Белый шум

      — Боже! Винсент, что у тебя с шеей и руками? — Сорвался визгливый шёпот. Её палец с длинным ногтем винного цвета замер в воздухе, тыча в направлении воротника. — Там... там кровь. На тебя напали?       Винсент не повернулся, уставившись в окно, за которым копошился город. Только сделал медленную, глубокую затяжку и выпустил дым струйкой в стекло. Взгляд, холодный и оценивающий, через отражение скользнул сначала по пальцу, потом по её лицу.       — Клэр, — голос у него был ровным, чуть усталым. — Если у тебя столько энергии на изучение моего внешнего вида, значит, отчёт по эфирам за прошлый месяц ты уже сдала. Или я ошибаюсь?       Она замерла, палец завис в воздухе. Второй коллега — тот самый, что присвистнул, уткнулся в бумаги. Винсент почувствовал, как под бинтом запульсировала та самая точка. Но он не дрогнул, сильнее сжимая сигару.       — Это не твоя забота. Авитаминоз, проблемы с сосудами. Тебе какую из причин доложить для бухгалтерии?       Клэр покраснела, и её губы задрожали, но она привыкла, что Винсент бывает резок.       — Просто... беспокоимся за вас.       — Замечательно. — Винсент сдвинулся с места, развернулся и сделал шаг в её сторону. — Так возьми и направь это беспокойство на рейтинги второго канала. Они просели на семь процентов. К понедельнику хочу видеть план, как мы это исправляем. Всё?       По паркету раздалось цоканье каблуков. Они остались вдвоём, пока коллега со своим бордовым лаком ушла прочь. Другой помотал головой, счёл это очередной выходкой Винсента и тоже ушёл. Когда дверь захлопнулась, оставив его одного в облаке табачного дыма, он прислушался. В ушах, в такт пульсации в шее, стучало то самое, бархатное: «...сделай мне одолжение — сядь». Глаза зажмурились сами собой. За окном сгущались кучевые облака, заволакивая небо темно-синим цветом. «К дождю», — пронеслось в голове. В ванной с утра лезвие бритвы дёрнулось у него в пальцах, сорвавшись, оставило след. Ощущения смешались тёплой полосой. Из приёмника на полке лился какой-то плавный, чужой голос. И вдруг — обрывок того самого смеха. Винсент замер, не дыша, прижав к шее окровавленное полотенце. Это был всего лишь шум, проскочивший меж радиоволн, но сердце уже колотилось, отдавая пульсом в свежей ране. Он стиснул зубы, знакомое движение удара по радио заглушило его совсем. В образовавшейся тишине зазвенело в ушах, и рана начала жечь шею. Взгляд нашёл телефон сам, набирая номер. Всего пара гудков, и послышался щелчок:       — Алло? — Раздался сонный и недовольный женский голос.       — Приезжай. Ты помнишь адрес.       — Винсент? Опять? Но я-       Он сбросил раньше, чем услышал ответ. В сливе раковины разлилось алое, яркое пятно, напоминающее розы в саду. Винсент смыл все капли струей воды.       Через час каштановые волосы щекотали его лицо. Девушка склонялась всё ниже. От сладкого парфюма запершило в горле, пока чужая рука нежно проходила по щеке, слегка задевая свежий порез, заставляя Винсента выпустить дрожащий вздох.       — Нет… руку сюда. — Он грубо схватил её за руку и прижал к своему горлу, откидывая голову назад. Её пальцы тёплые и податливые, совсем не такие, как те холодные, с железной хваткой.       — Дави. Сильнее, давай!       Она попыталась надавить сильнее, но это было так жалко и слабо, что походило больше на игру в удушье. Ногти впивались в кожу шеи, доставляя дискомфорт, а не тот всепоглощающий ужас.       — Сильнее!       Он смотрел в потолок, а видел тот самый зелёный абажур. Чувствовал её парфюм, но в ноздрях стоял терпкий запах каламанси и красного вина. Её пальцы на шее превратились в призрачное давление холодного металла ножа. Тело отозвалось долгожданной, горячей волной и, в момент разрядки, он услышал не её стон, а тихий смех прямо у себя в ухе.       Винсент резко оттолкнул её. Она ахнула, обиженная и смущённая. Его взгляд был направлен лишь на свои руки. Они пахли этими сладкими духами, дикое отвращение подкатило к горлу.       — Тяжелая ночь? — Спросила она без издевки, почти участливо. — Если захочешь поговорить, то я умею слушать, знаешь… бесплатно.       — Вон, — его голос был сиплым. — Проваливай отсюда.       Пожав плечами, она ушла бормоча что-то об «извращенце» и, задержавшись в прихожей на секунду перед зеркалом, хлопнула дверью. Стоя посреди комнаты, он всё ещё чувствовал на шее тёплый, липкий, чужой след её прикосновения. Он сразу пошёл мыть руки. Карболовое мыло, до боли, до красноты, но запах чужого парфюма, смешанный с запахом крови и воспоминаний, не выветривался. Запах сладких духов въелся намертво, вызывая спазмы желудка.       