«Toto corde»: всем сердцем

«Жизнь коротка, искусство вечно, случай скоропреходящ, опыт обманчив, суждение трудно».

Гиппократ

Огни ночного мегаполиса пожирают улицы, слепя глаза водителям, которые спешат вернуться домой. Улицы полны машин и людей — сплошной муравейник из черных силуэтов и широких зонтов, снующих то тут, то там в вечерней суматохе. Как назло, не прекращается холодный дождь. Желая смыть человеческое безумие этого вечера, он остервенело бьется в лобовое стекло, вынуждая дворники работать с максимальной частотой. Неприятный скрип раздражает слух, и Сону надевает наушники, включая полюбившийся трек Энди Уильямса. «Дорогое сердце, хочу, чтобы ты был здесь, чтобы согреть эту ночь». «Дорогое сердце» в аранжировке Генри Манчини звучит полно и чувственно, закрадываясь в душу меланхолией. Таксист паркуется возле высокого здания, с виду напоминающего дорогой клуб с ярко светящейся вывеской «NEXUS». Архитектурные детали фасада выделяются красной подсветкой, заметной издалека. Над линией крыши вестибюля установлены скульптуры древнегреческих богинь, создающие эффект покровительства и тайны. К парадному входу ведет массивная лестница из черного гранита. У ее подножия, по обе стороны, восседают грифоны — словно стражи, чей холодный взгляд хранит покой этого места. Сквозь прозрачные стекла виднеется холл, утопающий в полумраке, в котором не затерялось ни одной души. Сону поспешно покидает салон авто, вежливо попрощавшись с водителем. Разница температур впивается в кожу мелкими мурашками, и парень расправляет лацканы черного пальто, притягивая их к горлу и кутаясь. Выбор свитера еще никогда не был таким удачным. Быстро преодолев лестницу, Ким толкает тяжелые двери здания и тотчас улавливает тонкий аромат кофе и сандала — ноты плотно забиваются в нос. На ресепшене стоит молодая девушка. Белые пышные кудри прикрывают лицо и глубокие карие глаза. Приталенная белая рубашка подчеркивает излишнюю худобу тела, а широкие штанины синих брюк открывают вид на тонкие щиколотки, переходящие в узкую стопу на высокой шпильке. Сону ловит чужой взгляд, не торопясь пересекая просторный холл в направлении стойки. Формальная улыбка уже выставлена на показ, демонстрируя внимание и заинтересованность гостю, который искренне не понимает, куда попал и где ему найти Хисына. Пару дней назад друг бережно протянул ему приглашение на эту встречу, умоляя не передумать и все-таки прийти. По словам старшего, здесь собираются главы крупнейших компаний страны — от владельцев недвижимости до политиков и госслужащих. Хисын организовывает такие мероприятия не просто так, а чтобы собрать информацию и завести полезные знакомства, которые в дальнейшем помогут его отцу продвинуться по службе. Но у медали две стороны: как только родитель сдаст позиции, Хисын тут же займет его место, руша старые порядки и вводя свои. Ему не плевать на старика, но уважения к отцу он не испытывает, прекрасно зная, какими делами тот занимается который год. Коррупция — лишь капля в море. Девушка не сводит с Кима глаз, гипнотизируя его пристально и внимательно. От такого взгляда становится не по себе — будто ты экспонат в музее, лишенный души и права голоса. Лишь подойдя вплотную, темные глаза опускаются на лист приглашенных гостей, бегло перечитывая знакомые фамилии. — Добрый вечер. — Девушка вежливо кланяется, тут же поправляя непослушные локоны тонкими пальцами. — Могу я взглянуть на ваше приглашение? Сону тянется в карман пальто, выуживая аккуратно сложенный вдвое черный листок, который протягивает девушке. Та быстро вчитывается в текст, сразу переходя к своему списку. Ее указательный палец скользит по таблице, замирая на нужной строке. — Вам на последний этаж, вон в той стороне. — Ладонь указывает на крутую лестницу слева. — Три лифта. Когда подниметесь, идите прямо по коридору, там будут двери в главный зал. Одежду можете отдать мне. Пытаясь запомнить маршрут, который уже раз десять перемешался в голове, Ким отдает пальто девушке и неуверенно направляется к ступеням. Интерьер здесь