества умертвляя собственноручно. Кто-то просто терпит. Кто на вершине этой пищевой цепочки, а кто в самых низах барахтается, определяют толщина кошелька и ущербность прогнившей души. Все до банального просто. Высокий брюнет с аристократичной внешностью вальяжно ступает по светлому кафелю, покрытие которого отражает блики подвесных ламп. Серый брючный костюм идеально сидит на стройной фигуре, подчеркивая строгую графичность силуэта. Походка твердая и уверенная, будто всё здесь принадлежит этому человеку, властно и цепко. Но стоит взглянуть на лицо, где эмоций не сыщешь, легче напороться на острые стержни из льда, которые не ранят, только отталкивают, сразу понимаешь, что ему здесь никто не интересен. Ни эта вылизанная дороговизна, ни эти пустые оболочки в брендовых одеждах, ни этот вид. Никто. В этом он находит спасение, безопасное пристанище для израненной души. В таком обществе нет места чувствам, с которыми опытный хирург расправляется острым скальпелем безбожно, с особой жестокостью, присущей не человеку. Присущей зверю. Заняв место за своим столиком, Сонхун незаинтересованно изучает и так знакомое меню, потому что здесь он постоянный клиент. Хочется выпить и хотя бы на сотую долю отпустить тяжелые мысли, которые сжирают мозг, но он здесь не за этим. Его цель — информация, и он её получит в любом случае, даже если это будет стоить огромных усилий и денег. По-другому он не умеет: отпустить своё — значит проиграть, стать неудачником, слабаком, которых топчут ногами и не уважают. И если с акциями и договорами все привычно и просто, то с людьми и их чувствами стальной натиск и непоколебимый авторитет не работают. Приходится идти на хитрости. Стул напротив грубо отодвигают, но не присаживаются. Смотрят язвительно и ждут. Кепка низко опущена, скрывая бледное лицо и холодные глаза, которые прорезают лезвием тугую броню напротив. Черное длинное пальто накинуто поверх такого же угольно-черного худи, а кисти рук скрыты кожаными перчатками. Единственное, что выдает в парне его личность — потрепанные конверсы с яркими надписями. Эту пару обуви все никак не выкинут на свалку, дорожа воспоминаниями и связью. Сонхун не поднимает глаз, все так же гипнотизируя кожаную папку в руках. — Там на входе есть гардероб, — сухо говорит, морща нос от резкого запаха хвои. — Зачем позвал? Грубо, без всякой формальности и уважения. Тот его не заслуживает. Находиться здесь некомфортно, всё кажется чужим и навязчивым. Как только Рики переступил порог данного заведения, закралось отравляющее чувство измены. Его не должно здесь быть, особенно рядом с человеком, чье имя ненавистью вписано на подкорке, тревожным сигналом бьется в груди и толкает на слепую агрессию. «Тебя проклинали, продолжая любить до одури, а ты просто взял и исчез». Раздражает эта отрешенность, гнилая натура мнимой аристократии, наигранная вежливость, видимость успешного и счастливого человека, у которого скелетов в шкафу не имеется. — Присядь, — Сонхун откладывает в сторону меню, наконец поднимая взгляд на парня. — О нашей встрече никто не узнает, можешь об этом не беспокоиться. Я ручаюсь. — Тебе поверит только слабоумный, — повышенным тоном изрекает, сильнее сжимая рукой деревянную спинку стула. — А ты попытай удачу, может, повезет. Сплошная ехидность разлеглась на молодом лице, показывая, что ему этот укол совести ничто. Слишком мелко. В мгновение Рики сокращает расстояние между ними, склоняясь грузной фигурой над своей личной ненавистью. Он ставит руки по обе стороны, стараясь не касаться чужих плеч. Взгляд — острые клинки, направленные в самую глубь черноты зрачков напротив. Дышит тяжело, борясь с желанием сорваться и выместить всю ту злость, копившуюся годами, без возможности возместить ущерб. — Ты бы знал, как я сейчас сдерживаюсь, чтобы не размазать твоё смазливое личико по этому столу, — сквозь зубы проговаривает, противясь такому близкому