Он налил виски до краёв в низкий бокал, сразу опрокидывая его. Горло обожгло, стирая из сознания тёплый след её пальцев, границу между ванной, спальней и той столовой в Луизиане. Второй стакан заглушил звуки, оставив лишь звенящую пустоту. Винсент слышал собственное сердцебиение в голове. Ещё пара стаканов заставили комнату поплыть. Всё наклонилось, узоры обоев поплыли, складываясь в знакомые очертания летнего сада. Тень от торшера удлинилась, напоминая блик от лезвия ножа. И в комнате он услышал, отчётливей, чем скрип половиц или шум города за окном, — голос. Не из приёмника, а из тишины внутри черепа.       « …Мон ше… Ты всегда был таким… предсказуемым».       В этот раз Винсент не сопротивлялся. Он прислушался к голосу. И его собственная рука, тяжёлая сейчас, медленно поползла вниз. Память цеплялась за одни и те же кадры с того ужина. Длинные пальцы, скользящие по лезвию ножа. Большой, проверяющий остроту, и вена на запястье, пульсирующая под тёмной кожей. В жилах растекался не жар, а пронизывающий, унизительный холод. Он делал это, глядя в потолок широко открытыми глазами, пока в ушах стоял тот самый смех — не в голове, а где-то в комнате, за спиной. Пальцы, липкие и чужие, сжали горло сильнее, до хруста. Слово «сядь» — и тело пронзило холодной вспышкой.       На полу было мокро, холодно и абсолютно тихо. Винсент лежал, глядя в потолок. Пальцы всё ещё сжимали горло. Он разжал их, оставив красные следы на коже. Смотрел на эти следы и не мог вспомнить, чьи они. Свои? Его?       На следующий день его не было, как и на третий. Телефон в кабинете звонил в пустоту. Мир Винсента сузился до размеров ванной комнаты. Душ стоял холодный, он не включал горячую. Вода била по затылку, смывая пот и липкость вчерашнего дня. Он смотрел на кафель, но видел вновь отполированную сталь лезвия. Рука сама потянулась вниз.       «На трезвую, — думал он, водя ладонью по коже. — На холодную и трезвую голову. Посмотрим, ты всё ещё здесь?»       Образ всплыл не сразу. Он прокручивал в голове вновь — суставы пальцев, тень на лице и холодок в голосе. Едкий стыд вернулся, разливаясь ледяной волной.       — Больной, — шептал он сам себе, ускоряя движения. — Ублюдок, ненормальный.       Но это подстёгивало, добавляя запретной остроты. Когда всё кончилось, Винсент бился головой о холодный и мокрый кафель, давясь смесью отвращения и пустоты. Вода продолжала литься, смывая все последствия.       Он вышел из душа, не вытираясь. Вода стекала с него, оставив на паркете тёмные лужи, похожие на те пятна, что он смывал в раковине неделю назад. Прошёл мимо нераспечатанной пачки писем от матери. Конверты с вирджинским штемпелем лежали нетронутыми, аккуратной стопкой. На третье утро его отсутствия секретарша, поколебавшись, позвонила домой. Трубку взял записанный голос на автоответчике. Она, не дожидаясь гудка, сбросила и на утреннем совещании шепнула боссу, сжимая папку у груди:       — Мистер Уиттман, кажется, серьёзно болен.       — Скажите, что у него воспаление лёгких, — не поднимая глаз от бумаг, сказал он. — Найдите кого-нибудь на проекты. Он выкарабкается, всегда выкарабкивался.       Но он не выкарабкивался. Винсент стоял посреди своей гостиной, в холодной луже от собственного тела, и слушал тишину. В ней не было даже эха того голоса. Он медленно повернул голову. Взгляд упал на смятое письмо, валявшееся на комоде под зеркалом. И тот самый билет в один конец, который он купил ещё в поезде, возвращаясь. Взяв бумагу в дрожащие пальцы, он разгладил её — ту самую, которую ему прислали в самом начале с адресом студии. На ней всё ещё чувствовался тот запах знакомого парфюма.       Последним актом торга с самим собой стали те самые отвратительные программы на радио, которые так любил включать его отец. Он налил виски в тяжёлый стакан и щелчком включил приёмник. Спина вжалась в кресло, Винсент откинулся назад и закрыл глаза. Из ретранслятора лился мерзко-бодрый голос: вещали о крепкой американской семье, важности порядка и о том, как разлагающее искусство травит умы. Стакан с виски разбился о стену, оставив на светлых обоях бурое, похожее на ржавчину пятно. Винсент склонился, закрыв глаза.