Отражённые

Щека горела. Это было уже не фантомное ощущение — это была реальная, пульсирующая боль от ушиба и жгучая полоска от царапины. Кирилл шёл по ночному городу, и холодный ветер бил в лицо, принося лишь короткие секунды облегчения. В кармане куртки жгла дыру смятая бумажка с номером Саши. В голове стучал один и тот же вопрос: Кто? Он свернул в ближайший круглосуточный магазин, купил самый дешёвый бальзам после бритья с антисептиком и лёд в пакете. Сидя на лавке у детской площадки, пустынной и зловещей в свете единственного фонаря, он прикладывал лёд к щеке и втирал бальзам в невидимую полосу на предплечье. Логика, отточенная годами в медицине, требовала систематизации. Он не мог искать человека — у него не было ни имени, ни лица. Но он мог искать боль. Достав из внутреннего кармана потрёпанный блокнот, в котором раньше записывал смены и расходы на барахолке, он начал вести новый отчёт. · День 1 (3 нед. назад): Синяк на правом бедре. Вечер, ~22:00. · День 5: Царапина на левом ребре. Утро, ~06:30. · День 12: Боль/вывих в правом плече. Ночь, ~03:00. · День 21 (сегодня): · 14:00 — Ожог/порез на левом предплечье. · 23:45 — Ушиб и царапина на левой щеке. Временные промежутки были разными. Днём, ночью, утром. Никакой закономерности. Значит, источник его страданий не работал по графику. Это был хаос. Или ритуал. Внезапно он вспомнил Сашу. Её приступ — тоже ночью. Совпадение? Он достал телефон, колеблясь секунду, потом набрал номер. Трубку взяли почти мгновенно, сдавленным, испуганным голосом: — Алло? — Саша? Это Кирилл, из «Грани». На том конце выдохнули, и он услышал лёгкий стук — вероятно, она прислонилась лбом к чему-то. — Я… я рада, что вы позвонили. Я снова… мне снова плохо стало. Час назад. — Опиши. — Тошнота. Резкая, до спазмов. И… и боль в животе. Справа. Острая. Как будто… ножом. — Она говорила отрывисто, запинаясь. — Но теперь прошло. Осталась только слабость. Кирилл почувствовал, как по спине пробежал холодок. Боль в животе справа. Острая. — Саша, ты когда-нибудь делала аппендэктомию? — Нет, конечно нет. — А твой аппендикс сейчас в порядке. Если бы это было воспаление, приступ не прошёл бы сам за час. — Он сделал паузу, глядя на свой блокнот. — Это отзеркаливание. У кого-то был приступ острой боли. Или… ему нанесли колото-резаное ранение в правую подвздошную область. Он услышал, как она резко вдохнула. — Вы думаете, это… — Я думаю, что мы — каналы. Кто-то где-то причиняет боль себе или кому-то другому, а мы это чувствуем. В разной форме. У меня — прямое отражение. У тебя — системный ответ организма на травму или шок. — Это безумие. — Да, — сухо согласился Кирилл. — Заведи дневник. Записывай время, ощущения, эмоции. Любую мелочь. Мы ищем закономерность. Ты где сейчас? — Дома. Я боюсь выходить. — Правильно. Не выходи. Я позвоню завтра. Он положил трубку, ощущая странную смесь отчаяния и азарта. Он был не один. Это уже что-то. Но его собственная боль была более примитивной, более жестокой. Ему не передавалась тошнота — ему передавалось само лезвие. Он вернулся в свою квартиру — студию на первом этаже старого дома, заставленную медицинскими справочниками вперемешку с пустыми бутылками. Включил компьютер. Начал искать. Запросы «фантомная боль соулмейт», «отзеркаливание травм», «телепатическая связь и физические проявления» выдали тонны эзотерического бреда, форумы сумасшедших и пару сомнительных научных статей о синдроме соматической эмпатии у близнецов. Ничего конкретного. Ничего про взрослых, не связанных кровью. Он откинулся на стуле, закрыл глаза. Боль в щеке утихла до тупого нытья. Он представил того, незнакомца. Кто он? Жертва