Белый шум

      В этот день время тянулось нескончаемо. За эти девять часов он успел обойти несколько раз номер кругами, коря себя за всё. Винсент успел не единожды выплюнуть в раковину желчь и долго смотреть, как она смывается. Успел ударить пару раз кулаком в стенку, разбивая костяшки до крови. В конце он просто сидел в номере и смотрел, как тень ползла по стене, отмеряя время.       Когда последний луч коснулся края подоконника, он умылся ещё несколько раз, и вода, смешиваясь с кровью с разбитых костяшек, окрасила раковину в розовый цвет. Ноги сами подвели к двери, будто тело уже знало путь, который разум отчаянно отрицал. Идти пешком казалось единственным честным поступком за все дни, что он пробыл в этом штате. Адрес, как и было обещано, у него был. Оставалось лишь дойти. Винсент поплёлся, как подсудимый на свою последнюю прогулку. Город, ещё недавно давивший шумом и жарой, теперь плыл мимо, как плохая декорация. Звуки приглушились, запахи слились в одно тяжёлое, сладковато-гнилое марево. Всё вокруг — шумы и лица прохожих — смешалось в неразличимую, отдалённую массу. В ушах стучало только эхо вчерашнего предсмертного хрипа, да бархатное «Не опаздывайте».       Дом оказался столь же неожиданным и иным, как сам Аластор. Винсент ожидал увидеть готический замок или поместье поменьше, с садом, а не... светлый и, главное, небольшой двухэтажный дом, где вокруг здания раскинулся аккуратный, почти минималистичный сад. Глаза цеплялись за эту обыденность, боясь узнать, что хранится внутри. На пороге того, что его разум уже окрестил смертной казнью, он хватался взглядом за чужие цветы.       Неожиданно дверь открылась раньше, чем он успел поднять руку. В проёме стоял сам Аластор. В свете, льющемся из прихожей, он казался выше, чем тогда в саду. На нём не было привычного красно-бордового жилета, осталась лишь рубашка, расстёгнутая на пару пуговиц, и развязанный на шее галстук.       — Надо же, месье Уиттман, я начинал волноваться, что Вы заблудились среди моих кустов.       Он отступил на шаг, жестом приглашая войти. За его спиной виднелась светлая, аккуратная прихожая, пахнущая знакомым парфюмом и леденящей тишиной. Она вела прямо в столовую. Не было ни коридоров, где можно было бы собраться с мыслями, ни дверей, за которыми можно было бы притвориться, что ищешь уборную.       — Прошу простить, появились непредвиденные обстоятельства. Ужин ещё не готов, Вас не затруднит немного подождать?       Винсент кивнул, шагая внутрь, и дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Воздух в доме был прохладным и чистым, словно здесь никогда не жили по-настоящему.       — Пройдёмте, — голос Аластора звучал уже откуда-то из глубины столовой.       Шаги глухо отдавались в почти пустом пространстве. В столовой горела одна лампа под зелёным абажуром, отбрасывая на стол овальный островок света. На нём уже были расставлены бокалы, приборы, но никакой еды. Аластор стоял у буфета, неспешно роясь в ящиках.       — Присаживайтесь. Могу пока что предложить красное вино, оно из Калифорнии, — пояснил он, даже не обернувшись. — Лёгкое, но с характером, как и наш сегодняшний разговор, полагаю. Или у Вас иные предпочтения?       Винсент опустился на стул. Сиденье оказалось неудобно прямым, спинка не давала откинуться. Спина тут же отозвалась болью, будто в неё воткнули металлический штык. Резкий скрежет ножа об оселок заставил его вздрогнуть, вжавшись в стул. Аластор стоял к нему спиной, и лишь ритмичное движение плеча выдавало его занятие. В длинных, смуглых пальцах сверкала сталь.       Невозможно было отвести глаз от движущейся руки. Каждое «ш-ш-шк» врезалось в тишину, отмеряя секунды. Он сидел, заворожённый этим гипнотическим ритмом, пока звук не оборвался так же внезапно, как и начался. Аластор повернулся, и при свете лампы лезвие блеснуло яркой полосой. Медленно проводя подушечкой большого пальца вдоль кромки, оценивая, он удовлетворённо хмыкнул.       — Идеальная острота — залог чистого среза. Неряшливость в таких вопросах неприемлема. Не находите?       Откладывая нож, он провёл ладонью по столу, смахивая невидимую пылинку, и, наконец, повернулся к Винсенту лицом. Широкая улыбка вернулась на его губы.       — Где же мои манеры?! Оставил гостя без внимания, давайте исправим это!       Он подошёл к столу и взял бутылку, открывая её выверенным движением. Винсент опустил глаза, не решаясь смотреть на Аластора так близко. Стакан напротив наполнился ровно до половины. Густая жидкость в нём отдалённо напоминала кровь. Рука резко опустилась на его плечо, крепко сжимая. Винсент крупно вздрогнул, дёрнувшись в сторону. Касание было холодным, сильным и полным безраздельного собственничества; оно немного отрезвило.       — Вы так скованы, месье Уиттман. Расслабьтесь, в конце концов, мы здесь, чтобы просто поговорить, — он отлил вина себе, отходя на расстояние вытянутой руки.       — Знаете, я всегда считал, что лучшее средство от нервозности — красота. Оглядываясь вокруг, есть столько всего прекрасного. О красоте не нужно думать, главное — видеть, — он обвёл жестом комнату. — Вот эта лампа, например, Ар-деко. Её делал слепой мастер в Бруклине. Вы, должно быть, наслышаны? Говорят, он чувствовал форму кончиками пальцев, что гораздо тоньше, чем мы глазами.       Его голос стал задумчивым, почти мечтательным. Он рассказывал об этом, увлечённый своим миром. Это было так неожиданно, что заставило его невольно прислушаться, позволяя напряжению спасть.       Когда на стол были выставлены блюда, Винсент лишь смутно их различал: пряное мясо, странный желеобразный паштет, какая-то закуска. Было что-то о парфюме, об особенностях запахов — о том, что настоящий одеколон «4711» делают в Кёльне уже сто лет, но скоро его могут перестать возить, если этот австрийский ефрейтор совсем сорвётся с цепи. Голос был ровным, гипнотизирующим.       — ...а ещё есть запах, который ни с чем не спутаешь. Когда в конце лета ветер доносит из сада терпкую горчинку каламанси. Знаете? Эти мелкие, жёлто-оранжевые... кислющие до слёз. Из них как раз варили мармелад, такой, что сводило скулы.       Винсент невольно провёл языком по губам. Вопрос о каламанси навеял воспоминания. Словно стоит прикрыть глаза и ощутишь тот самый кислый, терпкий вкус. Взгляд скользнул по кистям рук напротив, и он выдал:       — Знаете, я тут подумал… вы говорите, ну, слишком чисто. Прямо как из учебника, а ведь вы же отсюда, из этой… — он мотнул головой, — ...глубинки. Почему у вас вообще нет акцента?       Тишина после вопроса была густой, как тот самый цитрусовый мармелад. Аластор не моргнул. Губы были растянуты в улыбке, но глаза оставались холодными.       — Странно, — произнёс он мягко. — Так сильно беспокоит мой акцент, когда Вы сами так стираете свой. Особенно трогательно это звучит после той немой пантомимы, что вы устроили секунду назад.       — К-какой пантомимы?       — Ах, не притворяйтесь. — Аластор откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. — Я сказал «каламанси». И Вы не поняли, а узнали взглядом, ушедшим куда-то в прошлое. Не спросили, что это — вспомнили. Так же, как сейчас вспоминаете, откуда на самом деле родом. Вы ведь не из Нью-Йорка? Из тех мест, где этот запах мешается с запахом речной тины и старого дерева на веранде. Так что, Вирджиния, я полагаю? Где-нибудь у Джеймс-Ривер?       — Прошу прощения, я-       — О, не извиняйтесь, — он взмахнул рукой. — Просто маленькое взаимное разоблачение, так что мы квиты. Давайте лучше о еде. Вы ведь ещё не пробовали паштет?       Он жестом пригласил к блюду. Паштет из печени лежал плотной, холодной массой, окружённой слоем желе. Выглядел он безупречно и смертельно одновременно.       — Я, пожалуй, просто выпью. Не стоит перегружать желудок при таком… серьёзном разговоре, — Винсент отодвинул экзотичную закуску подальше.       