rumor has it

— И что за дивный аромат? — шум на кухне тише не становится, все гремит, точно в дурно скроенном оркестре, тарахтит, бухтит и звенит. Если там происходит то, о чем Хенджин думает — ее можно будет целиком оттяпать от здания и выкинуть в открытый космос летать в кольца Сатурна. — Эй, вы меня слышите? — вопрос риторический. Скорее всего, услышали еще когда колеса такси скрипели по гальке у ворот общежития. Из кухни вываливается Феликс. Лицо испуганное — верно, ждет коменданта с оздоровительными орами, — измазанное в муке и копоти. В волосах у него путается шоколадная крошка, а на футболке что-то, смутно похожее на след от слишком жидкого теста. — Хен! — радостно вопит Феликс и, растянув губы в самой широкой улыбке, напрыгивает на Хенджина. Первые несколько секунд юноша теряется — тепло, тоска и радость от первой встречи смешиваются во что-то такое, что не цепляет уголки губ и не тянет их вверх, но что-то, что давит слезы счастья. Из человека, не плакавшего почти пятнадцать лет! — Я так, так рад тебя видеть! Очень рад, что ты пораньше приехал, я-то думал, тебя только к концу недели ждать! Как долетел? Все хорошо? Как Йеджи? А Кками все-таки переедет к нам?! Уверен, он подружится с Воплей! Феликс говорит слово, точно фейерверк взрывается — 10 всполохов и бумов в секунду. Хенджин, желая скрыть ответную радость и абсолютное нежелание отвечать на вереницу вопросов, цокает и позволяет лучшему другу прижать себя еще ближе и уткнуться носом в плечо. Сам юноша придерживает его одной лишь рукой — вторая занята легкой сумкой. — У меня уже отваливается правое ухо. — монотонно произносит Хенджин. — И минуты не прошло, а ты истратил весь допустимый лимит символов. — Ну, мы же не в Твиттере, хен! — Феликс нехотя отлипает, точно маленькая осьминожка — сначала ноги, потом руки, а потом и туловище. — В жизни-то говорить можно сколько угодно! Хенджин хочет ответить что-то язвительное, но не обидное, пока не замечает, что след муки на щеках лучшего друга стал светлее, а пятно от — предположительно, — теста меньше. — Ты что…извалялся в муке, шоколаде и… — Хенджин цепляет пальцами растянутую и изляпанную всем, чем только можно и нельзя футболку в аккурат у большого, влажного пятна. Поднимает ткань почти на уровень носа Феликса. — И во всем этом запрыгнул на меня? Лицо Феликса становится слегка испуганным. Он честными-честными глазами смотрит на Хенджина без явного намерения задобрить, но у него получается. Слегка. «Слегка», потому что, когда старший опускает взгляд вниз и видит два белеющих пятна на своей любимой серой толстовке, мысли о всяческой пощаде покидают разум. — Я постираю! Снимай-снимай! — У тебя руки в муке, куда тянешься? — фыркает Хенджин, мягко удерживая шустрые ладони. — Минута в квартире, а я уже иду в ванную отмываться. — вздыхает юноша и, наконец, снимает ботинки. — Катастрофа…

