Отражённые

Виски не помогал. Кирилл сидел на холодном кафеле ванной комнаты, прислонившись головой к дверце стиральной машины, и медленно, с расстановкой, пил из горла. «Царский» обжигал гортань, разливаясь по пищеводу тягучим, грязным теплом. Но тот другой жар, тот, что горел полосой на его левом предплечье, не утихал. Он был ярче, острее, настоящее. Кирилл зажмурился, нащупал пальцами место, где кожа должна была быть разрезана, обожжена, разорвана. Гладко. Абсолютно гладко. И все равно невыносимо больно. Это началось три недели назад. Первым был синяк. Глупый, нелепый синяк на бедре, цвета перезрелой сливы. Он точно не ударялся. Потом — царапина на ребре, тонкая, как от кошачьего когтя. Сегодня утром он проснулся с ноющей, тугой болью в плече, будто его вывихнули во сне. А сейчас… сейчас это. Ощущение, будто по его коже провели раскалённой проволокой. Он допил остатки виски, швырнул бутылку в мусорное ведро, где она звякнула о своих предшественниц. Встал, шатаясь, и подошёл к зеркалу. Отражение было знакомым и чужим одновременно: тёмные волосы, падающие на лоб, синие тени под серыми, слишком внимательными глазами, щетина. Лицо парамедика, который слишком много видел. Лицо человека, который теперь сходил с ума. Он закатал рукав чёрной футболки. Кожа на предплечье была чистой. Ни покраснения, ни припухлости. Только память нервных окончаний, кричащих о травме, которой не было. — Бред, — прохрипел он себе в отражение. — Синдром какой-нибудь. Невралгия. Соматика. Всё, что угодно. Но его внутренний голос, тот самый, что раньше спокойно констатировал «разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение, шансов нет», сухо парировал: Пациент демонстрирует чёткие фантомные боли, соответствующие несуществующим, но идеально визуализируемым травмам. Этиология неизвестна. Психогенная природа под вопросом. Он с силой тёр предплечье, пытаясь стереть ощущение. Боль лишь заиграла новыми, свирепыми красками. Он стиснул зубы, уронил голову на руки, опёршиеся о раковину. Клуб «Грань», где он работал последние полгода, был идеальным убежищем для такого, как он. Грохочущий техно, мигающие стробоскопы, море разбавленного до беспамятства алкоголя и людей, которые приходили сюда не чувствовать. Здесь можно было раствориться, стать частью шумового фона, механически смешивать коктейли, кивать на чаевые и не думать. Не вспоминать скорую, сирену, хлюпающий звук в лёгких умирающего и пустые глаза его напарницы, которая смотрела на него потом, не говоря ни слова. Но теперь даже здесь не было спасения. Сейчас ему предстояла смена. Семь часов в аду из звуков и теней, с этой дикой, фантомной болью в руке. --- «Грань» встретила его волной тёплого, спёртого воздуха, пахнущего потом, сладким парфюмом и дезинфицирующим средством. Музыка билась в груди тяжёлым, однообразным пульсом. Кирилл кивнул вышибале — огромному, молчаливому Глебу — и пробился к бару. Его коллега, Яна, с фиолетовыми волосами и пирсингом в брови, уже выстраивала шоты. — Живой? — крикнула она, перекрывая грохот. — С натяжкой, — отозвался он, надевая чёрный фартук. Боль в руке отступила до тлеющего, фонового неудобства. Адреналин? Отвлечение? Неважно. Лишь бы не мешала работать. Бар в «Грани» был островком яростной эффективности. Руки сами помнили движения: налить, смешать, встряхнуть, отбить крышку шейкера. Кирилл погрузился в этот почти медитативный ритм. Заказ, ещё заказ. Улыбнуться на автомате. Протянуть стакан. Принять деньги. Боль была теперь далёким гудением, как шум в ушах после концерта. Пока он не увидел её. Девушка стояла у дальнего конца стойки, опираясь на неё обеими руками. Она была не из привычной тусовки «Грани». Дорогое, но как будто смятое пальто, идеальная каре, безупретный маникюр. И лицо… лицо было цвета старой бумаги. Она смотрела перед собой, но взгляд был остекленевшим, направленным внутрь. Её грудная клетка резко, судорожно вздымалась. Кирилл, не отдавая себе отчета, отложил бостонский шейкер. Его внутренний диагност проснулся мгновенно. Тахипноэ. Цианоз носогубного треугольника. Нарушение периферической циркуляции. Шок? Он двинулся к ней, но в этот момент Яна ловко перехватила инициативу. — Эй, красотка, тебе плохо? — спросила она, перегнувшись через стойку. Девушка медленно перевела на неё взгляд. Её губы пошевелились. — Не… не могу дышать. Всё плывёт. Яна метнула на Кирилла быстрый взгляд: Твой профиль. Он кивнул, уже вылезая