контакту. — Ники, я же никуда не убегаю, — усмехается, спускаясь глазами к пылко вздымающейся груди. — Такая возможность никому не попадала в руки, но тебе я, так уж и быть, позволяю, — и снова глаза в глаза, но с прежней холодностью. — Не забудь после рассказать всё ему, думаю, он будет в восторге. Одного упоминания Сону достаточно, чтобы в секунду отрезвить затуманенное сознание Рики. Это на подсознательном уровне вырубает все второстепенные эмоции, оставляя на заслуженном пьедестале единственную, трепетно оберегаемую и непоколебимую любовь. Только она ведет душевные переговоры о том, что будет после. Какие последствия у его действий? Как потом смотреть в глаза? Сколько боли принесет бессмысленный срыв на человека, чей образ все еще бдительно хранят и защищают, запрещая вмешиваться и менять ход событий, который предначертан судьбой? Цена слишком высокая и неоправданная. Заметив чужое замешательство на лице, Сонхун кладет свою руку на плечо Рики, надавливая. — Сядь. Ненавидя себя за эту вынужденную покорность, он слушается, спокойно отходя и присаживаясь за стол. В голове все те же торги, но уже не такие активные и болезненные. Нужно просто потерпеть. — Мне нужна информация, и ты должен мне её дать. Я заплачу, сумма не имеет значения, — спокойным тоном говорит, наблюдая за недоверием во взгляде напротив. С той стороны молчат, пересчитывая количество приборов перед собой и подмечая, что к ним направляется официант. Парень изящно разливает вино, сразу удаляясь под тяжелым взглядом брюнета. — Я не пью. — Значит, будешь, — с безразличием в голосе изрекает Сонхун, поднимая бокал за тонкую ножку. — Не противься, это дорогое хорошее вино, — делает короткую паузу. — Не отравлено. Рики пускает нервный смешок, проглатывая чужую циничность комом. — А жаль, — подносит свой бокал к губам, делая небольшой глоток. Алкоголь оказался и вправду хорошим, но расслабиться в такой компании — задача непосильная. Все отталкивает. Сонхун умиротворенно смотрел за тем, как вино тонкой спиралью закручивалось по стенкам, стекая густыми лапками вниз. Он находился в прострации, безучастно закапываясь в мысли о том, куда зайдет их диалог. Сомнений в своих действиях не было, ему это чуждо. Еще ребенком он уже твердо стоял на своем, не умея делиться тем, что по праву принадлежало ему. Если он чего-то желал, то отговорить или сменить вектор интереса было невозможно, будь то дурацкая игрушка или увлечение. Получая желаемое, он крепко хватался, никогда не отпуская, не делясь, не теряя влечения. Такая цепкая одержимость восхищала родителей, которые уже тогда планировали для сына успешное будущее. Но с возрастом безобидные вещи сменялись чем-то более серьезным, например, людьми. И Сонхун хотел только одного. Затянувшуюся тишину первым прервал Рики, протягивая свой телефон парню напротив. На экране был открыт чат. «- Не пытайся избегать, этим ты сделаешь только хуже. В противном случае я начну играть по-грязному». — Что это значит? — вопросительно смотрит, пытаясь унять дрожь вытянутой руки. Не отрываясь от рассматривания жидкости в бокале, Сонхун лениво подпирает голову кулаком. — Это значит, что у тебя не осталось вариантов. Ты в моей ловушке, — с присущей ему гордыней выкладывает все карты на стол. До мурашек приятно наблюдать растущее замешательство на чужом лице, эту плохо скрываемую тревогу и страх. Им он упивается до отказа, питаясь вместо еды и воды. Рики стягивает перчатки, то ли от тепла в помещении, то ли от собственного жара, который идет рука об руку с волнением. Не за себя, за друга. — Почему я должен тебе помогать? Мы никто друг другу, и в придачу к этому я тебя искренне ненавижу, — говорит, откидываясь на спинку стула и заключая руки в замок. — Ты просто ненормальный. — Ненависть… — произносит по слогам, постукивая пальцем по стенке бокала. — Сильное чувство, присущее слабому человеку, который эгоистично выбрал