Клаустрофобия

Сентябрь, 2035 год.

Грязь под ногами. Совсем недавно был ливень, в самый разгар которого Леви и добирался в этот район Митры. Почти центр, но архитектура старых домов, что еще не снесены в угоду уродливым небоскребам, выдает простотой свою отдаленность. Людей на улицах мало, большинство из них сейчас на своих работах, Аккерману повезло, что на сегодня у него выпал выходной. Не повезло только получить звонок из отдела городской полиции. Он желал провести этот день в четырех стенах своей скромной комнаты, дочитать книгу, которая перечитывалась уже десятки раз. Её обложка была настолько потертой, что едва можно было прочитать автора и название, а иллюстрация на ней давно превратилась в блеклое пятно, в котором едва угадывались силуэты двух влюбленных. Страницы были пожелтевшие, но благо еще не рассыпались трухой на пальцах. В ней не было ни единого загнутого уголка. Не было никаких закладок, кроме тонкого отрезка с полей газеты «Счастливая Элдия». Леви очень старался продлить жизнь любимого романа, как и десяти других своих книг. О, как же он хотел в будущем иметь свою собственную библиотеку хотя бы из одного полностью заполненного стеллажа. Свою собственную небольшую квартирку, окна которой выходили бы на восточную или южную сторону, где не пришлось бы делить ванную комнату с кем-то чужим и почти незнакомым. Не пришлось бы сдерживать рвотные позывы при виде комка влажных светлых волос в сливе ванны или мириться с бегающими в темных углах тараканами. Он бы обставил ее со вкусом и держал бы в идеальной чистоте до скрипа полов с запахом чистящих средств.

Лишь бы дожить. Лишь бы удалось вырваться.

Мужчина останавливается у отдела, пустовато глядит на двери и окна в решетках, а после проходит дальше, в сторону банкоматов. Встает перед одним из них, смотрит в камеру на верхней части, над экраном, который загорается после обнаружения перед собой лица человека, зарегистрированного в системе ЧИБ. Как забавно, если бы ему разбили лицо где-то или пошел бы какой-то воспалительный процесс от, допустим, той же самой аллергии, система бы не узнала его, а возможность какой либо оплаты счетов для него была бы забыта на время восстановления. Кажется, придумано это было для безопасности. Хотя не кажется, в их жизни все было ради спокойствия и безопасности населения. Леви тыкал в экран, продираясь через меню. Оплата жилья, комуслуги, обязательные налоги для переселенцев (отдельная, особо унизительная вкладка). Наконец нашёл «Штрафы». Он достал помятый листок из кармана, переписывая номер протокола в нужную графу, а после и номер своего счета в другую, чтобы с него сняли 15 тысяч тонг. Экран погас и загорелся снова. Еще 15. И еще. 45 тысяч тонг из личных накоплений он вырывал с мясом и кровью, а в висках начинало болеть от раздражения. Он забрал квитанцию об оплате, держа свой путь в отделение. Внутри всё клокотало от противоречий. Леви вошел в отделение, сжав в кармане квитанции. Хотелось врезать им по зубам. Хотелось развернуться и уйти. Хуже всего было то, что теперь его имя в системе намертво привязано к этим трём идиотам. Его двоюродная племянница, Микаса Аккерман, уже полгода как была отчислена из высшего учебного заведения. Девушка подавала огромные надежды, будучи студенткой медицинского на третьем курсе, но жизнь свою она сама пустила под откос своей деятельностью. Несмотря на идеальную успеваемость и прилежное поведение в рамках обучения, никто не станет держать таких. Таким перечеркнуты все пути, и слава богам, что она нашла себе неофициальную работу в одном из пунктов общественного питания. Больше она не сможет никуда поступить, не сможет найти высокооплачиваемую официальную работу, что уж говорить о правительственных учреждениях. Микасе Аккерман двадцать три года и она собственноручно сломала свою жизнь, продолжая при этом усложнять то, что можно было назвать в ее случае выживанием. Армин Арлерт, ее единственный лучший друг, был еще более способным молодым человеком, что поступил с Микасой в одно место, но на специальность преподавателя истории. Как не странно, но отчислен он был по собственному желанию. Большей дурости нельзя придумать. Он это сделал еще на втором курсе, разочаровавшись в том, чему его учили. Кажется, это был