«Toto corde»: всем сердцем

«Надежда — это не уверенность, что что-то хорошо кончится. Это убежденность, что что-то имеет смысл, независимо от того, чем оно кончится».

Вацлав Гавел

Сентябрь 2020 г. Стокгольм, Швеция. В университетском туалете холодно и сыро. Одинокая закрытая кабинка скрывает парня, который сидит на крышке унитаза и зажимает носовым платком ноздрю, из которой не прекращаясь идет кровь. На щеке расплылся синяк, с каждой минутой становясь темнее и больше. Перед глазами застыл образ обидчика. Ли Дживон, однокурсник Сону, не даёт ему покоя с первого дня в стенах учебного заведения. Всё началось с безобидного стёба, случайных приставаний где-нибудь за углом, глупых обзывательств и намёков на то, что Ким ему не безразличен. Но простое ребячество переросло в открытую атаку, и распускать руки стали наглее, чаще, навязчивее. Во избежание конфликтов Сону стал тенью, блеклым пятном, перемещаясь по коридорам шустро, желательно вместе с толпой студентов, чтобы оставаться незамеченным. Такая тактика продержалась пару недель — до злополучного дня, когда его заперли в подсобном помещении и начали раздевать. Где Сону нашёл силы оттолкнуть и ударить по лицу этого придурка, а после выбежать, впопыхах застёгивая пуговицы на рубашке, известно только Богу. После этой ситуации от него отстали, но мнимое затишье оборвалось сегодня в учебном кабинете прямым ударом в нос, а после — и в скулу. Удерживая равновесие, Ким пятился назад, пытаясь найти опору в виде стены, но, к счастью, наткнулся на Рики, который по чистой случайности вернулся в класс за тетрадью. Таким Сону его никогда не видел: взгляд, полный ярости и агрессии, кулаки, сжатые до побеления, лицо жесткое, кричащее о готовности уничтожить, отомстить за насилие в сторону друга, чью боль не выносил даже в собственных мыслях. Глаза бегали от покалеченного лица любимого человека к высокому смуглому парню, который стоял уверенно, скалясь подобно зверю. Рики хватило секунды, чтобы сократить расстояние до минимума и нанести удар в челюсть, вымещая всю злость и тревогу, застывшую под рёбрами. Он знал, что пугает, становится подобен чужому насилию, поглощает и отдаёт втройне, запоминает. Чтобы после таких, как Дживон, не подпускать даже на милю. Рики хватает Дживона за воротник пиджака, встряхивает как куклу, с огнём в зрачках наблюдая испуг и дезориентацию на противном лице. Видит, как гниль сочится из чужого тела, как слетает маска, представая перед ним в откровении диком. Но раскаяния не находит. Хочется добить, разнести в щепки, наказать за то, что тронул самое ценное, что под запретом для остальных, недосягаемое и важное, выведенное в абсолют понятие «ни для кого». Стиснув зубы, он отбрасывает обмякшее тело, которое валится на пол пластом. Переводит дыхание, пытаясь совладать с эмоциями и включить мозг, который подталкивает его к нужным действиям, а именно, позаботиться о Сону. Тот стоит сзади как вкопанный. Держится рукой за нос, который покраснел и распух, и смотрит на друга то ли испуганно, то ли с горьким сожалением за то, что впутал в неприятности. Корит себя за собственную неудачливость и доброе сердце, которое прощает даже таких пропащих. На белую рубашку стекает алая кровь, в мгновение застывая тёмной коркой. Отказавшись идти в травмпункт во избежание слухов и новых проблем, Сону отправил Рики в аптеку, а сам закрылся в туалете, дожидаясь друга. Было разумнее поехать в больницу и сделать хотя бы рентген, дабы исключить худший исход — перелом носа. Но сейчас Ким настолько напуган, что ехать куда-то кажется ему пыткой. Особенно туда, где куча людей носится в зловонном запахе медикаментов и антисептиков, который вводит в гнетущую апатию даже здорового человека. Глядя на ледяные руки, которые побледнели и покрылись мелкой капиллярной сеткой, он задумывается о правильности своего решения. Он здесь чужой, и всегда им будет. Вдали от семьи, от крови родной. Тянет жалкие попытки построить