себя и своё горе, наплевав на мораль и принципы. Достаточно драматично, — заключает мысль, резко переводя взгляд на чужие кисти рук. — Ты его уже не носишь? Рики прослеживает за взглядом и непонимающе хмурит брови. — Что? — Кольцо. Раньше ты носил его не снимая. Казалось, что скорее пальца лишишься, чем расстанешься с ним. Так быстро обо всём забыл? — широкая улыбка расплывается на лице, подобно мраку, окутывает и пугает своей неискренностью. Предупреждает, что дальше — тонкий лед. — Интересно получается, в твоих глазах я лгун и предатель, недостойный жизни, но о своих грехах ты решил не распространяться, — и снова душит цепким взглядом, пригвождая к полу цепями стальными. — Совесть не грызет? The past Декабрь 2021 года. В комнате темно и холодно, окна открыты настежь и беспрерывно впускают в помещение морозный воздух, который окутывает меня, одиноко сидящего на кровати в нашей спальне, убитого горем и виной. Я затягиваюсь, глубоко и почти болезненно, жмуря веки от наступающей мигрени. На полу разбросана одежда, поломанные вещи, которые я сметал со всех поверхностей в жалкой агонии, разбито зеркало, осколки которого изрезали мне костяшки на руках. Но я не чувствую физической боли, она мне теперь чужда. В дальнем углу работает телевизор, на минимальной громкости оповещая о новостях сегодняшнего (проклятого) дня. Молодая девушка с идеально поставленной речью зачитывает статью о критическом уровне рождаемости в стране и увядающей демографии. Закончив один блок, она переходит к следующему, сменяя темы в строго прописанном порядке. Сгорбившись, я туши окурок о стол, сразу отбрасывая его в сторону. Из-за холода тело немеет, поэтому малейшее движение дается мне с трудом. Я отрешенно плетусь к подоконнику, на котором оставил пачку сигарет. Ожидаемо, она пуста. Поднимаю глаза, гипнотизирую тугую ночь, темные улицы и тусклые фонари, которые ни черта не освещают. В плавном темпе город засыпает снегом, который мелкой крошкой опадает на лысые деревья в парке. Тихо и мрачно. Бездушно. Зимой всегда кто-то умирает, это закономерность. Слышу голос диктора, который со сталью в голосе оповещает население о случившейся трагедии сегодня в полдень. Чувствую, как по новой накатывает злость, а за ней бежит, рвется, спотыкается сожаление, машет белой тряпкой и подыхает, как жалкое непотребье в моей голове. Изнемогаю. «Ужасная трагедия произошла сегодня днём в одном из жилых районов нашего города. Из окна многоэтажного дома выпала и разбилась насмерть 18-летняя девушка. Правоохранительные органы и следственно-оперативная группа работают на месте…» На негнущихся ногах подхожу к горящему экрану, который продолжает транслировать кадры с места событий. Смотрю, промаргиваюсь, глотаю воздух ртом, продолжаю дышать и ненавижу себя за это. На экран выводят фото погибшей. Школьное фото, сделанное для нашего выпускного альбома. В тот день она была такой нарядной. Мы шли вместе домой, я ворчал, что на ней слишком много макияжа, который скрывает безупречную красоту лица. Она звонко смеялась, держа меня за руку. Крепко. Так, как никто не держит. Со всей имеющейся нежностью. Размытые воспоминания о нашей поездке на Кёнпхо тусклыми кадрами перематываются на желтой пленке. Тогда мы обручились. Мокрые, с солью в волосах и ожогах на коже, лежали на песке и думали, что вечность у нас в ладонях. Мы держали её, властно планируя совместное будущее, которому не было шанса сбыться. Твоя зависимость тянулась чёрной лентой по пятам, наматывая новую петлю вокруг тонкой шеи. Но ты улыбалась. Ты всегда улыбалась, даже когда теряла контроль над своим телом и бредовым рассудком. Ты хотела умереть. Я исполнял твою прихоть, слепо веря, что мы выберемся. Но теперь мы на разных уровнях. Ты глубоко под землей, Я — ещё глубже. Воспоминания остервенело впиваются острыми когтями мне в голову, разрывая мягкие ткани на лоскуты. Смотрю, промаргиваюсь, все