и правда удивительный — притягивает взгляд своей дороговизной и вычурностью. Красные стены контрастируют с белоснежным потолком, на котором застыла витиеватая лепнина с позолотой. На каждом этаже висят массивные люстры из немыслимого количества прозрачных камней. Своими острыми гранями они переливаются и бросают блики на глянцевый пол. Вдоль длинных коридоров расстелены бежевые ковры с коротким ворсом. Рисунок на них — белый, узорчатый. Выйдя из лифта на последнем этаже, Сону вглядывается в темноту, уходящую в конец коридора. На всех других этажах освещение было нормальным. Поразмыслив пару минут, Ким все же начинает идти вглубь, напрягаясь спиной из-за прохлады. Ощущение липкого сквозняка, что резво ползет по загривку и ныряет в ворот свитера, провоцирует мурашки, сбегающие следом за ним. Ни открытых окон, ни форточек, ни тем более лишних дверей глаза не находят. Только монолитные стены и тусклая подсветка на полу. Практически упершись в нужную дверь, парень нерешительно отступает на пару шагов и принимается печатать Хисыну сообщение с просьбой набрать его, как тот освободится. Но сеть по-прежнему не ловит. Стоять и ждать друга здесь — не лучшая идея. Тем более есть вероятность, что парень уже внутри и просто не замечает уведомлений. Прокручивая эту мысль, Сону медленно подходит и давит на тонкую ручку. Она мягко поддается, позволяя одним глазком заглянуть в комнату, где, как ни странно, так же темно и тихо, как в коридоре. Выдох облегчения вырывается из напряженной груди. Ким прикрывает глаза, успокаиваясь. Исследовать помещение получается плохо — везде мрак и тишина. Кое-как подсвечивая путь фонариком телефона, парень замечает черную роспись на желтых стенах. Сону застывает, рассматривая тонкие линии, острыми кончиками переплетающиеся в несуразные путаницы, словно нитяные вихри. Хаотично развешанные картины притягивают внимательный взгляд. Традиционное китайское искусство няньхуа пестрит яркими красками, вызывая у наблюдателя двоякое чувство. С полотен смотрят божества в грозных масках и многозначных костюмах. Также присутствуют символы животных, особенно тигры и рыбы. В этом художестве значение имеет каждая деталь: цвет красок, положение объекта на листе, количество узоров на одежде, пора года и, конечно, сами персонажи. Сону погружается в изучение техники нанесения рисунка, вспоминая, что раньше это делали с помощью штампа. Но на этих картинах линии более тонкие и живые, а бумага полупрозрачная, желтоватая — точно такую он покупал в Токио для работы акварелью и тушью. Что еще удивительнее — состояние картин. Золотой век няньхуа пришелся на 1368 год и продлился до основания Китайской Народной Республики, следовательно, этим полотнам не меньше шестисот лет. Но насыщенность цветов, добытых исключительно из натуральных материалов, и тончайшая рисовая бумага — в прекрасном состоянии. Вся комната напоминает чью-то личную коллекцию, которую тщательно оберегают. Ким смеет предположить, что свет здесь никогда и не включали, чтобы лучи не попадали на ценные полотна. Со стороны двери послышался шорох, а затем быстрые шаги, которые становились все ближе. Не гася фонарик, Ким осторожно ушел вглубь комнаты, остановившись напротив картины с изображением бога, изгоняющего черта. Громкий щелчок впился в ухо, впуская тонкую дорожку тусклого света на пол. Высокий силуэт мужчины стоял неподвижно, все так же держась ладонью за дверную ручку. Сону спиной чувствовал чужой взгляд, не спускавший с него наблюдения ни на секунду. Это ощущалось словно стоять под прицелом, в мольбе пересчитывать цифры, дожидаясь, когда палач смилостивится и пустит пулю в затылок. Холодные мурашки табунами скачут по хребту, физически ощущаясь мелкими иглами. Рука, держащая телефон, предательски дрожит, искажая свечение на стене и выдавая страх парня. Обернуться и встретиться лицом к лицу с человеком, чье присутствие заставляет воздух сжаться и лечь тяжелым пластом на плечи, подкашивая ноги, а сердце — бешено биться, тереться о стенки, вызывая жжение и зуд в