Белый шум

      — Нет, — раздался голос, слишком громкий в тишине кабинета. — Я ещё в прошлый раз всё сказал. Его кандидатура нам не подходит.       Он не дал секретарше на том конце пискнуть, пальцем нажимая на рычажок, и разорвал сигнал. Слово «бездарность» так и осталось между строк, невысказанным. Бумаги, разбросанные по столу, шуршали от ветра, врывающегося из открытого окна вместе с уличным гомоном: клаксон такси, лоток разносчика газет, где выкрикивали свежие заголовки и далёкий вой полицейской сирены. Винсент крутил тумблер радио в разные стороны, то и дело срываясь с одной частоты на другую. Неловким движением он сбил чашку с давно остывшим кофе, выплеснув всё на бумаги. Жидкость расплылась пятном, размывая под собой буквы и цифры в одну большую кляксу.       «Проклятье», — сорвалось уставшим шёпотом.       Откинувшись, он развалился на стуле и достал футляр. Зажигалка, щёлкая вхолостую, наконец подожгла «Монтекристо». Пальцы ещё сжимали её, когда последние ноты мелодии сменились голосом ведущего. Винсент уже потянулся выключить его привычным движением, выработанным за долгие годы. Когда в тридцать втором он ещё мотался по стране с чемоданом образцов, радио было роскошью, потом — навязчивым соседом в дешёвых ночлежках. Оно орало бодрые марши, где в тот момент за окном люди стояли в очередях за хлебом, и всё вещало о «светлом будущем», пока настоящее смердело палёным виски и отчаянием. Он научился не слышать, затыкая уши купюрами, контрактами и цифрами. Они росли, пока страна разваливалась на части. Но даже сейчас голоса дикторов, коллег и секретарши — продолжали быть просто мешающим шумом. Этот голос он не мог просто отсеять, потому что впервые за много лет ему захотелось не «услышать», а «слушать». Совершенно иной, бархатный баритон, что обволакивал тишину в кабинете. Проезжавшие мимо машины и крики прохожих притихли перед этим размеренным темпом. В голосе не было натужной патетики или дешёвого лоска, которые обычно собирали толпы слушателей. Паузы и придыхания звучали так естественно, не превращая программу в театрально наигранное шоу, как это часто бывает на радио. Темы сменяли друг друга с непостижимой лёгкостью, и не имело значения, о чём он говорил, будь то простые разговоры о погоде и новостях штата или реклама чудо-микстуры от ревматизма. Винсент привстал и придвинулся ближе к источнику звука. Забытая сигара обожгла пальцы, он подпрыгнул на стуле, стряхивая пепел на пол.       И теперь шум из окна, ещё минуту назад казавшийся оглушительным, стал лишь фоном. Музыка прервалась, радио шипело белым и пустым звуком. Рука снова метнулась к тумблеру, но он не смог найти ту самую волну. Глухой удар пришёлся по корпусу радио, и то, зашипев, затихло совсем. Дым от сигары тонкой струёй поднимался к потолку. Винсент посмотрел вновь на стол и весь тот беспорядок. Затягиваясь, он с тяжёлым вздохом выпустил дым. Глаза за стёклами очков заслезились. Он поправил очки, елозя ими по переносице. Все эти цифры, контракты и обязательства расплылись. Работа казалась законченной на сегодня или, по крайней мере, отложенной на неопределённый промежуток времени. Кресло скрипело под весом, вид из окна всё ещё был заглушён эхом того голоса; Винсент невольно повторил вслух самую экспрессивную фразу и поморщился от диссонанса.       Он брал ручку и пытался писать, но цифры не складывались. В ушах не шум города, а тот самый голос, повторяющий снова и снова одну и ту же фразу. Винсент ловил себя на том, что шевелит губами, беззвучно повторяя её в такт пульсу. Спустя какое-то время он снова вернулся к тому голосу. Ручка бесцельно скользила по бумажке, бесконечно выводя одни и те же цифры столбцами. Палец, привыкший яростно барабанить по столу, мелко задрожал и застыл над диском телефона. Дыхание перехватило. Он набрал номер и замер, вслушиваясь в гудки, а затем в голос оператора. Наконец долгий писк, и в трубке оказался тот самый ведущий. Винсент приклеился к телефону, налегая вперёд:       — Добрый вечер! Слышал сегодня вашу программу… Да, конечно! Просто великолепно… Нет-нет, я не о рекламе… Я о формате… Национальный эфир, Винсент Уиттман.       Паузы с другой стороны были такими продолжительными, что его тяжёлое дыхание и учащённое сердцебиение отдаются в трубку прямо в ухо собеседнику.       — А? Да, разумеется, перезвоню позже.       