будущее собственноручно, без чьей-либо помощи. Если бы не Рики, чьё присутствие всегда сопровождало Кима по жизни, он давно бы схлопотал где-нибудь пулю. Потому что у младшего есть стержень, жёсткие принципы, выведенные потом и кровью, чувство собственного достоинства и этот мёртвый лёд в глазах, который не подпускает злых людей близко к сердцу. Сону же ему не ровня — со своими паучками в голове, что тонкие лески плетут в сознании и пугаются холода душевного, с искренностью и преданностью, присущей скорее дворовому псу, с нескончаемой добродетелью и обязательством помочь. Безвозмездно. С безграничной надеждой, что мир взаимен к нему. Хоть иногда. Ломать себя не получается, потому что боли боятся, избегают, храня себя и своё сердце в первозданном виде отчаянно. А такие, как Ли Дживон и ему подобные, будут топтать и смешивать с грязью, упиваясь чужой болью и никчёмностью, будут показывать, кто в этой жизни сильнее, жёстче, бездушнее, на ком милосердие от Бога закончилось, кто поистине зверь. Выплывая из тягучих дум, Ким слышит быстрые шаги, приближающиеся с каждой секундой. Не видит, но знает, что это он. Горький запах рассеивается и заполняет лёгкие, приводя чувства в порядок. В уборную заходит Рики, шурша пакетом с пластырями и мазью, и дышит глубоко и часто. Бежал. Рики стоит весь взмокший, ероша лохматые белые волосы пятернёй. — Сону, выйди, пожалуйста, — ласково просит он, не нарушая хрупкое спокойствие присущей ему настойчивостью. В ответ — молчание. Сону собирается с мыслями, прежде чем начать нежеланный диалог. Дверь кабинки он аккуратно толкает, выходя и морщась от сквозняка. Сону стоит весь бледный, скомканный, с опущенной головой, излучая не привычное тепло, а скорее немое разочарование, плотно осевшее на плечи юного парня. Смотрит в пол, пересчитывая каждый квадратик серого кафеля, нервно заламывает тонкие пальцы и боится поднять взгляд. Боится осуждения. Рики внимательно изучает поникшую фигуру напротив, подмечая, что все остальные части тела без ушибов. Специально бил по лицу. Издевался, находя в этом свою мораль: «Кто слабее, тот счастья не достоин». Хотел пометить как брак, а после — выбросить, позабыв о содеянном к следующему утру. Никогда не простит. Будет ненавидеть и мстить за каждую царапинку на драгоценном теле, обещая страдания каждому, кто глуп и жесток. «Я приручён тобой, и потому не проси прощения, когда за тебя борюсь». В тишине и мнимом спокойствии Ким делает маленькие неуверенные шаги навстречу, подходит максимально близко и утыкается лицом в чужую толстовку, почти с волнением вдыхая любимый запах. Покой окутывает словно тёплый шерстяной шарф крупной вязки, согревая своими широкими петлями. Стоит и надышаться не может. Сердцу мало, чертовски мало, хочется глубже зарыться в этой близости, пережидая осенние холода и зимнюю спячку где-то под боком. Там, где не обидят, никогда не тронут, не проткнут острым словом, не спугнут напыщенным безразличием, не обманут, не предадут. Они с Рики — как один организм, одна плоть и кровь. Заключили договор в детстве, говоря о пожизненном долге быть рядом. Даже если разбросает по разным концам земного шара — сотрут расстояние. Потому что причин быть порознь Бог ещё не придумал. Не так жестока его воля. На рыжие кудри мягко ложится чужая ладонь, вплетая пальцы в пряди завитков. Рики гладит, зарывается глубже и утыкается носом в макушку, дыша робко и сдержанно. Старается успокоить, отогнать страх и печаль. — Рики, — шепчет Сону, боясь спугнуть только что родившийся в груди покой. В ответ — вопросительное мычание. — Мне больно. И он поднимает покрасневшие глаза наверх, туда, где его раны встречают стальную непоколебимость. В ответ смотрят со спокойствием, пытаясь поделиться им же. Тёплая ладонь ложится на спину, в область меж лопаток, нежно поглаживая сквозь тонкую ткань испорченной рубашки. — Я знаю, — говорит Рики, превозмогая собственную боль. — И от этого знания мне только хуже.