груди, — кажется Сону действием непосильным. Он все так же смотрит перед собой, прислушиваясь к чужим движениям. За спиной — медленные, аккуратные, тихие шаги, тянущие за собой тугое молчание, словно к нему крадется дикая кошка, желающая вспороть брюхо добыче. Максимально сократив расстояние, мужчина замирает, утыкаясь дыханием в оголенный затылок, точно жаром опаляя тонкую кожу шеи. Сону готов поклясться, что в это мгновение чувствует мороз на открытых участках тела. Плоть будто горит, покрываясь капельками холодного пота. Сделать малейшее движение невозможно: ноги словно приросли к полу, руки окаменели. Адреналин овладел телом, обострив органы чувств. В нос проникает воздух с примесью уличной прохлады и ладана. Этот аромат забивается глубоко в альвеолы, выпадая мелкой крошкой в осадок. Сладко, сыро, влажно, обволакивающе и мертво. Сону не чувствует рядом человека. Только запах. Пустая оболочка с намеком на жизнь, всем существом кричащая о ранней смерти. Лучше уж труп, чем так. Над ухом раздается хриплый голос: — Это самая старая картина здесь. Хватило секунды, чтобы сердце издало пораженный стук, замолкая в немом волнении и наполняясь горячей кровью до отказа. Слишком близко. Слишком жарко и тяжело. Безумно тяжело стоять вот так, спиной к незнакомцу, и не падать. Потому что ноги подкашиваются под пристальным взглядом, скользящим куда-то по скуле, задерживаясь на янтарном мёде зрачков. Дрейфует меж светлых бровей и тонких морщинок на лбу, спускается ниже, к кончику носа и ямочке на верхней губе. Тонет. Сону нервно сглатывает, перед тем как повернуться на какие-то жалкие сантиметры в сторону чужого профиля. Холодный свет неровно падал на лицо, чьи черты можно было бы с остервенением художника-виртуоза запечатлеть на самом дорогом полотне, какое нашлось бы у Кима в мастерской. Черные как смоль волосы были убраны назад, выбиваясь и ниспадая тонкими прядями на лоб, который переходил в темные густые брови. Под ними, глубоко в глазницах, восседали карие глаза миндалевидной формы с тяжелыми веками. Они смотрели на картину с усталым упоением. Ниже располагался тонкий, с высокой спинкой и острым кончиком нос. Взгляд привлекали четко очерченные, с плавными линиями и легкой припухлостью губы. Замерев на них дольше нужного, Сону смог рассмотреть небольшой шрамик под нижней губой — точно такой же, как у него. — Интересуешься искусством? — неожиданный вопрос застал врасплох. Ким нерешительно опустил вытянутую руку с телефоном, перемещая свет на пол. — Живописью. Я рисую. — Емко и сухо, чтобы не показаться навязчивым парнем, впечатленным этими картинами. За спиной послышался тихий смешок. — Гохуа тоже рисуешь? Теперь Ким точно уверен: эта коллекция принадлежит мужчине позади. От этой мысли становится не по себе — позволить себе такое роскошество в виде десятков исторических подлинников может далеко не каждый, уж точно не обычный рабочий человек, как его семья. Вопросов становится все больше, как и опаски. Выждав долгую паузу, Сону все же решается ответить: — Это был один из первых стилей, которым я овладел. — Стараясь звучать тише, парень переходит на полушепот, будто их могут услышать. В ответ — лишь молчание и шаги в сторону. Неожиданно чужая ладонь ложится на ту, что держит единственный источник света, после чего медленно поднимает ее вверх, приближая к лику божества на полотне. От такого близкого контакта Сону теряется, чувствуя, как потеют ладони и краснеет лицо. Благо свет сейчас направлен не на него, так что оправдывать смущение не придется. Руку держат крепко, но с присущей аккуратностью, без напора. — Знаешь, какая деталь в этих картинах самая важная? — с сомнением спрашивает мужчина, не отводя глаз от изображения. — Настолько, что её доверяют только самому опытному мастеру в мастерской. Сону задумывается, пытаясь вспомнить лекции и фильмы о китайской культуре и символизме, которые он поглощал вместо пищи перед зачетом. На ум приходит основное предназначение этих картин — служить оберегом для дома. Чем ярче и страшнее персонаж, тем