так же дышу и понимаю, что моя Соми больше никогда не вернётся в эту квартиру. Она навсегда останется в этой новости, в школьной фотографии и в моей памяти. Опускаюсь на колени, склоняю голову и вою ранено, боясь своих собственных мыслей и себя. Глаза застилают слезы, которые предатели на моем лице, вырываются наружу кривыми ручьями, царапают, отравляют воздух. Кричу, хватаюсь за голову, молюсь Богу забрать меня к ней, потому что раздельно — бессмысленно. Иду трещинами, словно гипсовая фигура, которую мастер возненавидел и решил уничтожить собственными руками. Серебряное кольцо с твоим инициалом на внутренней поверхности прожигает кожу, въедается, стягивает. Я весь в боли, в груди мясорубка, тени — привидение. В ушах твой крик как мантра, как самая искренняя молитва, как грех. Жалко валюсь на пол, подтягиваю ноги, закрываю глаза и дышу. Слушаю тишину, внимаю каждому её слову, не пререкаюсь. Сознание покидает моё пустое тело, оставляет лежать клубком в неживой квартире, обещает вернуться наутро и добить, потому что заслужил. Я повинуюсь, потому что знаю. Не справился. The return — При чем здесь смерть Соми? — слова даются ему тяжело, мысли о прошлом выводят из равновесия, поэтому приходится избегать. — Как думаешь, Сону знает правду? — уже без былой ехидности спрашивает. «Это был несчастный случай, ты же не виноват». Как током прошибает голову одна только мысль, что информация попадет не в те руки. С ненавистью к себе он справляется уже который год, но с осуждением в глазах Кима он умрет. — О какой правде ты говоришь? — голос дрожит. — О той, в которой ты покупал своей подружке наркоту, пока она вовсе не лишилась рассудка, а после и жизни, — без сожаления выплевывает факты, которые известны только им обоим. — Как же так вышло, что тебя это не коснулось? По спине пробежал мороз. Глаза стеклянные, в испуге глядят перед собой. В пустоту. Лицо немеет, отбирая способность говорить. Сонхун выпрямляется, наклоняясь вперёд. — Ты не в тюрьме только потому, что я очень сильно люблю человека, для которого твоя жизнь что-то значит, — вполголоса, чтобы было слышно только им. — Он поверил в мною выдуманную версию, где ты случайно оказался рядом, а девочка уж слишком неуклюжая, взяла и выпала из окна. Жалость неописуемая, правда? — добивает каждым словом, нисколько не заботясь о чужом горе, потому что безучастных здесь нет. — Признаюсь, следователей убедить на словах не получилось, но когда это было проблемой? — приподнимает брови в циничном удивлении, вновь откидываясь назад. Смотрит, анализирует эмоции на чужом лице, видит шок и непринятие, пелена не спадает с глаз ни на секунду. Парень допускает мысль, что его не слышат. Напротив бурная река разливается, сбивает с ног, утягивает за собой на скользкие камни, топит. Рики не замечает, как по щекам стекает влага. Лицо не выражает ничего, кроме густой печали, что поселилась давно, удачно скрываемая незрелой серьезностью. Жалеешь себя, находишь бесконечное количество оправданий, вымаливаешь прощение, гнёшься под весом боли, страдаешь. Продолжаешь дышать. А они… «Живут, блуждают, изнашиваются, стареют с этим барахлом и умирают, понимая, что ошибались». — Вернемся к моей просьбе, — будничным голосом разбавляет сгустившуюся ауру над их столиком. — Ты должен достать мне их. Фотографиями, файлами, хоть презентацию сделай. Они должны быть у меня, — прикрывает глаза, устало надавливая на них пальцами. — Время до завтра, и оно, — поднимает вверх руку с дорогими часами, — уже пошло. Не подведи, друг. Сонхун встает и уходит, оставляя разбитое тело позади. Ему плевать на чужие проблемы. Люди сами виновники своих страданий, кто он такой, чтобы вмешиваться. Один раз помог, до сих пор считая, что это было ошибкой. Власть — подлая штука, ведь за каждую услугу изымает двойную оплату, помечая корявыми столбиками дни, когда от твоей человечности не останется и следа.