Следующие дни пролетели в ожидании. Он ещё пару раз звонил по тому номеру, так и не получив ответа. Крутил тумблер в разные стороны, сломав его окончательно, а звуки вокруг были раздражающими. Люди, заходящие в офис, казались чересчур навязчивыми. Ручка продавила ещё одну жирную точку в листке, куда Винсент упирался сильнее. Он отбросил её, сбив наотмашь вещи со стола. Документы полетели на пол, и вместе с ними вся корреспонденция, о которой ему никто не сообщил. Чтобы собрать всё обратно, ему пришлось залезть под стол.       Счёт, счёт, контракт и ещё один счёт. Взгляд зацепился за вычурный яркий конверт с марками и чуть пожелтевшей бумагой. Он кинулся открывать его, не вылезая из-под стола, едва увидев незнакомый почерк и штат отправителя. Пальцы не справлялись с бумагой, мяли конверт и содержимое. Винсент разорвал зубами край, разворачивая ответ и… ничего особенного. Сухое предложение посетить штат Луизиана, адрес станции, а также подпись — «Аластор». И всё же груз минувших дней спал с плеч. Дрожащий вздох сорвался с губ — он дождался. Вскочив, он ударился головой о столешницу, письмо шуршало в руке под силой сжатия, оставив на ладони отпечаток чернил и какой-то странный запах.       Все дела были мгновенно забыты. Он вцепился в телефонную трубку и, прижимая её к уху, другой рукой стал забрасывать в сумку всё, что попадалось под руку.       — Какая неделя?! У нас во вторник презентация. Ты что, с ума сошёл?!       — Значит, перенесите, — бросает Винсент. — Или проведите без меня.       — Но у нас контракт и-       — Да к чёрту его! — Вырывается у него, срываясь на полукрик и перебивая собеседника. Спорить больше нет ни сил, ни времени. — У меня назначена очень важная деловая встреча на юге.       Он больше не слушал возражений. Едва уловив на том конце капитуляцию, вздох и тихое «ладно», Винсент тут же бросил трубку, не попрощавшись. Подпрыгивая на месте, он закончил сборы. «Чёрт меня дери, да я же гений!» — Раздался выкрик вместе с хлопком двери.       В купе поезда вещи беспокойно перекладывались с места на место. Дипломат кочевал по полке, а галстук, как и весь костюм, душил. Он поправил его, глядя в отражение в окне, и наконец ослабил узел. В спешке в офис была направлена телеграмма: «Заморозить все контракты до моего возвращения. В.У.» Поезд прибывал только к вечеру следующего дня. Ни усталость, ни голод не чувствовались совсем. Всю ночь он наворачивал круги по купе, щёлкал светом, садился и перечитывал письмо-приглашение, которое, неизвестно почему, взял с собой. В какой-то момент, в тишине, ему пришла мысль: «А что если…». Он начал писать заготовленную речь, но все фразы, как на зло, выходили чопорными. Винсент скомкал бумагу и швырнул в стенку, начиная по новой, громко скрябая ручкой по листам.       — Деньги? Нет… надо сыграть на его тщеславии. Если бы он хотел гонорар, то уже давно уехал бы. Значит, мотивация куда глубже.       На очередной остановке он вышел на перрон, чтобы развеяться. Напротив, как в насмешку, стоял состав с табличкой «Нью-Йорк». Толпа суетилась перед вагонами. Проводник крикнул: «Посадка!», порождая суматоху. Рука сжала бумажку в кармане — билет обратного пути, купленный заранее. Винсент простоял так всю посадку, глядя вслед удаляющемуся поезду. Он заказал в купе целую бутылку виски, чтобы утопить последние сомнения, и к вечеру следующего дня она была пуста. И когда поезд прибыл на конечную станцию, из него вывалился уставший мужчина средних лет с трясущимися руками в помятом костюме.       Новый Орлеан встретил духотой, даже для вечера, сразу окутав новоприбывшего влажным жаром. Поправив пиджак, Винсент потянулся пригладить причёску, а глаза забегали по платформе в поисках силуэта, который он успел себе представить много раз, пока ехал: «Как он будет выглядеть?», «Что я ему скажу при встрече?» — и ничего. Ничего даже отдалённо похожего. За спиной раздался низкий кашель. Он дёрнул головой по направлению звука. Позади стоял пожилой темнокожий мужчина, которого, видимо, меньше всего впечатлил его внешний вид на фоне снующих мимо людей. Тот оглядел его с головы до ног и с сомнением спросил:       — Эм, месье Уиттман? Это вам к Аластору?       Взгляды сцепились. Винсент стиснул зубы, подавляя желание сказать что-то едкое, и кивнул. Получив подтверждение, мужчина без слов развернулся на каблуке и, не дожидаясь «спутника», ковыляющей походкой направился к старому «Форду», небрежно ткнув большим пальцем через плечо в его сторону.       