лучше он отпугивает нечисть. Еще он вспоминает, что картины могли быть и жалобными, если в доме случалось горе. Но ничего о ключевом элементе композиции не знает. Кажется, будто упустил самое главное, лежащее на поверхности. Мужчина, явно недовольный затянувшейся тишиной, плавно переводит взгляд на Кима, вглядываясь в потерянное лицо. — Зрачки. — Прерывает поток чужих мыслей. — Что? — непонимающе моргает Ким, осознавая, что все это время не смыкал глаз, а просто тупил в одну точку. Незнакомец вновь смотрит на картину. — Было поверье: если неправильно или не вовремя поставить точку в глазу, дух не защитит дом, а навлечет беду. — Переводит взгляд на Сону. — «Точка, оживляющая глаз». С холодной серьезностью смотрит в глаза напротив, выискивая что-то, известное лишь ему. От такого пристального взгляда хочется вжаться в стену, уменьшиться или исчезнуть. Мороз пронзает до нитки, облизывая сухие щеки зябкой моросью. Там, где должно огнем гореть, снега поселились. Кружат в потоке ветра колкими снежинками, оседая на органы и кости, умертвляют не родившиеся чувства в зачатке. Раскалывают острыми ледорубами комковатые валуны из людского тепла, оставляя после себя дребезги. Двери давно заколочены, звенят замками ржавыми и цепями длинными, сплетшимися в тугие узлы, словно монолит. Бейся, кричи, зови, умоляй — тишина задушит. Сону выдерживает пытку, нервно сглатывая. Дышит глубоко, словно кислород стал пустым, как вакуум. Смотрит и корит себя, потому что в эту секунду кажется: отвести взгляд — себя обесточить. Его тянет сильно и безрассудно. Совершенно беспочвенно, будто он обезумел по этим глазам, что жгут костры внутри его сердца, вызывая горечь на языке черным пеплом. Касание ощущается таким правильным и желанным, будто его руки были созданы для него. Будто все живое в нем ждало именно этого человека, отзываясь послушно и безотказно. В мыслях беспорядок. Чужой мороз распугал всех паучков, забившихся по углам в ожидании опасности. Лески рвутся одна за другой, лишая Кима какой-либо ясности. Кажется, он сошел с ума. Только сейчас Ким ощущает металлический вкус во рту, осознавая: от переизбытка чувств он совсем не контролировал дурную привычку. На бледных губах выступает кровь. Пара карих глаз с интересом наблюдает, как парень свободной рукой стирает каплю алой жидкости, размазывая по щеке. Аккуратный мазок, словно набросок акварелью на белом листе. Мысли больного человека. — Извините. — Со смущением опускает глаза, глядя на бурую корку на коже. В ответ мужчина вопросительно изгибает бровь, слегка наклоняясь вперед. — Нет. — Широкая ладонь отпускает руку Кима и в то же мгновение оказывается у его подбородка. Тонкие пальцы нежно касаются горячей кожи, поглаживая. Расстояние исчезает, растоптанное без спроса. — Я тебя никогда не прощу. — Шепчет в самые губы, даря ядовитую близость, от которой хочется еще. В широких зрачках затухает только родившееся безумие. Пальцы сильнее сжимают подбородок. — Почему? — Смотрит загнанным щенком, боясь услышать слова, что ранят и оставят глубокую полость. Он из этих полостей весь соткан. — Потому что смотришь так, будто не можешь без меня жить. — Тянет руку к щеке, собирая жар с чужого лица по крупицам. — Но я знаю: моё присутствие тебя душит. Слова горькой правдой ложатся на слабую грудь, что так тянется навстречу вековым снегам и толстым льдам. Вот бы упасть на них, улечься хрупким тельцем, зарыться в этой мерзлоте и отдать все тепло. Только так сможет спокойно дышать, без тревоги. Сам в огне погибает. От стен эхом отбивается последняя порванная струна: — Не приходи ко мне. Прости. Мужчина отстраняется, затем отворачивается, шагая к двери. Больше взглядом не ласкает. Уходит. Проходит мимо, без касаний забирая тепло и что-то еще. Что-то важное и единое, первоначальное, незаменимое. Уже ребра болят — завтра потеряются кости. И взамен ничего не получишь, потому что правил здесь всего три: «Не смотри» «Не плачь» «Не люби» Он уносит слова, эмоции и воздух. Похищает, чтобы прийти и взять еще. Но в конечном