первый раз когда сердце обладателя чистых голубых глаз было разбито. Его жизнь не была такой тяжелой, как можно было бы предположить, тем более он вышел на управляющего музеем через Микасу, а та — через Леви. Эрвин, из доброты душевной, пристроил парня к себе. По документам – уборщиком. На деле же Армин был его личным ассистентом и часть зарплаты получал между листов документов, которые он забирал домой и открывал только в своей комнате, чтобы взять купюры в руки. Об этой детали ему рассказал Эрвин, который как раз и был этим руководителем, а по совместительству хорошим другом самого Леви. Но даже со всеми уловками, со всеми скрытыми схемами, после всего этого перед Армином тоже закрыто большинство дорог в счастливое будущее. Особенно после сегодняшнего, когда впервые за два года их подпольной деятельности его лицо было замечено, а все номера документов вместе с именем и фамилией занесены в протокол. До этого он держался в тени и был даже неплохим таким мозгом всех дел. Эрен Йегер. Двигатель. Будущего у него не могло быть от рождения, что уж говорить про нынешние обстоятельства. Микаса в моменты их редких разговоров делилась, отводя взгляд, что он был другим с самого детства. С малых лет он защищал Армина от других детей, спорил с учителями, таскал помирающих птиц с переломами домой. Сейчас же его цель укрыть своими крыльями всю Элдию. Микаса влюблено вздыхала, думая, что это останется незамеченным. Леви в это время только закатывал глаза и презрительно фыркал. От восхищенных описаний этого самого Эрена воздух будто пропитывался духом этого человека, его упрямством, его огнем. В горле у Леви от этого першило при вдохе. Он старался задерживать дыхание, не давая кислорода догадкам, что это просто перехватывало дыхание. Очевидно, от несусветной тупости всего этого позорного балагана. Холодное и небольшое проходное помещение встречает его памятками на стенах вокруг, красными буквами лозунгов на политических плакатах, что все как один твердят о верности стране и долге каждого элдийца перед этой же страной. Страна, конечно же, не должна им ничего. Он находит нужного инспектора, верно находя в памяти его фамилию и звание, обращаясь к нему с уважением. Опуская глаза и слабо кивая, как это было принято по отношению к городской полиции. Все здесь ходили в темно-серой форме из очень хороших материалов, плотных и приятных к телу. Строгость их формы была особенно заметна на мужчинах, тогда как женщины ходили в одинаковых юбках чуть выше колен. Как никак, женщины должны оставаться украшением места, куда они приходят, да и важность их функционала в подобных учреждениях была под сомнением. В основном они занимались бумажной волокитой, входящей корреспонденцией, передачей информации и документов из отдела в отдел и прочие муторные задачи, которыми нагружали только их и новичков. После передачи квитанции об оплате и внесения всей информации с листка в базу привели наконец-то троих виновников торжества. Освобождение без каких-либо церемоний, все произошло быстро. Леви даже не посмотрел на них, выслушивая все, что только мог на него вылить полицейский, словно он принимал во всем этом цирке особо активное участие и пришел сдаваться. Покивал, извинился, попрощался — всё по протоколу вежливости раба. Он наконец выбрался наружу, глубоко вдыхая. Опять же, не желая даже смотреть на следом выходящую троицу. Мужчина закурил. Его примеру последовали и остальные, боясь проронить сейчас хоть какой-то звук, понуро смотря по сторонам или под ноги, как малые нашкодившие дети. И правильно делали, ведь прекрасно все трое осознавали, как подставляли Леви, который мелочами, редко и через посредников, но все же помогал им всем. Молчание продлилось недолго. Отошли недалеко от отдела, прежде чем Эрен подал голос. — Поджечь бы всё там, вместе с паразитами. — Это прозвучало на грани рычания, тихого и утробного. Но даже сквозь хрипоту в нём была дикая убеждённость. — Вышел, подышал — и сразу вернуться захотелось, сопляк? — Леви звучал тише, но не менее твёрдо. Совсем не так, как в отделе: без фальши, без этой сломанной интонации. Теперь в его колкости была плоть, кровь, настоящее раздражение. — Нет. Запереть себя больше не дам. — Эрен фыркнул и первый швырнул окурок в сторону мусорки.