из-за стойки. — Проходи, — его голос прозвучал неожиданно твёрдо, командно. Он взял девушку под локоть, чувствуя, как она дрожит. — Тише. Медленные вдохи. Со мной. Он провёл её в крошечную подсобку, где пахло моющими средствами и затхлым картоном. Усадил на ящик с лимонным соком. — Имя? — Саша, — выдохнула она. — Саша, слушай мой голос. Вдох на четыре счета. Задержка на четыре. Выдох на шесть. Поехали. Он дышал вместе с ней, размеренно, глядя ей прямо в глаза, заставляя её следовать за собой. Постепенно жуткая синева с губ сошла, дыхание перестало рваться. — Что случилось? — спросил он, когда она немного пришла в себя. — Давление? Сердце? Диабет? Она покачала головой, сжимая пальцами переносицу. — Не знаю. Всё… в порядке. Анализы. Врачи разводят руками. Просто… становится плохо. Случайно. Как будто… — она запнулась, и в её глазах мелькнул настоящий ужас. — Как будто кто-то выдергивает вилку из розетки. И свет гаснет. Только внутри. Кирилл почувствовал ледяную мурашку по спине. «Как будто кто-то выдергивает вилку». Слишком знакомое ощущение отрешенности от собственного тела. — И боль? — неожиданно для себя спросил он. — Необъяснимая боль? Синяки? Порезы? Она посмотрела на него с внезапным, острым интересом. — Нет. Ничего такого. Только… эта слабость. Этот страх. И холод. Иногда такой холод, будто… Она не договорила. Вдруг её тело снова напряглось. Глаза расширились. — Опять… — прошептала она. — Руки… не чувствую рук… Её пальцы бессильно разжались. Кирилл схватил её кисти — они были ледяными, влажными, безжизненными. Паралич? Истерический? — Дыши, Саша, — повторил он, растирая её руки своими, пытаясь вернуть в них кровь. — Это не с тобой. Это где-то там. Концентрируйся на моем голосе. Она смотрела на него, и в её взгляде была не только паника, но и что-то вроде признания. Ты знаешь. Ты понимаешь. Через пять минут чувствительность вернулась. Она сидела, сгорбившись, трясясь мелкой дрожью. — Я схожу с ума, да? — тихо спросила она. — Возможно, — честно сказал Кирилл. — Но ты не одна в этом сумасшедшем доме. Он вытащил из кармана смятый чек и ручку. — Вот мой номер. Если станет хуже, или… если поймёшь, откуда дует этот холод, звони. В любое время. Она взяла бумажку, сжала её в кулаке, словно это был амулет. — Спасибо. — Не за что, — буркнул он, уже чувствуя, как фантомная боль в предплечье возвращается, наползая тлеющим углем на нервы. Когда он вернулся за барную стойку, Яна подняла бровь. — Завела подружку по несчастью? — Не смейся, — отрезал Кирилл, наливая себе тройной виски за стойкой. Он выпил его залпом, ощущая, как огонь пытается конкурировать с огнём в его руке. — Это что-то серьёзное. — Всё у тебя серьёзное, — вздохнула Яна, но в её голосе не было насмешки. Была усталость. — Заказ на пятнадцатый столик. Два мохито. Без алкоголя, ирония судьбы. Кирилл кивнул, взялся за мяту. Его руки работали автоматически, а мозг лихорадочно складывал пазл. У неё нет ран. Есть системный сбой. Слабость, паника, потеря чувствительности. Как если бы… как если бы её соулмейт терял сознание от потери крови. Или его били по голове. Или… Мысль была чудовищной. И безумной. И единственной, которая имела хоть какой-то смысл. Он закончил смену на автопилоте. Боль в руке то затихала, то возвращалась с новой силой, заставляя его стискивать зубы. Когда последний посетитель был выдворен, а бар начали мыть, он почувствовал новое ощущение — не боль, а… зуд. Нестерпимый зуд на щеке, прямо под скулой. Он потёр это место, вышел через чёрный ход на зады клуба, где пахло мусором и мочой, зажёг сигарету. В свете тусклого фонаря он поймал своё отражение в грязном окне. И замер. На его щеке, ровно в том месте, где был зуд, расцветал свежий, яростно-лиловый синяк. И от него вниз, к линии челюсти, шла тонкая, неглубокая, но идеально чёткая царапина. След от чьего-то ногтя. Он не дотрагивался до лица. Он просто смотрел, и дым сигареты застилал его взгляд. Внутри всё стало тихим и пустым. Отрицать больше не было сил. Это было. Это происходило. Где-то в этом городе, в эту самую минуту, кто-то ударил его соулмейта по лицу. И этот кто-то оставил след. На обоих. Он раздавил сигарету, повернулся и пошёл прочь от клуба, не чувствуя под собой ног. У него был номер девушки, которая, возможно, сходила с ума так же, как он. И у него на лице был отпечаток чужой боли. Охота начиналась. Не на человека. На правду. На источник собственного страдания.