счете — ломает. Комната сквозит пустотой. Минуты тянутся мягким воском, стекая на пол безобразными каплями и тотчас застывая. Поток сознания уносит в самые далекие дебри, где гордыня сражается с унижением и просьбами остаться. Это ощущается по-настоящему болезненно. Просто глупость. Все, что было, не имеет смысла. Случайная встреча случайных людей, непохожих и таких далеких друг от друга, что расстояние можно измерять в футах, не найдя конца. И чем дальше ты становишься, тем сильнее тянет обратно — словно две полярные частицы в хаосе из молекул. Телефон надоедливо оповещает о входящем звонке, вибрируя рядом на полу. Сону косится на экран: дисплей горит кратким «Хисын». Мгновенно собравшись с мыслями, парень принимает звонок и ставит на громкую, лениво подтягивая мобильный к себе. Из динамиков слышны чужая одышка и приглушенная музыка. — Сону, где тебя носит? — Повышенный тон режет слух. — Я… — Делает короткую паузу, пытаясь вспомнить, где находится. — Я на последнем этаже. Сижу в комнате, полной картин эпохи Хань и Сун. А что? Настроение ни к черту. Хочется просто сидеть на полу и пялиться в стену. Может, о нем все забудут. — Ты в галерее Сонхуна? — С удивлением прилетает в ответ. Хисын куда-то выходит — посторонние звуки пропадают. — Что ты там забыл? Сонхун. Имя такое же красивое, как его носитель. Ворох мурашек колко расползается по телу. Хочется услышать это имя еще раз. Самому произносить нельзя. — Девушка на ресепшене сказала подняться сюда. Здесь нет других комнат, только эта. Теперь он понимает: его появление здесь было ошибкой. Вот так нагло заявиться, зайти в личное хранилище незнакомца, да еще иметь смелость стоять, рассматривая бесценные полотна, будто в музее. Кима пробирает стыд. — Сону, будь там, я сейчас подойду. Никуда не уходи, слышишь? — Быстрые шаги доносятся из динамиков. — И ничего там не трогай, понял? Если бы он знал, что здесь произошло раньше, наверное, убил бы на месте. Ким закрывает глаза, переводя дыхание в спокойный ритм. Он так не хотел проблем. — Хорошо, я жду тебя.

☽

В лифте душно. Ворот свитера неприятно колет шею, прилипая вплотную. Хочется раздеться и лечь на пол, а лучше выйти на улицу, где холодный осенний ветер остудил бы дурную голову до нуля. Ладонь Хисына крепко держит Сону за запястье, не отпуская ни на метр. Выглядит старший удрученно — кажется, из-за ситуации в галерее. На нем темно-синее худи и черные длинные шорты до колен. Густые брови сведены к переносице, подчеркивая глубокие морщины на лбу. Ким ненавидит, когда люди молчат, всем видом показывая, что что-то не так. Заговорить первым — та еще пытка, но чувствовать чужое напряжение рядом кажется невыносимым. Он заглядывает в хмурое лицо, легонько дергая руку, которую держат, и ждет внимания. Задумчивый взгляд находит пару янтарных глаз, что так верно смотрят и просят успокоиться. Без слов. — Ты что-то хочешь сказать? — Как бы непонимающе спрашивает Хисын, замечая чужое смятение. Сону нерешительно кивает, чуть приближаясь к старшему. — У тебя будут проблемы? Вина дерет горло кривыми шипами, с трудом пропуская слова наружу. — Нет. Просто больше не входи ни в какие двери без моего ведома. — На последней фразе голос смягчается. Это не злость, а скорее беспокойство. Он еще совсем ребенок, и ответственность за него в этих стенах лежит на плечах Хисына. Он обещал. Ким лениво облокачивается всем телом на старшего, прижимаясь щекой к его плечу. Так и стоит, прикрыв веки. — Извини меня. — Все, что может сказать. Краткость — сестра таланта. Наконец они доезжают до нужного этажа. Здесь уже не так темно, как на прошлом. В широком коридоре яркая желтая подсветка плавными змейками расползается по периметру белоснежного потолка. Красный ковролин стелется под ноги, смягчая шаги гостей и случайных посетителей. Помещение заполняет приятная джазовая мелодия, приторно льющаяся из встроенных в стены колонок. Хисын по-прежнему ведет Кима за руку, иногда поглядывая в его сторону с беспокойством. Словно убеждается, что тот рядом и в порядке. Подойдя к