Стоило ли радоваться такому заявлению?

— Там за пять минут должны выветриться бунтарский дух, геройство и смелость. Но, видимо, вас недостаточно припугнули. — А за что им пугать? Мы раздавали пустые листовки. Им не за что зацепиться, чтобы пришить что-то серьёзное. Эрен закатил глаза, но голос понизил. — Ну и какой смысл? — Показать себя. — Идиоты. Леви тяжело выдохнул. Будто они не пытались себя показать. Пару лет назад в низших городах, откуда он вырвался, люди выходили толпами. Пытались донести масштаб своего недовольства. Мирно. Им терять было нечего. Как казалось. Потом им заботливо показали, что можно лишиться даже этого — остатков здоровья, а то и жизни. — А я говорил, что это не лучшая идея, — тихо промямлил Армин, не отрывая взгляда от бетона под ногами. — Надо было продолжать действовать осторожно. — Да, ещё слишком рано выходить на улицу, Эрен, — сипло добавила Микаса, бросая на него острый, безэмоциональный взгляд. Визитная карточка Аккерманов. — Да, давайте дальше сидеть и смотреть на это всё! — несдержанность Эрена прорвалась наружу, как её всегда и описывала Микаса. Голос взвизгнул, почти сорвался. — Это же так безопасно! — Пиздаки прикройте. — Тихо. Шипяще. Леви даже не посмотрел на них — его серые глаза метнулись в сторону. К проходящему мимо полицейскому в юбке, она уже замедлила шаг. Взгляд собаки на посту. Готовой вцепиться в глотку по первому щелчку. Они всегда такие. Это у них, наверное, с рождения. Троица друзей замолчала по команде, даже Эрен, что и сам глянул в сторону потенциальной угрозы исподлобья, сжимая челюсть до боли. Делал он так чрезвычайно часто, временами сводило скулы от выработанной привычки. Иногда он просыпался ночью, трогал судорожно свои зубы пальцами, не чувствуя их как свои собственные. Даже головная боль не была так страшна, как такие моменты. Немела нижняя часть лица под вечер, а эмаль жалобно трещала мольбой прекратить где-то в голове, особенно громко крича в ночных кошмарах. Злоба, сковывающая грудную клетку, вместе со страхом, первобытным в своих ощущениях, выливалась либо в физическом своем проявлении, либо таким образом. Эрен злился каждый раз, когда приходилось молчать. О том, о чём впору было орать на весь мир. То есть злился он постоянно. Но в детстве хотя бы мог заплакать от переполняющих чувств. Вчетвером они шли в пункт общественного питания, направляясь в одну сторону не сговариваясь. Об этом месте знало не так много людей, лишь нужный круг. Леви не любил туда ходить до глубины души, но иногда был вынужден. Там была возможность обменяться книгами с некоторыми его знакомыми, что часто проводили там вечера, или же узнать, интересные в его положении, новости, откровенно подслушивая. Люди за столиками никак не реагировали на обращенные взгляды к ним от, по сути, незнакомцев, ведь все они друг друга видели не в первый раз. Попасть в это «кафе» можно было только в случае, если человек в первый раз пришел вместе с другим постояльцем, по сути под ответственность приводящего и уже знакомого другим лица. Так, если бы можно было увидеть ответственность одного человека за другого в виде нитей, здесь была бы видна только спутанная паутина, а не лица. Леви привел Микасу, когда понял, что ей можно довериться. Она же притащила остальных из своей компании. Позже Эрен стал очень известен в этом кругу. Сейчас же Леви хотел просто недорого поесть, наконец-то позволяя себе что-то мясное. Раз сегодня день страшных трат, то и на себя он решил сегодня страшно потратиться. Он открыл тяжелую дверь и зашел с отчетливым пониманием, чего именно он хочет. В месяц Аккерман позволял себе что-то мясное только несколько раз. Точнее сказать, раз в одну или полторы недели. На праздники мог позволить себе и что-то сладкое, пирожное или кусочек сухого пирога, что покупал в магазине на другом конце города, ведь там было намного дешевле. Но он никогда не мог отказать себе в этой слабости. В чашке ароматного