☽

Первые учебные дни после каникул даются как нельзя тяжело. Ранние подъемы, сонные сборы и безвкусный завтрак, который съедают впопыхах, чтобы не опоздать на занятия. Скучные лекции тянутся долго, а спокойный голос преподавателя убаюкивает лучше любой колыбельной. Парта становится самой мягкой подушкой, после лежания на которой остаются помятые следы на лице. Укладка распалась, пышные завитки распустились плавными волнами, спадающими на лицо. Одежда неприятно липнет к телу, потому что погода уходит от утреннего холода к дневному солнцепеку, прожигая теплое пальто нещадно. Только переступив порог квартиры, устало выдыхают, сбрасывая с плеч верхнюю одежду и тяжелую сумку с конспектами по истории искусств. Сону оседает на пол, начиная лениво расшнуровывать свои кеды. До коридора доносится запах печеной курицы, которую заботливая Елена поставила в духовку полчаса назад. Тихо и спокойно, почти уютно. Дом — это пристанище, в котором можно свободно дышать, снимая всевозможные утяжки с холодного лица. Это то место, где ты ощущаешь безопасность и покой, настолько ценный и необходимый сейчас. В эту минуту. Всегда. Парень проходит в свою спальню, желая поскорее завалиться на мягкую постель и пробыть в ней до самого вечера, пока не получит нагоняй от домработницы за грязную одежду и поздний обед. Грузно упав на одеяло, Сону раскидывает конечности в стороны, ощущая мышечную боль в пояснице. Нужно вернуть тренировки в зале, иначе спина развалится уже к 25 годам. Делая глубокий вдох, он ощущает привычный запах хвои, которым до кончиков волос пропах его единственный друг. В ленивой дрёме он промаргивается, осматривая комнату на наличие чужих вещей, но их там нет. — Елена, — устало зовет, приподнимаясь и принимая сидячее положение. В проёме появляется женщина, которая держит в руках вымытую тарелку, до блеска натертую полотенцем. Она вопросительно мычит, заглядывая в комнату. — Рики приходил? — как-то растерянно спрашивает, явно чувствуя легкую обиду за то, что не предупредил о своём визите. — Да, ходил, что-то искал в зале… — сразу замолкает, осознав, что сболтнула лишнего. — Ой, я не помню точно, — неуверенно тараторит, зачем-то начав проверять дверную ручку на наличие разводов. Выглядит загнанно и напряженно, что не присуще ей от слова совсем. — Не ври мне, — сузив глаза в недоверчивом прищуре, Сону поднимается с постели и подходит ближе, заглядывая в раскрасневшееся лицо. — Почему он ничего не сказал? Женщина поднимает глаза на парня, поджимая губы в узкую линию. — Он просил ничего не рассказывать, да и выглядел каким-то напуганным что ли, сильно спешил, — вспоминает Елена, продолжая смущенно. — Могу ошибаться, но он что-то фотографировал. Я не видела, что именно, потому что дверь в комнату была заперта. А когда уходил, сказал ничего тебе не говорить, мол, это не важно. Сону в удивлении округляет глаза, ничего не понимая. Это совершенно не похоже на Рики. У них никогда не было секретов друг от друга. Он никогда не приходил без предупреждения, тем более если Кима не было дома. Даже если было что-то срочное, всегда звонил, вываливая всё как есть, без лжи. Что всё это значит? Тревога окутывает ясный ум, закрадываясь в сердце липкой горечью, что парализует. Обида накладывается на неприятные мысли, говорящие о том, что у Рики могли возникнуть какие-то проблемы. И если он решил о них молчать, значит, всё очень серьезно. Это добивает. Отшатываясь, Сону тянется к телефону в кармане, но замирает, обдумывая. — Как давно он приходил? — Часа два назад, кажется. Вы поссорились? — аккуратно интересуется Елена. Парень перед ней выглядит удрученно. В это время у них обоих были занятия, которые ни один из них не пропускает. Ким достаёт мобильник и сразу проверяет чат с Рики, замечая, что тот находится в сети, но утренние сообщения, как и прежде, остаются непрочитанными. Укол недоверия впивается в грудь, вызывая дрожь в пальцах рук. Все кажется ему подозрительным, неправильным, до абсурда странным. Мысли роются, перебирая варианты дальнейших действий. Стоит ли прямо спросить? Получит ли он тот ответ, который является правдой? Если от него что-то скрывают, значит, в этом есть необходимость? Может, лучше повременить? Позже ему и так все расскажут, а сейчас есть вероятность напороться на неприятности или ложь. В любом случае Рики ничего не делает просто так, и если на данный момент он не хочет о чем-то распространяться, значит, так нужно. Сону уважает любое решение этого человека, поэтому стерпит даже неприятное чувство чужой тайны. Все решится, нужно просто ждать.