☽

Спустя неделю. Сону всё же появляется в университете. Залечивал раны, не только физические, собирал в себе силы и желание идти дальше. Напролом. Запрещал слабость и слёзы, закапывая их где-то в глубине души. Мучил сердце, приказывая замолчать и не напоминать о безумии, что каждый раз пробуждается, когда его ломают. Умолял, создавая себе подмену. С гордостью несёт себя в мрачные стены, наконец подняв взгляд с грязного пола, который ему присвоили как уровень. Идёт уверенно, пересекая двор своего кампуса и встречая ожидаемое внимание со стороны студентов. У всех закрадывается интерес. Анализируют бедного мальчишку, чей вид вызывает сострадание и жалость, шепчутся, давно узнав о случившемся, понимают. Инцидент быстро поддался огласке, подняв на уши всё руководство. Разбирательства происходили стремительно, снежным комом набирая как можно больше деталей случившегося. Ректор боялся за статус заведения, поэтому всеми способами пытался упростить скандал, выдав это за обыкновенную стычку студентов, закрывая глаза на открытый буллинг и насилие над ребёнком. Главная проблема, замедляющая любые действия со стороны управления, заключалась в том, что жертва не давала никакого отклика, молча осев на дно. Все эти дни Сону не выходил на связь, пережидая бурю в собственной квартире. Не мог себе позволить показаться разбитым и жалким, как школьник, указывающий пальцем на обидчика. Он не такой человек. Защищал себя как мог, раз в тот день смелости не хватило. Не даст этому повториться никогда больше. Хватит с него унижений, сыт по горло. Под массивными дверьми кафедры стоит Рики, как страж караулит пришедших и выискивает в толпе только одно лицо — с лангетой на носу и разлёгшейся печалью под глазами. Видит, как к нему идут, слышит, как дышат с волнением и опаской, понимает, что буря не ушла, она только наступает. Странное чувство поселяется в груди, как если бы его душили собственные руки. Ким останавливается напротив, замирая на ступеньку ниже. Кутается в белый шарф, пытаясь скрыть больной вид, жмётся в тонком бомбере, который от холода нисколечко не спасает, и прячет руки в карманы. Стоит и смотрит, не решаясь поздороваться с другом. Тот лишь удручённо хмыкает, подходя вплотную. — Я тебя ждал. Не представляешь, насколько сильно, — спокойно говорит он и протягивает руки, заключая Кима в крепкие объятия. Так бы и вечность стоять, забыв обо всех вокруг. Его лишнее внимание не смущает, в отличие от потерянного Сону, который слегка отстраняется, поднимая взгляд наверх. — Все смотрят, — обеспокоенно объясняет он, но руки свои не убирает. Держит крепко. — Ты тоже под удар попадёшь. Волнение скапливается в янтарных глазах. — Я уже принял его, защищая тебя, — безразлично отвечает Рики. — Не жалеешь? — со страхом спрашивает Сону, как смерти боясь услышать положительный ответ. Рики пускает тихий смешок, сильнее прижимая Кима к себе. Дурак. — Иногда твои вопросы обижают, моряна, — с лёгкостью шепчет он, в мгновение встречая озадаченность в чужом взгляде. — Я жалею только о том, что этот идиот не в больнице, а лучше — на кладбище, — каждое слово пропитано твёрдой уверенностью и правдой. От такого откровения Сону чувствует жар на лице, потому сильнее кутается в шарф, робея. — Это неправильно, не говори так. Рики данные указания без угрызения совести игнорирует, уделяя внимание чужой дрожи. Оделся как всегда не по погоде, от этого мёрзнет и рискует заболеть в скором времени. Не умеет о себе заботиться, когда для остальных готов нянькой стать, если потребуется. Не раздумывая, он отстраняется и начинает расстёгивать своё пальто, после сгребая Кима в полы одежды. Согреет и подлечит, раз обязанности у него такие. Мнимое благополучие разрушает декан факультета живописи, на котором учится Сону. Как гроза, он омрачает атмосферу, стремительно подлетая к этим