одной из массивных дверей, старший поворачивается всем корпусом к Сону, чуть расплетая их пальцы. — От меня далеко не отходи, хорошо? — Спрашивает, получая убедительный кивок. — С ребятами познакомлю, думаю, найдете общий язык. Алкоголь не пей, с незнакомцами никуда не уходи. И… — Делает паузу, гулко выдыхая. — К Сонхуну не приближайся. Никаких бесед об искусстве и прочей ерунды, услышал? Сону согласился бы на все, кроме последнего. Тот как ложка дегтя в сахарном сиропе — горчит на языке и отравляет кровь. Кто бы объяснил, по какой причине он должен отдалиться, лишь со стороны смотреть и сердце непослушное успокаивать. Ему плевать на чужие просьбы и запреты — оно по природе эгоист, каких поискать. Нехотя принимая правила игры, голова тяжело опускается в знак согласия. Лучше так, чем вообще не видеть. Дверь перед Кимом открывают. Просторный зал заставлен мягкими диванами и столиками. Приглушенный, мягкий свет освещает лишь многочисленные силуэты, чувствующие себя здесь вальяжно и свободно. Большинство гостей восседают на дорогой кожаной обивке, заняв места возле партнеров. Потоки разговоров эхом долетают до чужих ушей, мигом смешиваясь в бесструктурную какофонию, словно фоновый шум. Появление нового лица нисколько не интересует присутствующих — каждый занят обсуждением многомиллионных акций, хлипкого бизнеса, политики или чего-то совсем личного. Если бы у фразы «не в своей тарелке» было физическое воплощение, Сону стал бы им без вариантов. Все настолько не его, что тело бессознательно отторгает даже воздух. Дышать трудно. Глаза не знают, за что зацепиться, чтобы унять тревогу, растущую в геометрической прогрессии. Единственное, что заземляет, — цепкая хватка на чужом рукаве худи. Будто Хисын единственный настоящий здесь, а остальные — голограмма, системный сбой, мираж, видение. Снуют угрюмыми тенями, пытаясь прибиться к чьей-то компании, завязать диалог, закрепиться. То самое общество, где в одиночку стоять не принято. Сону такое терпеть не может. Его ведут к дальнему столику, у которого собрались так называемые приятели. Первое, что бросается в глаза, — дресс-код, в который он совершенно не вписывается. Костюмы-двойки обтягивают стройные фигуры мужчин, лица пропитаны угрюмой строгостью — словно безликие существа. Заглянуть в чьи-то глаза — напороться на застывший металл. Тошно. Лишь вблизи Сону начинает различать голоса. Молодой парень с аккуратно уложенными черными волосами что-то эмоционально рассказывает, не ограничивая себя в резкой жестикуляции. Его собеседник, явно не испытывающий тех же эмоций, расслабленно сидит напротив, откинувшись на спинку дивана. Время от времени он поправляет тонкую оправу очков — скорее по привычке. Седые волосы небрежно спадают на лоб, прикрывая раскосые глаза. Утомившись от потока чужой речи, он лениво опускает голову на подлокотник, поворачиваясь к приближающейся паре. Внимательный взгляд моментально цепляется за новое лицо, оценивающе пробегает по хрупкой фигуре и тотчас теряет интерес. Хисын подходит первым, сразу плюхаясь рядом с брюнетом. Тот, заметив друга, резко замолкает, непонятливо пялясь то на него, то на Кима, который неловко мнется на месте, не решаясь подойти. — У нас пополнение? — Косится на почти спящего блондина. Сону застывает, врастая ногами в пол. От вопросительного взгляда становится неловко. Повисшую тишину разбивает Хисын: — Смотря о каком именно пополнении речь. — С усмешкой говорит, наливая себе холодный джин. — Сону, садись, чего стоишь. Услышав свое имя, Ким, вновь залившись краской, подходит и садится на край дивана, стараясь держать дистанцию с рядом сидящим парнем, чьи глаза по-прежнему прикрыты. На столике хаотично расставлены бутылки с алкоголем и переполненная пепельница. Сейчас как никогда хочется воды со льдом — иначе мозг начнет вытекать из ушей, словно желе. Хисын замечает состояние друга и тотчас подзывает официанта, прося принести что-то безалкогольное. Прикурив сигарету, он расслабленно выдыхает тонкую струйку дыма, не спуская глаз с младшего. — Сону, это