Всё происходит слишком быстро и хаотично. Усталость сваливается на плечи неприподъёмным грузом. Багаж закидывают на заднее сиденье, и Винсент пытается просто расслабиться, глядя в окно на пролетающие мимо пейзажи. Было безумно жарко, лоб покрылся испариной. Палец оттянул воротник рубашки, пытаясь хоть как-то охладить себя. Теплый воздух и какофония незнакомых запахов вызывали неконтролируемую тошноту. А заднее сиденье, абсолютно некомфортное, никак не могло сравниться с теми в дорогих машинах, на которых он привык ездить. Водитель открыл окно, поморщившись, и пустил летний бриз в салон. К счастью для Винсента, поездка оказалась короткой, и они затормозили у невысокого здания, не напоминающего ни гостиницу, ни студию. Оно больше походило на его собственный офис, только вывернутый наизнанку: яркий, удушающе старомодный и очень громкий. Машина остановилась недалеко от входа, не глуша мотор.       — Третий этаж по лестнице наверх. Дверь будет в конце, — говорит водитель, не глядя назад, и прикуривает в открытое окно сигарету.       Винсент еле вылезает, оглушённый жарой и дорогой. Едва он успевает ухватиться за дипломат, как мужчина за рулём бросает ещё раз:       — Остальной багаж не берите, там не пройдете.       Скрежет шин по дороге и вес ноши в руке немного отрезвляют. Остаться посреди незнакомого города с одним дипломатом — это явно не входило в его планы. Он отряхивается и поправляет причёску и галстук. Здание встречает совсем иначе, чем столичные: здесь всем всё равно, кто ты, откуда и что забыл в чужом городе. Пройти к подъему не составляет труда, но атмосфера внутри кажется инородной, узкая лестница с витиеватыми перилами. Винсент с трудом поднялся до третьего этажа, где царил почти полный мрак, освещённый лишь уличными огнями из окна в конце коридора. Неуверенно шагая на свет, он замер напротив двери и, перед тем как зайти, в последний раз затянул потуже галстук и пригладил волосы. Постучав и не дождавшись ответа, он открыл дверь, застывая на пороге. Свет от настольной лампы ударил прямо в глаза, ослепляя, а внутри кабинета, под стать коридору, кромешная тьма скрывала интерьер. Неожиданно из мрака раздался голос:       — А, месье Уиттман. Я уж было подумал, Вы успели передумать. Дорога была не из лёгких, не правда ли?       Винсент мелко вздрогнул. Белые пятна от лампы поплыли перед глазами, мешая рассмотреть говорящего. Он шагнул внутрь, закрывая за собой дверь. Свет падал так, что любой человек, стоящий у входа, оказывался будто под прожектором на сцене, пока «зрительский зал» скрыт во тьме. Весь тот путь казался теперь где-то далеко; в воодушевлении он шагнул ближе к столу, чтобы обменяться рукопожатиями, но споткнулся о край загнутого ковра, так и не дойдя.       — Ну же, не стоит так торопиться. Дайте для начала привыкнуть глазам к темноте. Присаживайтесь, — прозвучало с усмешкой. Жар разлился по лицу. Винсент, разогнувшись, огляделся в поисках кресла, которое стояло поодаль.       — Ну да, разумеется, — буркнул он, плюхнувшись. И развалился, широко расставив ноги.       Глаза понемногу привыкали. В темноте, едва обрамлённый светом из окна, проступал бесформенный силуэт. Сколько ни щурься, разглядеть его не получалось.       — Вот это у вас тут атмосфера. Вы всех гостей так встречаете?       — О, я стараюсь создавать подходящую обстановку для каждого визита. Даже для нежданного.       — Нежданного? — Расслабленная поза в кресле теперь кажется слишком вычурной. Винсент слегка напрягся, приподнявшись. Голова наклоняется машинально, пытаясь пронзить темноту. — Я получил письмо от вашего имени, Аластор же, верно? Это деловая встреча, как понимаю, по поводу национального эфира и-       — Да-да, я помню. Вы упоминали что-то такое. Лучше скажите мне, месье Уиттман, Вы всегда такой нетерпеливый?       — А у вас тут всегда принято сначала прятаться в темноте, а потом проверять гостей на прочность? — Фыркнул Винсент, с вызовом глядя в темноту. — Я не люблю трепаться попусту. Время — деньги.       — Ах, вот как. Забавно. Свет падает на Вас, месье Уиттман. Вы на виду, а я просто создаю условия, чтобы не отвлекаться ни на что, кроме сути нашего разговора. В Нью-Йорке, полагаю, принято сразу переходить к цифрам. По мне, сначала стоит узнать, с кем имеешь дело, чтобы действительно не тратить время попусту. Раз «Время — деньги», так давайте же обеспечим ему ценность.       