двоим в очевидно расшатанном состоянии. — Ким Сону, вам необходимо прямо сейчас пройти со мной, — с припрятанной агрессией изрекает он, строго сузив глаза. — Больше ждать я не буду. Никто не будет. Парень тяжело вздыхает, смирившись со своим положением. Выхода нет, нужно положить этому конец. Сейчас. Времени и правда уже не осталось. Отстраняясь, Ким мягко касается плеча младшего, невербально прося не вмешиваться. В глаза не смотрит, потому что знает — там несогласие разгорается кострами яркими, которые без ожогов не отпустят, точно в пепел превратят. В спину дышит надзиратель, готовя тяжёлый револьвер для казни. Не отпустит, пока кровь не прольётся. Длинная лестница, душный коридор и злополучная дверь, за которой его поджидают с остро заточенными ножами. Рад, что унижения лишены публики. Пускай толстые стены молчат, запечатывая каждое слово глубоко в бетон. Большего не просит. Низкий мужчина средних лет с лысиной на макушке подходит к парню, внимательно рассматривая эмоции на чужом лице. Воздух пропитан осуждением. — Ли Дживон — сын чиновника, ты об этом знаешь? — полушепотом говорит он, нервно поправляя тонкую оправу очков. Не дожидаясь ответа, продолжает. — Если хочешь здесь учиться — следи за языком, — напористо. — Иначе вернёшься в свою Корею и там будешь драму разыгрывать. Ты меня понял? Внутри что-то надламывается, хрустит звонко и царапает сердце, что устало бьётся о слабую грудь. Его ранили, не касаясь, проткнули насквозь, избили, вынуждая стоять и терпеть. Гаснет огонь, едва родившийся в глазах. Боль занимает место надежды. Сону кивает, сглатывая ком в горле. Дверь перед ним открывают. В кабинете, стены которого выкрашены в бежевый цвет, пугающе тихо. Парень и представить не мог, что воздух способен давить, вызывая удушье. Во главе длинного стола сидит пожилая женщина. Миссис Ларссон наводит страх на всех студентов уже третий десяток, крепко вцепившись острыми ноготками в свою должность. Чёрный пиджак с широкими плечами дополняет массивная брошь из жемчуга. Её седые волосы собраны в тугой пучок, подчёркивая впалые щёки и острые скулы. Губы тонкие, небрежно измазанные красной помадой. Массивная оправа очков добавляет комичности её образу, как если бы на него смотрела не злая старушка, а большая муха. Создаёт впечатление неприятного человека. Справа от неё сидит Дживон, который никак не реагирует на вошедших. Ему здесь скучно. Внимание привлекает третий человек. Парень азиатской внешности в строгом костюме подпирает стену, находясь около виновника данной встречи. Чёрные волосы аккуратно уложены, открывая высокий лоб и густые брови, что сведены к переносице. Глаза тёмные, почти бездонные, как если бы на тебя смотрела пропасть. Выглядит так, будто уже давно спланировал ход событий. Осталось применить на практике. Заметив чужой изучающий взгляд, он поворачивает голову в сторону двери, холодно осматривая поникшего парня и старика рядом. Его внимание привлекают пластыри на молодом лице, от чего Сону разрывает зрительный контакт первым, неприятно жмуря веки. — Я уже думала, что не увижу вас, — обращается она к студенту, вкладывая в свои слова открытую издёвку. — Проходите, садитесь, если не планируете сбегать, — широкая улыбка расползается на морщинистом лице. Парень спокойно подходит и садится на самый крайний стул, с противоположной стороны от Дживона и незнакомца. Декан покидает кабинет, громко хлопая дверью. Теперь их лица направлены друг на друга, и от этого мутит. Сону не был готов к такой реакции собственного тела, которое запомнило всю ту боль, принесённую этим человеком. Приходится дышать глубже и отводить взгляд, рассматривая картину на стене. «Цветы ночью» и мелкая подпись в правом нижнем углу. Наверное, работа одного из выпускников. — Как ваше здоровье, мистер Ким? — с наигранной заботой спрашивает