Джей. — Кивает в сторону брюнета, который бегло копается в телефоне. — А это аморфное тело. — Тычет указательным пальцем. — Чонвон. Блондин, почти сопящий себе под нос, лениво поднимает веки и кривится. — Представлять людей — не твой конек, знаешь? — Недовольно бурчит, чуть выпрямляясь. — Итак, — вновь поправляет очки, — ты, значит, Сону? Парень слабо кивает. — Чем занимаешься? Я тебя раньше у нас не замечал. Чонвон подносит к губам стакан с виски, делая небольшой глоток. — Я учусь, пока что. — Голос звучит хриплее обычного: в горле пересохло, дерет после каждого слова. — Живопись. — Уточняет младший. Джей, потеряв интерес к телефону, отбрасывает его на стол, устремляя взгляд на Кима. Смотрит с неприкрытым любопытством, желая детально расспросить обо всем. Среди знакомых Хисына этот — самый разговорчивый. Даже в невменяемом состоянии его речь не искажается, а льется четко и стремительно. От таких быстро устаешь. Подавшись вперед, он с детским азартом заговаривает: — На каком ты курсе? Понимая, что от лишнего внимания не деться, Ким поднимает взгляд, рассматривая внешность брюнета. — На первом. — Совсем тихо. Здесь он самый юный, это очевидно. Две пары удивленных глаз моментально утыкаются в Хисына: дескать, какого черта? Колючая, неловкая тишина расползается по воздуху, заставляя Сону стушеваться. Все ждут объяснений. Хисын, абсолютно не чувствуя повисшего напряжения, опустошает стакан с обжигающей жидкостью и принимается наполнять снова. — Ли, дай комментарий, иначе я поверю, что ты чокнулся. — В полном недоумении просит Чонвон, то и дело поглядывая на Джея, чья рука так и застыла с зажигалкой. — Он одногруппник моего брата. — Сухо отвечает, откидываясь на спинку дивана. — Именно из-за него мы и познакомились. В памяти всплывает тот день, когда старший застал Кима в раздевалке — заплаканного, разбитого. Столько боли в чужих глазах он никогда не встречал. Но что-то в этом парне кричало: стержень его так просто не сломить. В нем много силы, которая не омрачена жестокостью, а напротив — соткана из милосердия и доброты. Такие люди не падают, а лишь принимают удобную позицию, чтобы подняться и затмить чужие кривобокие души. Пусть не сразу и не так решительно, но уроки жизни у них значимые и с четким результатом. В Хисыне он вызывает восхищение и неопределимое желание находиться рядом, чтобы направлять. Выплывая из воспоминаний, Ли продолжает: — А еще у него талант к рисованию. Все жду, когда его картины будут висеть у меня дома. — С гордостью смотрит на Сону, чьи янтарные глаза сужаются от подступающей улыбки. Искренняя похвала ценнее любых преподавательских отметок. К их столику наконец приносят холодный сок, и младший без промедления выпивает его. Температура тела понижается, заставляя Кима с удовольствием выдохнуть. Сознание проясняется. Проследив за чужим умиротворением, Джей сходу вторгается с вопросом, который лучше бы остался неозвученным: — А ты знаком с нашим Вэньжи? Заискивающая ухмылка расползается на молодом лице. Услышав вопрос, Хисын моментально напрягается, исподлобья глядя на друга, который не может удержать язык в покое хотя бы пять минут. Сону непонимающе смотрит в ответ — явно не догоняя, о ком речь. — Ну, Вэньжи — это наш Сонхун. — Быстро объясняет Джей, хватая телефон в поисках чего-то. Спустя секунды он протягивает его Киму, вкладывая в руки. На экране — фото картинной галереи, стены которой увешаны подлинниками, полотна измазаны красками под толстыми стеклами. Знающему человеку дух захватывает от увиденного. Хочется рассмотреть каждую, не жалея времени, всматриваясь в многозначные сюжеты, текстуры, техники, цвета. Это не просто искусство — это история. То, к чему хочется приблизиться в своих работах хотя бы на шаг, на жалкий эскиз или мазок. Заметив тихий восторг на лице младшего, Джей довольно хмыкает, игнорируя испепеляющий взгляд рядом. Хисын выжидает добрых пару минут, прежде чем вырвать телефон из рук Кима и отбросить в сторону. Лицо по-прежнему непроницаемо, лишь резкие движения выдают натянутые