Аластор медленно отпил вина. Его взгляд впился в глаза напротив. Он смотрел долго и неотрывно.       — Мудрое решение, месье Уиттман. В нашей ситуации действительно стоит думать не только о текущем моменте, но и о будущих последствиях. О том, как каждый сегодняшний шаг может отозваться завтра. Я всегда предпочитаю иметь… запасной план на случай, если партнёр вдруг решит изменить правила.       — Вы человек решительный и способный на неожиданные поступки. В этом есть доля восхищения, но, знаете, восхищение — ужасный советчик в делах. Лучший союзник, на мой взгляд, — это предсказуемость, а вот её, боюсь, в Вас маловато. Выпьем же за… взаимопонимание и отсутствие неприятных сюрпризов в будущем? Или Вы и при личной встрече следуете своим правилам деловой этики?       Тишина сгущалась, последний вопрос стал спусковым крючком. Винсент резко вскочил, отчего стул с грохотом отъехал назад. Пальцы впились в край стола, всё тело напряглось. Он уже готов был сломать эту театральную постановку — кулаком, криком или тем, чтобы наконец опрокинуть этот чёртов стол.       — О, я понял! — Захохотал Винсент. — Весь этот ужин — аванс перед убийством, да? Это из-за того, что я прикончил того урода? Вы решили избавиться от меня, боясь стать следующим? Так что? Отравите или, не знаю, зарежете?! А потом будете рассказывать в эфире, как я сам подавился? Блестяще! Так сделайте же это, чёрт возьми, и избавьте нас обоих от этой пытки!       Аластор не шелохнулся, лишь медленно оторвал взгляд от своего бокала и поднял его исподлобья на Винсента. Тот пыхтел через нос.       — Не стоит тратить силы, — голос Аластора прозвучал совсем тихо. — Если бы я хотел твоей смерти, то ты был бы мёртв ещё восемнадцать часов назад, когда целовал ручку той девице в баре. Или два часа назад, когда переступал порог этого дома. Или пять минут назад, когда сделал первый глоток этого вина из моего бокала.       — Ты жив только потому, что я этого хочу. Так что сделай мне одолжение, — сказал он почти ласково. — Сядь.       Винсент плюхнулся на стул. Слова Аластора ударили не в самолюбие, а в самое нутро животного страха. Воздух вырвался хриплым звуком. В голове застучали: два часа… порог… глоток.       — Так ты что... — голос сорвался, он попытался сглотнуть, но горло было сухим. — Правда отравил меня?       Взгляд дико метнулся к столу, потом к невозмутимому лицу, на которое уже наползала усмешка. Под ложечкой засосало, в висках застучало, пальцы похолодели, будто яд уже начал работу и его сосуды вот-вот лопнут. Он сидел за столом с человеком, который только что описал, как мог убить его трижды, и теперь смотрел на него с лёгкой усмешкой.       Молчание тянулось бесконечно. Аластор наблюдал, как страх методично пожирает Винсента изнутри дрожью, спазмами в горле и дёргающимся веком. Он вздохнул:       — Ох, mon chè.Я же сказал — если бы хотел. Неужели Вы правда считаете, что моя скромная персона способна на такую подлость? Может, ещё усомнитесь в блюде и его ингредиентах, сочтёте, что оно слишком живое для Вас?       Взгляд Винсента метнулся к тарелке и уставился в блюдо из мяса и тот самый паштет. Он вгляделся в них ещё внимательнее, вновь накатил знакомый за этот день позыв. Глаза нашли другие, тёмно-карие, в которых не было ни угрозы, ни гнева, лишь спокойное, безразличное ожидание. Был яд или нет — уже не важно.       Мысли больше не скакали. В голове воцарилась пустая, леденящая ясность отчаяния. Рука медленно, как во сне, потянулась к вилке. Он не смотрел в глаза, только на кусок мяса. Винсент отправил его в рот и стал жевать, не чувствуя вкуса, ощущая лишь влажную, волокнистую массу. Сглатывая с трудом, он тут же ухватился за бокал, чтобы вино смыло ком прочь из горла.       — Видите? Доверие — это так просто! — сказал Аластор, склонив голову набок и наблюдая, как гость на том конце стола давится. — И раз уж мы его обрели, хоть и так тяжко… могу удовлетворить Ваше любопытство, любое на выбор.       — Это что, опять какая-то ваша идиотская шутка?       — Шутка? — Аластор приложил руку к груди. — О, дорогуша, после всего, что Вы сами наговорили про убийства и яды? Я предлагаю вам единственную валюту, имеющую ценность в этих стенах. Вы ведь хотите знать, да так сильно, что готовы были разбить мне лицо за минуту до этого.       — Так что же? Акцент? Подарок? Или... может, то, что вы на самом деле забыли вчера вечером, прежде чем полезли в драку?       — Подарок, — прохрипел Винсент. По ушам вновь ударил смех, тот самый, которым над ним уже смеялись в саду. Кулаки сжались от воспоминаний.       — Какой же Вы наивный! Конечно, никакого подарка не было. Это был... любезный предлог. Скажем, крючок, чтобы затащить сюда, когда Вы были особенно уязвимы. Вы же сами и дали мне все карты в руки своими звонками, пьяными монологами, — он опустил взгляд на руки, выковыривая грязь из-под ногтей. — О, эта ваша трогательная потребность в одобрении… мне стоило лишь слегка подыграть, и вот Вы здесь.       — Ты лжец! — Винсент вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся. — Ты никчёмный провинциальный ублюдок, который думает, что он умнее всех! Ты всё это время водил меня за нос? — Он тяжело дышал, грудью. Глаза бешено метались по лицу, выискивая хоть тень слабости, хоть зацепку.       — Это Я! — Срываясь кричал он. — Я хотел поднять тебя выше той грязи, из которой ты выполз! Сделать из тебя человека, а не болотного выродка, который не понимает, где его место! А ты просто-       Выпалив это, Винсент ощутил привкус горечи и стыда. Это был не его голос. Возможно, дяди-плантатора, которого он ненавидел, или надутого продюсера из Бостона. Во рту вспыхнул металлический привкус от прикушенного языка. Мир закачался и поплыл, возвращая в настоящее. Неровный стук колёс в такт собственному пульсу вырвал его из череды воспоминаний. Винсент выпустил дрожащий вздох, шепча самую главную фразу, которую так ждал:       «Я готов рассмотреть ваше предложение».       Но чувства радости или триумфа она не принесла. Звон ложки в стакане напротив и мелькнувшая тень проводника вновь вернули его в тот кошмар.       — Ох, — прошептал тот голос прямо у него в голове, заглушая звуки поезда. — Значит, не только трус, но, как и оказалось, хам. Так… предсказуемо. Всё ещё продолжаете брыкаться и вскакивать.       Винсент не успел понять, как к нему уже подошли. Тонкая, почти изящная рука, на удивление сильная, вцепилась в шею сзади, сжимая и фиксируя голову. Мысли лихорадочно перебирали воспоминания и детали, на которые он раньше не обращал внимания. Сила, с которой тот так легко задёрнул портьеру, или лёгкость того, как он точил нож. Всё это время сила этих рук была прямо под носом. Холодный металл оказался прямо над кадыком, и Винсент при каждом сглатывании чувствовал, как кончик упирается ему в шею.       — А теперь, — голос Аластора стал твёрже, но не громче, — подними стул и сядь. Закончим наш ужин как цивилизованные люди. Или… — его взгляд на секунду скользнул к ножу, а потом снова вернулся к лицу Винсента, — мне стоит найти аргумент поубедительнее?       Лезвие ножа мягко легло на тыльную сторону кисти, прижимая её к столу. Не давя, просто напоминая. Как загипнотизированный, он поднял, не отрывая от Аластора взгляда, стул и молча сел обратно, словно ничего странного не произошло.       — Что ж, не будем о грустном! Знаете, думаю, теперь я готов рассмотреть Ваше… предложение.       Его слова растворились в оглушительном, раздирающем гудке паровоза. Винсент вздрогнул, ударившись головой о холодное стекло вагонного окна. Всё закружилось и поплыло. Он сидел в своем купе один, а на коленях лежала смятая телеграмма. На горле, под потной кожей, пульсировала и ныла точка, где секунду назад, в его памяти, упиралось холодное лезвие.