женщина. Услышав свою фамилию, парень резко переводит взгляд на Ларссон и без энтузиазма отвечает: — У меня всё в порядке, — снова прячет глаза, потупив их в деревянную крышку стола. — Вы многое пропустили, но это даже к лучшему, — безразлично. — Вижу, ваше состояние и правда улучшилось, раз решили вернуться к учёбе, — смотрит исподлобья, спуская очки на кончик длинного носа. — В таком случае подойдём к сути. Женщина открывает крышку ноутбука, разворачивая его экраном от себя. После лёгкого удара по клавише на дисплее воспроизводится запись с камер, где чётко видны все участники инцидента. Смотреть со стороны нет никакого желания. До жути неприятно и стыдно. На середине видео запись останавливают, грубо закрывая ноутбук широкой ладонью. Парень, который всё это время безучастно стоял в стороне и наблюдал, изучая кадры с избиением студента, по какой-то необъяснимой причине решил вмешаться. Стоит, оперевшись о стол рукой, которая всё ещё накрывает чужой гаджет, и смотрит с яростью прямо в медовые глаза. Миссис Ларссон округляет глаза, которые в линзах очков выглядят ещё больше. Она вопросительно смотрит на брюнета, ожидая объяснений своего поведения. Но тишина только сгущается. — Хисын, тебе что-то не нравится? — с осторожностью спрашивает она. Такое неформальное обращение подталкивает Кима на мысли, что эти двое уже знакомы, и достаточно близко. Ему это имя ни о чём не говорит, добавляя ещё больше вопросов. Хисын выглядит удручённым и чем-то расстроенным, явно не излучая положительную энергетику. Складывается впечатление, что происходящее волнует его больше, чем всех остальных. И от этого чувства не по себе. Не разрывая зрительного контакта с Кимом, парень выпрямляется и медленно отходит назад, пряча руки в карманы брюк. Смотрит опасно и властно, пытая холодом хрупкое сердце. От таких глаз хочется спрятаться, а лучше — бежать. Нет в них тепла человеческого, только сталь. Хисын запрокидывает голову, утыкаясь макушкой в холодный бетон. — А здесь хоть что-то может нравиться? — с безразличием спрашивает он, явно не нуждаясь в ответе. Сону сейчас хочет провалиться сквозь землю, потому что слышит эти слова и воспринимает каждое на свой счёт. Ведь знает, что выглядит плохо, нездорово, в какой-то мере отталкивающе и жалко. Его без стыда продолжают рассматривать, терзая холодным металлом каждый сантиметр кожи. Оценивают, насколько хватит выдержки держать контакт, пряча эмоции в дрожащих зрачках и стиснутых челюстях. Ищут правду неприкрытую, врезаясь в страх быть обманутым и брошенным. Изводят, оставаясь стоять в сторонке безучастно, без тяжести собственных действий. Тишину разрывает Дживон, который в попытках найти себе развлечение принялся черкать ручкой на листах собственной тетради. Но надолго его не хватило. — Давайте ускоримся, иначе мы, — специально выделяет последнее слово, мельком глядя на Кима, — рискуем опоздать на занятие к мистеру Лейбору. Сами знаете, какой у него паршивый характер, — обращается к ректору, нацепив на лицо хитрую улыбку. — Об этом можете не беспокоиться, я его предупредила заранее, — морщинистые руки поправляют идеально выглаженный воротник белой блузки. — Мы и так уже заканчиваем. — Женщина подтягивает ноутбук к себе, откладывая его в сторону. Массивное кольцо с зелёным камнем противно царапает алюминий. — Итак, мы не можем проигнорировать данный инцидент, так как он повлёк за собой последствия в виде физических увечий, — Ларссон одаривает Сону безразличным взглядом, недовольно поджимая тонкие губы. — Но и допустить его распространение за стены нашего университета будет огромной проблемой. В этом году мы боремся за первое место в рейтинге лучших учебных заведений нашей страны, — повышает тон, придавая важности этому событию. — Поэтому я решила, что наказание за неподобающее поведение Ли Дживона придумаю сама. С