нервы и плохо скрываемое недовольство. Парни знают: мобильный мог оказаться на улице, если бы не присутствие Кима и его интерес к искусству. Такие, как Сону, слишком остро чувствуют смену настроений и напряжение, исходящее от человека. Достаточно взгляда, чтобы понять — не все в порядке. Темные глаза искажают ясность, наматывая только родившуюся радость на тугую шестерню. Душат, отталкивают, пугают, а покой отбирают грубыми руками с целью не навредить — уберечь. Резко сменившаяся атмосфера становится заметна и остальным, потому Чонвон решает разбавить молчание разговором о работе. — Кстати, Ли, как там продвигается дело с участком для моего здания? — Как можно спокойнее интересуется блондин, бегло поглядывая на растерянного Джея. — Завтра отец подпишет бумаги, можешь праздновать. — Рука вновь тянется к наполовину полному стакану с джином. Услышав положительный ответ, Чонвон подносит свой стакан к чужому, легонько чокаясь — дескать, за удачную сделку. Оба пьют в тишине. В вязком молчании Сону начинает отчетливее слышать музыку. Одна монотонная мелодия сменяется другой, стремительно заражая сознание сонливостью. Ощутив тяжесть в голове, он откидывает её назад, умостив на мягкой спинке дивана. Глаза гипнотизируют черный потолок, на котором мерцает множество лампочек, словно звезды в ночном небе. Мозг начинает придумывать новые созвездия из искусственных источников света, вырисовывая тонкие соединения между ними. Спустя десять минут в помещении становится слишком людно. Это ощущается по значительно прибавившемуся шуму: громкие разговоры, быстрые шаги, то отдаляющиеся, то приближающиеся. Веки будто под натиском опускаются, лишая взор ярких лампочек. Тело утягивает в липкую дрему, пропускающую лишь отголоски чужих дискуссий и бесед. Хочется домой. Подальше от всех этих искусственных тел, чьи души кажутся ему издевкой над моралью. И нет, он не считает присутствующих плохими людьми, напротив — такой жизни Сону мог бы позавидовать. Но это не для него. В осознанном возрасте важно четко разграничить, где твое, а где чужое, и Ким этому учится. Если упустить момент, уже никогда не найдешь свое место, то, что тебе предназначено. Находясь на грани между сном и реальностью, от внимания ускользает подозрительная тишина и присутствие только что пришедшего гостя. Мрачная тень блуждает незаметно и тихо, точно подкрадываясь к цели. Будучи владельцем и завсегдатаем этого места, встретить колкую меланхолию бледного лица удавалось не каждому. Широкие ладони опускаются по обе стороны от мирно дремлющего лица, ощутимо прогибая обивку. Никаких признаков жизни не следует. Широкие зрачки плавно блуждают по хрупкому, уязвимому умиротворению. Словно явь потеряла краски и стала неинтересна для маленького человека, чьи ресницы подрагивают с каждым вдохом. Голову посещает мысль: только коснись — и видение разлетится на мелкие осколки, оставляя подлую пустоту в наказание за грех. «Не лишай жизни любимого, когда в душе своей носишь прекрасное, чем называешь его в момент откровения и слабости. И если не пропащая душа твоя — молись за него». Сухие губы шепчут: — Будь ты картиной — я бы сжег это полотно. — Пальцами поправляет лохматые рыжие волосы, рассыпавшиеся в небрежном совершенстве. — А потом страдал бы, как обезумевший, как нечеловек. Почувствовав чужое прикосновение, Сону неспешно прильнул к холодной руке, все еще упиравшейся в изголовье. Горячее дыхание проникало сквозь кожу, стирая привычную грубость. Контраст температур создавал незримое притяжение, перед которым меркли любые полюса. Множество следов сплеталось в прочные путы, нерушимые даже самой страшной силой. Страх был предан. Морозный запах проникал в легкие, напрочь выбивая из них воздух. Снег плотно оседал в сердце, тотчас плавясь и разлетаясь паром. Надкостница звонко трещала, надламываясь. Все в душе кричало: сегодня был подписан вечный договор, заключающий сердце в комнате, полной искусства. И не разорвать бумаги ветхие, иначе зверь погибнет следом за своим хозяином. Строго писаная догма.