Последняя фраза повисла в воздухе, создавая оглушительную тишину. «Ценность», оседая в нём, давала простор для толкования. Едва открыв рот, чтобы что-то сказать, его снова опередили:       — Вот Вы, например, приехали издалека. Потратили время, рискнули. А чтобы узнать человека… иногда достаточно увидеть его в непривычной обстановке, тогда многое проясняется. Особенно, если он поправляет галстук раз за разом, думая, что этого никто не замечает.       Винсент напрягся, выпрямив спину. Он нарочно медленно развязал галстук и швырнул его на спинку кресла.       — Такие аналитические «способности» говорят либо о вашей гениальности, либо о поспешности выводов.       — Благодарю за высокую оценку, но оставим мои скромные таланты. Они привели Вас сюда, в это кресло. Мне же куда интереснее, что ещё значимое, кроме контрактов и цифр, можете предложить Вы?       — Я… я предлагаю возможность! — Винсент немного сбился, его дыхание участилось. — Понять, что вы… что Вы достойны большего, чем все эти болота. Другие услышат вас не как фон на кухне. Просто доверьтесь, я знаю, как заставить сиять ярче даже самую ослепительную звезду. Пальцы судорожно полезли во внутренний карман пиджака, доставая футляр.       — Вы не против?       Вопрос — чисто ради напускной вежливости. Атмосфера накалилась до такой степени, что её можно поджечь. Зажигалка падает из рук на пол, сверкнув. Винсент кинулся, чтобы поднять. Нагнувшись, он направил её в сторону стола, пытаясь бликом высветить силуэт в кресле. Аластор отклонился, встал и, отвернувшись, задернул одной рукой портьеру на окне. Повернувшись к гостю, который теперь неловко сидит с сигарой во рту и зажигалкой в руке, он замер у окна, теперь дальше от стола. В кабинете стало тихо. Винсент вдохнул, приоткрыв рот.       — У Вас крайне интересный способ пролить свет на нашу беседу. Так сильно жаждете всё рассмотреть? Жаль, но настоящая суть, к вашему сведению, редко лежит на поверхности, — в голосе слышалась улыбка, и голова, еле различимая в темноте, наклонилась вбок. — Она куда глубже. Здесь нужна проницательность, которую в ярком свете порой так тяжело обрести. Что же касается предложения… если я открою эту суть, что Вы будете с ней делать?       — Покажу всему миру, конечно же, — заученный скрипт звучит уже не так уверенно. Сигара была так и не зажжена. Теперь он просто махал ею в воздухе, жестикулируя. — Чтобы каждый услышал и не смог забыть! Показать то, что способно менять людей… превратить ваш голос в легенду.       — Предлагаете мне Ваше покровительство? Как мило, месье Уиттман. Но мне не свойственно, как Вам, например, рисковать и ввязываться в авантюры.       — Авантюру!? — Винсент вскочил, его очки съехали с носа. — Это не авантюра. Это… инвестиция в будущее! Вы же сами прекрасно должны понимать — здесь у вас нет будущего. Я предлагаю то, что в этом захудалом штате не даст никто. Будущее уже впереди. Я могу сделать вас звездой.       — Ох, Вы вскакиваете, когда чувствуете угрозу?       Аластор сделал шаг ближе, оставаясь в тени. Играючи он провёл пальцем по столу, не касаясь полоски света.       — Будьте спокойны, такое стремление похвально, но, как мы уже заметили, я должен понимать, с кем имею дело. Насколько мне известно, Вы также в этом заинтересованы. Инвестиция — дело разумное, но только если она сделана во что-то более ощутимое, чем «будущее». Холод пробежал по спине. Винсент окаменел. Сердце заколотилось сильнее, в горле встал ком, и голос сорвался:       — Простите… что?       — О, не извиняйтесь. Вы предлагаете мне звёзды, но дрожите от простого вопроса о сути наших взаимоотношений? — В голосе послышалось оживление. — Инвестировать можно деньги, время, репутацию… внимание. Понимаете, о чём я?       — Кхм, я… я предлагаю профессиональное сотрудничество! Как продюсер, конечно же, — сигара хрустнула в пальцах. Этот звук ненадолго вернул его в себя. Он медленно разжал пальцы, стряхнув табак. Уши пылали; Винсент растерянно смотрел в пустоту напротив стола, опускаясь в кресло, даже не глядя. Рука сама потянулась поправить очки, будучи уверенным, что взгляд Аластора был направлен именно в них. Кресло стало жутко неудобным, он начал ерзать.       — Разумеется, называйте как пожелаете. Главное — суть.       «Твою мать», — застряло где-то внутри.       — Я понял. Хорошо. Есть ли какой-то срок, чтобы я мог предложить вам что-то… достаточно значимое?       — Сроки? О, нет-нет, это слишком абстрактно. Для понимания нужен иной подход. Продолжайте предлагать. Рано или поздно мы найдём… общий язык.