этого дня вы, мистер Ли, отстранены от занятий на три месяца, — строго изрекает она, складывая руки перед собой. — Все пропуски, как и незакрытые зачёты, будут вашей проблемой, и помогать вам никто не будет. Я лично проконтролирую каждую вашу отработку. По мере выговора Сону всё глубже погружался в чувство, что он здесь лишний. И это так неприятно. Никто не спросил его, чего бы он хотел, как переживает все эти дни в апатии, что чувствует, зачем здесь находится. Его присутствие было необходимо только для галочки, не больше. И никто не обеспокоен его состоянием. Надеяться на раскаяние и извинения со стороны Дживона было так глупо, что становится стыдно. Такой доверчивый и наивный, как ребёнок, для которого существует справедливость и человечность. Но реальность такова, что все трясутся только над своими проблемами, до чужих дела никогда не было. Выражение лица искажается в болезненную гримасу: брови сведены к переносице, веки прикрыты и зажмурены, губы покрыты свежими ранками. Под столом пальцы нервно дерут заусенец, который разодран в мясо и кровоточит, но даже боль не отрезвляет, а лишь наматывает новый круг по крутому серпантину, рискуя свалиться вниз на камни. Когда уже наступит конец этому издевательству? Кажется, что в ближайшем — никогда. Не выдержав собственных эмоций, которые вот-вот выберутся наружу надрывными всхлипами, Сону резко поднимается и на ватных ногах подлетает к выходу, немного медля, в попытках разглядеть дверную ручку, потому что слёзы искажают видимость и смазывают картинку в сплошное пятно. Наконец нащупав холодный металл, он на одном глубоком вдохе покидает кабинет, пытаясь унять гортанный спазм и дрожь во всём теле. Слабак. От многочисленных переломов грубее не становится, наоборот, рассыпается осколками кривыми, кровоточит, болеет. Сталь закаляется в огне борьбы, но человеческая плоть сгорает, обугливаясь до черна. «Прими слабость свою, сделав её силой». И живи. Заперевшись в раздевалке, Сону спиной сползает по стене, упираясь коленями в холодный кафель. Тело переламывает пополам, сгибает каждый позвонок, выворачивает наизнанку рёбра. Он склоняется, упираясь руками, и воет, в беззвучном крике рыдает, стирая зубы от напряжения и боли. Слёзы стекают на пол, образуя грязные разводы, которые он размазывает ладонями, в попытках найти ощущение реальности. Дереализация утягивает в цепкие объятия, обещая лишить страданий, которых слишком много на одного человека. Шепчет, что всего этого не было, тебя там не было. Не виновен ты, пойми, не здесь свои грехи искупать должен. Но её не слышат. От перенапряжения, которое искрится в чёрных зрачках, Сону с силой ударяется затылком о стену, в мгновение чувствуя лёгкое головокружение и тупую боль, проходящую через всё тело. Он выжидает, когда прояснится сознание, перед тем как вновь повторить удар. Теперь боль не такая яркая. Зажимает рот рукой, прикусывая внешний край ладони, и терпит. Заставляет себя не терять сознание и помнить, что сейчас ощущает. Пусть это будет ему глубоким шрамом на сердце и напоминанием о том, к чему приводит его доверчивость и вера, что все так же добры, как он сам. Лучше сейчас вот так болеть, принимая ошибку как необходимый опыт, который в дальнейшем защитит его от страшных последствий, будет служить ориентиром в чужих местах, напоминая, как было плохо тогда, и что он смог с этим справиться, а значит, не так слаб и безнадёжен, как кажется. Его сила — в работе, которую он совершает над собой каждый чертов день. Пробует, обжигается, переживает боль, запоминает её и меняет направление, подыскивая что-то для себя. И это нормально, он учится. Не все рождаются со сталью в сердце. А ведь именно они делают этот мир чуточку лучше, добрее, правильнее. Тягучая усталость заполоняет голову, да так, что не остаётся сил даже подняться и сесть на