домашнего насилия? Участник уличных драк? Самоповреждающийся псих… Его мысль споткнулась об этом слове. Самоповреждение. Порез на предплечье был слишком чистым, слишком… намеренным. Синяк на щеке — след удара, возможно, случайного, в драке. А царапина? Царапина от ногтя могла быть и защитой, и частью того же ритуала. Он встал, подошёл к зеркалу в прихожей. Синяк под глазом цвёл сине-фиолетовым пятном. Он выглядел так, будто его избили. И в каком-то смысле так и было. «Хорошо, — подумал он. — Предположим, он такой же, как я. Одинокий, возможно, отчаявшийся. Где он может быть ночью?» Бары, клубы, парки, набережная… Слишком много вариантов. Нужен был способ сузить круг. На следующее утро его разбудила новая боль. Не резкая, а разлитая, ноющая — по всему телу, будто его избили палками. Каждый мускул кричал. Кирилл с трудом поднялся с кровати, его руки дрожали. В блокноте дрожащим почерком он записал: День 22. Утро, ~07:15. Ломота во всём теле. Состояние как после тяжелых побоев. Он почти не спал. Боль мешала. Он снова позвонил Саше. — Как ты? — спросил он без предисловий. — Тишина, — ответила она. — С тех пор, как вы позвонили… ничего. Только страх. Постоянный, фоновый страх. Как будто жду следующего удара. — А твой… источник. Он, возможно, получил сегодня ночью хорошую взбучку, — сказал Кирилл, с трудом разгибая спину. — У меня все болит, как после драки. — Боже… Вы думаете, они связаны? Ваш и мой? — Не знаю. Но если наши соулмейты как-то пересекаются… это могло бы что-то объяснить. Держись. И записывай. День прошёл в тумане боли. Он отменил смену, сославшись на отравление. Лежал на диване, прислушиваясь к своему телу, пытаясь уловить малейший намёк, локализацию. Боль была везде. Значит, избиение было тотальным. Его избиение. К вечеру ломота начала спадать, сменившись новой, точечной атакой — жгучей, пульсирующей болью в левой ладони. Кирилл взглянул на свою руку. Ничего. Но ощущение было таким ярким, будто ему только что проткнули её гвоздём. Он вскочил, схватил ключи. Логика подсказывала: если это прямое отражение, травма должна быть свежей. Его соулмейт где-то рядом, прямо сейчас причиняет себе или ему причиняют боль. Интуиция, смешанная с отчаянием, толкала его к реке — месту, где всегда темно, пустынно и можно совершить что угодно, не привлекая внимания. Он шёл быстро, почти бежал, держась за больную руку. Холодный ветер с реки обжигал лицо. Он свернул на узкую набережную, больше похожую на промзону — разбитый асфальт, ржавые ограждения, тёмные силуэты заброшенных складов. И свет. Одинокий, жёлтый свет в окне одноэтажного здания, похожего на бывший гараж. На двери криво висела вывеска, которую он не мог разобрать в темноте. Боль в ладони вдруг сменилась новым ощущением — давлением, сжатием, будто кто-то с силой сжимал его запястье. Он остановился, затаив дыхание. Оттуда, из-за закрытых дверей гаража, донёсся приглушённый звук. Не крик. Сдавленное, яростное рычание. Звук человека, который пытается не закричать. Кирилл подошёл ближе, прижался к холодной стене рядом с окном. Окно было закрашено изнутри белой краской, но внизу был скол, маленькая щель. Он присел на корточки, заглянул внутрь. И увидел его. Пространство было завалено холстами — стоящими на полу, прислонёнными к стенам. На них бушевали чёрные, красные, свинцовые вихри. В центре, на табуретке, сидел молодой человек. Он был бледен, почти прозрачен в свете голой лампочки. Тёмные волосы падали ему на лицо. Он был в чёрной майке, и его руки… его руки были испещрены сетью тонких, аккуратных шрамов и свежих, красных полос. В правой он сжимал лезвие от канцелярского ножа. Кирилл замер, сердце