А на улице он чувствовал себя как на мушке. Тревога, злоба, боль — весь этот спектр затягивался туже с каждой минутой, как колючая проволока на лёгких. Сжимало до хрипа, до дрожи в коленях. Глаза слезились от этого удушья. Его душило. Кололо под рёбра и в затылок, когда он видел эти буквы, высеченные на стенах, баннерах, окнах. Буквы, написанные кровью тех, у кого вырезали голосовые связки и растянули их струнами для всеобщего обозрения. Чтобы знали.

Накахара как солнце в сентябре, последние тёплые дни в году, когда лето ещё пытается доиграть, не желая уходить. Дазай хотел бы посвятить ему стихи, только писать их совсем не умел.

Ты берёшь это, как собственную вещь. Ты воруешь с полок магазина всё, что попадётся под руку и влезет в твой чёрный пакет, рюкзак или карман твоей рыжей куртки. У тебя длинные пальцы, красивые руки. Ты мог бы стать музыкантом.

Я буду умирать в каждой из жизней, что беру на себя. Надеваю костюмы чужих шкур, сплетённых нитями моих мыслей. Кто я и где я? Ты найдёшь меня? Хоть в ком-то из них?

В стёртых старых кедах цвета крови, в своей любимой рыжей куртке и чтобы ветер из окна в волосы; чтобы дыхание перехватывало от этих резких, стремительных воздушных потоков, чтобы улыбка на лице и тёплые лучи рассветов и закатов в голубых глазах.