скамью возле шкафчиков. Полностью осев на пол, Сону прикрывает глаза и спокойно дышит, чувствуя облегчение в груди. Молчит, мысленно перешёптываясь с ранимым сердцем, что пережило бурю вместе с ним, но не бросило его одного. Он слушает ритм его биения, благодарит за труд, успокаивает. Эта глупая мышца никогда не сдаётся, давая понять, что всё можно пережить. Пускай не так радостно и ярко, но с тем же желанием выстоять и забрать с собой, как тусклое воспоминание из прошлого, которое приносит лишь одно чувство — «я жил». Всё ненужное забывается. В дверь кто-то стучит. Не настойчиво, наоборот, будто со страхом потревожить. Будто знают, что сейчас в комнате тихая печаль разлилась, вытекая за порог мутными лужами, которые пачкают подошвы дорогой обуви. Стук повторяется. Сону сейчас меньше всего хочет с кем-то говорить. Он устал. Вымотался окончательно. Тяжело выдохнув, он нерешительно поднимается на ноги и медленно подходит к двери, стараясь не издавать ни звука. Стоит, прислонившись лбом к дереву, и слушает чужую тишину по ту сторону. Что-то не даёт ему проигнорировать человека, который вторгся в его покой. Раздумывая какое-то время, он нерешительно проворачивает замок и пятится назад, застывая в метре от парня, чей взгляд посчитал бы пыткой похуже гильотины. В проёме стоит Хисын. Он всё так же смотрит с грубостью и высокомерием, постепенно сокращая расстояние между ними. В близком контакте Сону улавливает нотки чёрного перца и шафрана, которые щекочут нос. Запах не успокаивает, напротив, волнует, откликаясь в мыслях чем-то давно забытым, но знакомым. Хисын протягивает руку, от чего Ким слегка дёргается, испуганно глядя в чёрные глаза. Реакцию считывают, сменяя безучастную маску на чуткость, с которой к нему подходят ближе. Холодные пальцы мягко трогают отклеившийся пластырь возле лангеты, аккуратно приминая его к коже. Ведут чуть ниже, стирая одинокую слезу со щеки. Жалеют. — Извини. Хриплый баритон звучит совсем тихо, не желая нарушать тонкость эмоций на чужом лице, что только вернуло безмятежность. — За что? — шепчет он, запуганным зверем глядя куда-то глубоко, в душу. — За человека, которого я не смог воспитать достойно, — наконец опускает руку, лишая Сону такого необходимого прикосновения. — Теперь я твой должник. Пожизненный. От последнего слова сердце Кима заходится в новом ритме, буйствуя наполненностью и тревогой. Это не кажется ему пустым обещанием, отчего тяжесть по-новой ложится на его плечи. Будто они заключили договор. Клятву. Сону делает шаг вперёд, пугаясь собственной смелости. — О чём ты говоришь? — с непониманием требует объяснений, зная, что не перенесёт ещё одного обмана. — Мой брат тебя покалечил, — с сожалением произносит он это ужасное слово, после которого сводит челюсти. — Это моя вина, — опускает глаза. — И не говори, что тебе всё равно. Я никогда не соглашусь с этим. Подходит совсем близко, соприкасаясь своими пальцами с чужими. — Ты смотришь как человек, который ненавидит себя. Но не потому, что ужасен, а потому что не вписываешься во всю эту грязь кругом. Его дыхание чувствуется на шее. Горячее, тяжёлое, густое. Хисын склоняется над плечом Сону, кладя на него голову. Их пальцы переплетены только кончиками, создавая тонкую связь меж телами. Мысли — в тугую завязку, предают снова, оставляя Кима наедине с причиной душевных терзаний, потому что они незнакомцы, чужаки друг для друга. Но стоят и держатся, будто так правильно, так нужно. Младший в своих целях чист, ему просто необходимо утешение, которое он находит в чужой груди, утыкаясь в неё носом, а что в голове у Хисына — загадка. Зачем пришёл, наверняка догадываясь, в каком состоянии найдёт парня? Почему ему не плевать? И выглядит так, будто всё знает и чувствует то же самое, напополам деля горечь неродную. Насколько же он незнакомец на самом деле?