колотясь где-то в горле. Он смотрел, как тот парень — его соулмейт, это должен был быть он — медленно, с почти ритуальной сосредоточенностью, прикладывал лезвие к внутренней стороне предплечья. Губы его что-то беззвучно шептали. Он надавил. И в тот же миг на предплечье Кирилла вспыхнула адская, режущая боль. Настоящая. Он вскрикнул, вжавшись в стену, схватившись за свою неповреждённую кожу. Внутри парень вздрогнул, оторвав лезвие. Он посмотрел на свою руку, на тонкую линию крови, и… улыбнулся. Горькой, потерянной улыбкой. Потом его взгляд метнулся к окну. Кирилл отпрянул, но было поздно. Он услышал скрип двери. Свет из гаража упал на него, слепя после темноты. Они стояли друг напротив друга, разделенные несколькими шагами. В глазах незнакомца мелькнуло не испуг, а дикое, нездоровое любопытство. — Ты… — прошептал парень. Его голос был хриплым, сорванным. — Ты тоже это видишь? Боль? Кирилл не мог говорить. Он только кивнул, всё ещё сжимая своё предплечье, где под кожей пылал пожар от чужого лезвия. Парень сделал шаг вперёд. — Докажи, — выдохнул он. — Где болит? Покажи. Кирилл молча закатал рукав. Кожа была гладкой. Но по выражению лица парня было видно — он узнал место. Узнал свою метку. — Боже, — прошептал незнакомец. Он медленно поднял свою руку, показал свежую, сочащуюся каплями крови царапину. — Значит, это правда. Это не галлюцинация. Я не один. — Ты причиняешь мне невыносимую боль, — скрипуче сказал Кирилл. Его голос прозвучал чужим, полным накопленной за недели ярости и страха. — А ты… — парень снова улыбнулся, и в этой улыбке было что-то безумное и невероятно печальное. — Ты чувствуешь её за меня. Ты берёшь её на себя. Это… прекрасно. — Это ужасно! — взорвался Кирилл. — Прекрати! Прекрати сейчас же! — Не могу, — просто ответил парень. — Это единственный способ всё почувствовать. А теперь, похоже, есть способ поделиться. — Он посмотрел на лезвие в своей руке, затем на Кирилла. — Меня зовут Лев. А тебя? Кирилл понял, что стоит на краю пропасти. Этот человек — Лев — был не жертвой обстоятельств. Он был источником. Добровольным, сознательным источником их общей боли. И теперь он знал о нём. Вдали раздался гул мотоцикла, заставивший обоих вздрогнуть. Лев быстро огляделся. — Уходи, — неожиданно резко сказал он. — И не приходи сюда снова. Не для тебя это место. — Но… — Уходи! — в голосе Льва прозвучала настоящая паника. Он отступил назад, в свет гаража, и захлопнул дверь. Кирилл остался стоять в темноте, с бьющимся сердцем и болью, которая теперь была не просто его. Она была их. У неё было имя. Лев. Он повернулся и зашагал прочь, чувствуя на себе пристальный взгляд из-за закрашенного окна. Охота только что резко изменила свои правила. Он нашел источник. И этот источник не хотел, чтобы его спасали. Он хотел делиться болью. На обратном пути в кармане зазвонил телефон. Саша. — Кирилл? — её голос дрожал. — Вы были правы. Насчёт колющего ранения. — Что случилось? — Я… я только что увидела по местным новостям. В районе старых складов нашли молодого человека с ножевым ранением в живот. Его доставили в больницу. Время… время совпадает с моим приступом. — Жив? — Да. В тяжёлом, но стабильном состоянии. Кирилл остановился, холодный комок сжался в желудке. Район старых складов. Это было в двух кварталах от того гаража, где он только что видел Льва. — Саша, — тихо сказал он. — Я думаю, наши соулмейты могут быть знакомы. Или, по крайней мере, находиться в одном круге. Я только что встретил своего. В трубке повисло долгое молчание. — И? — И он не жертва, — голос Кирилла был плоским. — Он палач. В первую очередь для себя. И, как выясняется, для меня.