эрл грея, который брал у подпольного торговца за огромные деньги. Мужчина растягивал удовольствие от одного пакета листового чая в течение нескольких недель, заваривая совсем немного, но достаточно, чтобы почувствовать благородно горчащий бергамот и на запах, и на вкус. Чаще всего он получал это особое удовольствие в «прикуску» с книгой в своей комнате поздно ночью, наконец ощущая хоть какую-то тень удовлетворения в этом непродолжительном спокойствии. Леви заказал себе порцию овощного рагу с курицей — вид которого и его самого порой ужасал, но на запах и вкус оно было сносным. Из напитков — американо. Молоко попросил отдельно и не греть. Это был его второй приём пищи за день и последний до утра. Старался есть меньше, растягивать, обманывать желудок. Терял в весе в тяжёлые недели, но не жаловался. Леви вообще никогда не жаловался. Молодняк плюхнулся за его столик без приглашения. Заказали темное пиво. Армин — наименьший объем. Эрен в наступившей тишине не сводил с Леви глаз. Взгляд был тяжелым, липким, как горячая смола. Мужчина сощурился, раздражённо свел брови. — И хули ты вылупился? — Он отвёл глаза к чашке, отпил кофе, потом добавил молока. — Понравились, — бросил Эрен слишком легко, словно невзначай. Довольная ухмылка спряталась за краем пивного бокала с первым же глотком. — От тебя это звучит как угроза. Или диагноз, сопляк. Парень пожал плечами. Не ответил. Хотя следовало бы честно признаться — да, чем-то сродни проклятью это и было. Больше всего на свете Эрен ненавидел выходить на улицу. Ему было легче в их съёмной квартире втроём, в «Кафе» до темноты, в штаб-квартире «Крыльев». Там он чувствовал себя не бесполезным. Там накопленное выливалось в горячие слова и холодные планы. А на улице он чувствовал себя как на мушке. Тревога, злоба, боль — весь этот спектр затягивался туже с каждой минутой, как колючая проволока на лёгких. Сжимало до хрипа, до дрожи в коленях. Глаза слезились от этого удушья. Его душило. Кололо под рёбра и в затылок, когда он видел эти патриотические буквы, высеченные на стенах, баннерах, окнах. Буквы, написанные кровью тех, у кого вырезали голосовые связки и растянули их струнами для всеобщего обозрения. Чтобы знали. Молчи. Молчать он не желал. Хотел кричать. Кричать, напрашиваясь на косые взгляды и кляузу от тех, кто верен не стране, а власти. Чтобы этот кто-то подробно расписал: что он сделал не так, как это угрожает устоям, чьи ранимые души оскорбил своей мольбой о глотке воздуха. Чтобы вышестоящие церберы сорвались с цепи, услышав желанную, до пены у рта, команду: «Фас!» Ведь за исполнение приказа церберов обязательно прикормят. Костями с мясом. Выделят будку потеплее. Добрый хозяин улыбнется — и они оскалятся в ответ, с победой в горящих глазах. Не смотри. Он никогда не мог отвести глаз. Всегда смотрел. Впитывал. Запоминал. Запомнил, как дрались толпой на толпу: «опасные преступники» и «защитники». Помнил ужас в глазах людей в «Кафе», когда говорили об умерших в холодных камерах. Помнил ценники на крупу и мясо ещё пару дней назад — цифры были меньше. И ещё помнил. Помнил тот абсурд, тошноту, подкатившую комом к глотке, когда увидел её. Девчонку. Младше шестнадцати на вид. С огромным животом в дорогой шубке и под руку с мужчиной лет сорока. Стало страшно от того, что это — норма. Что этот живот сделал их «ячейку общества» богаче тех, кто спасал жизни или строил дома. Стало больно. И, глядя на беззаботную, абсолютно счастливую улыбку на девичьем лице, ему захотелось кричать. Кричать во всё горло. Отец рассказывал: когда-то девушки выходили замуж за стариков и плакали от счастья только на их похоронах. Это называлось «сломанная судьба». Теперь они сами бегут в такую жизнь. Лишь бы найти существование получше. Стать украшением на полке. Старый хозяин возьмёт на себя ответственность за двоих детей сразу. А то и больше. Да только одного из этих детей он и будет трахать, чтобы родились остальные.