☽

Две недели спустя. Осенняя погода за окном отбирает последние тёплые дни, безбожно заливая улицы дождём. Густые тучи заполонили небо, не планируя сдавать свои позиции уже который день. Лета и след простыл. На прикроватной тумбе стоит ночник в форме шара, напоминающий своим мягким жёлтым светом луну. Уже вечер. В полумраке на кровати лежит Рики, лениво глядя в сторону туалетного столика, подсветка от которого неприятно режет глаза. Перед большим зеркалом сидит Сону, сосредоточенно подкручивая локон за локоном, каждый фиксируя впоследствии лаком. Лицо его теряется в складках высокого ворота свитера, словно в коконе. На низ он надел классические чёрные брюки, затянув пояс кожаным тонким ремнём. Его образ был уютным и спокойным, как если бы человек желал не выделяться, оставаясь блеклым пятном. Последний месяц это желание только усиливалось. Сону хотел безопасности и даже в одежде искал её присутствие, кутаясь во всё мешковатое и невычурное. Самовнушение работало ему на руку, ведь дело было отнюдь не во внешнем виде. — Ты можешь перестать распылять этот яд, пока комната не превратилась в газовую камеру? — морщась, бурчит Рики, перекатываясь на другую половину матраца. Сону прыскает, со смехом глядя на парня. — Ещё пару прядей, и я закончу, — с нежностью бросает взгляд на спину Рики и возвращается к зеркалу, оценивая свою причёску. — Ты, кстати, чего бездельничаешь? У тебя разве нет дополнительных сегодня? — Я перенёс, — с толикой недовольства признаётся он. — Ты погоду видел вообще? — поднимает голову, с прищуром глядя в окно. — Там люди на улицах умирают, а ты мне про какие-то занятия говоришь. Он неторопливо переворачивается, подползая ближе к краю постели. Теперь всё его внимание сфокусировано на Сону, который закончил сборы. — Ты уверен, что хочешь туда пойти? — оценивающе осматривает парня, явно не разделяя его желание куда-то ехать. — Там будут одни незнакомцы. — И там будет Хисын, — с энтузиазмом напоминает Сону, наводя порядок на столике. Рики скептически кривит брови, не имея доверия к этому человеку. — Он брат Дживона, — повышенным тоном изрекает он, пытаясь достучаться до чужой головы. — И ты с ним знаком меньше месяца. Это не лучшее решение, так и знай, — заканчивает диалог, поднимаясь с кровати и шагая в сторону двери. — Рики. Собственное имя вонзается остриём в спину, останавливая. Только Сону дозволено называть его настоящим именем, для остальных он — Ники. И по прошествии многих лет именно на это обращение тело реагирует по привычке резко и безотказно. Как если бы ему нужно было в эту же секунду броситься на помощь, защитить, укрыть от опасности. Это уже своего рода рефлекс. Парень оборачивается, через плечо глядя на Кима, который смотрит с теплом, только ему присущим. Проигнорировать — себя предать. — Если что-то будет не так, я сразу уеду. Обещаю. Всё ещё противясь этой идее, Рики перебарывает собственные чувства, в смирении кивая. В любом случае у него нет права запрещать Сону что-либо, они на равных и жизненный опыт должны получать раздельно. Единственное, что остаётся неизменным, так это помощь. В каких бы ссорах и разногласиях не находились эти двое, прибежать по первому зову обязаны. Такие правила уговора. Твоя кровь — моя кровь. — Сразу мне звони, понял? — с твёрдостью в голосе. Он глаз не сомкнёт, пока не получит сообщение о том, что Сону вернулся домой. — Понял. У Кима на лице улыбка расползается, потому что волнение младшего напоминает ему о детстве, когда мама впервые отпустила его в школьную поездку на море. Столько звонков и сообщений за пару часов он не получал никогда. По возвращении домой его осматривали с головы до пят, выискивая ссадины или синяки, потому что родитель-тревожник — горе в семье. Но лучше так, чем глухое безразличие к близкому, которое не вылечишь уже никакими лекарствами. Ближе к семи часам Сону покидает квартиру, уезжая на такси в сторону центра города. «Есть предначертанье в паденье птицы. Или сейчас, или потом — но срок настанет».