***

— Пожалуй, я обойдусь без стирки, Феликс. — спустя минуту молчания выдает Хенджин. Запах в квартире отходит на задний план, пока старший судорожно старается отстирать начинающее приставать к ткани тесто — видел бы Хван сразу, что там не просто пятно, от Феликса мало что осталось бы, — а когда возвращается, юноша уже стоит на кухне. Впитывает. Как белые обои у плиты черную сажу. — И что вы сожгли? Надеюсь не рыб Минхо? Я вас спасать не собираюсь, если что, будете размалеванные плавать у него по аквариуму, хлопать плавничками, пузырики пускать. Как много слов. Хенджин чувствует, как заражается от этого места неуместной болтливостью и прикусывает язык. Слова ложатся на язык словно иностранная момента: знакомый вес, незнакомая цена. Так говорит Феликс. Хенджин ловит его манеру болтать чаще, чем делать вдохи, как дети снежинки во время снегопада, стоит только оказаться с ним на одной территории дольше одной минуты. — Ты что! Как можно рыбок…выпекать! — тут же возникает Феликс, размахивая руками. — Тем более, Минхо-хен расстроится! — Бояться его расстройства больше, чем гнева — весьма своеобразно. — Это он с тобой жесток, хен. — хитро улыбается Чонин и отходит к углу, где света меньше. Он — сирена, приходящая из темных глубин, появляющаяся во снах, преследующая даже в капельках воды из-под крана. Взглядом режет, цепляется когтями за ребра и раздвигает. Хенджин его не боится, но не понимает, как Феликс не чувствует страха или хотя бы настороженности, когда подставляет сирене спину. — Феликса и меня он любит. А говорят кошки с собаками не сходятся… — И с чего это мы о нас заговорили? — раздражается Хенджин, снова чувствуя ком в горле, когда больше десяти слов произносится вслух. — Что вы тут устроили? — Мы печенье готовили… — неловко сознается Феликс, стараясь сгладить ситуацию мягким тоном и ладонью на плече Чонина. — Решили сходить выгулять Воплю и…не уследили. Чонин хихикает и произносит что-то из разряда: «куница твоя как раз для этой ситуации — во бля». Хенджин раздражается еще сильнее. — Вас предупреждали — нельзя выводить магических животных на улицу. Вы чем профессоров в школе слушали? — Так это сколько лет назад было… — тянет Чонин, хитро щуря глаза. Намеренно бесит — это у него в ДНК. — К тому же, кто куниц не видел? — Она ярко красная. С синими ушами. — Пуделям и шпицам же красят шерстку в розовый. Люди разводят тернеций всех цветов радуги. — шипит он; крылья носа сирены широко раздуваются, губы — раскаленная проволока. За океан, за миллионы убитых — сородичи Чонина редко выходят в свет, не желая ненароком отрубить пару человеческих голов в отместку за тысячелетия унижений. Сирены натерпелись больше всех. — Себе на потеху. Так что переживут красного грызуна. — Это куница! — назидательно поправляет Феликс, перехватывая совершенно невоспитанную животину, спящую исключительно на Хенджине или на его подушке. Так как соседи не имеют привычки мыть лапы маленькому нарушителю, юноша нередко находит следы преступления на идеально белых простынях. Как они обошлись совсем без поножовщин? Во всем виноват Феликс и его отвратительно миролюбивая натура. — Она услышала, что мы говорим о ней и пришла. Глупая животина тут же дергается в сторону Хенджина — в очередной раз попытаться облизать ему все лицо, залезть в уши, нос и рот. Хван тыкает холодным пальцем в мокрый нос Вопле-хабалке и вздыхает, осматривая стены. — Допустим, я понял, что вы спалили свое печенье и испортили нам противень. — Вопля, точно услышав его, прыгает в черную жирную копоть и…делает кувырок. Даже у Феликса слов нет. — Вопля! — ахает сосед и за шкирку поднимает уже трехцветное животное. Хенджину кажется, еще секунда, и на стене будут ошметки его взорвавшегося от негодования тела. — Ли Феликс. Ян Чонин. Оба названных поворачиваются и, как и полагается младшеньким, делают самое невинное лицо в мире. — Что. Случилось. Со стенами? — А ну… — тянет Чонин и уже не кажется столь смелым, чтобы хитрить, язвить и жалить взглядом. — Мы решили перемешать тесто с помощью миксера, а то масло не месилось. — Много букв. Давай к сути. — Ну…тарелка оказалась недостаточно глубокой. — улыбается Феликс, неосмотрительно прижимая к и без того изгвазданной кофте чумазую Воплю. — Я решил ее подержать, чтобы не крутилась. Но мы забыли отрегулировать скорость миксера. — многозначительная пауза. Вопля, утомленная разборками на пустом месте, широко зевает и легко прикусывает Феликса за большой палец. — Так что все, что было в тарелке оказалось на стенах. Феликс писал Хенджину три дня назад — «мы приехали! очень ждем тебя!» Позавчера они ходили за новой занавеской — русалочка плескалась слишком неаккуратно и вырвала своим мощным хвостом дешевую клеенку с дельфинами с корнем. Вчера с утра Феликс извинялся за испорченный ковер в комнате Хенджина — соседа нельзя пускать даже за обезбаливающим. Третий день. Хенджин очень хочет комнату на другом этаже — пусть даже с четырьмя русалами в одной квартире. — Чтобы через пятнадцать минут стены помыли. — раздраженно выдыхает юноша и, развернувшись на пятках, уходит в комнату. Он даже пытается запереть дверь — шесть недель в пустынном поместье помогают привыкнуть к тотальному одиночеству и нежеланию внезапных визитов, — но меньше, чем через час Вопля все равно каким-то чудом пробирается в комнату и невероятно радостная ждет его на подушке. — На воротник пущу. — бормочет Хенджин, когда вместо чтения после душа, куница-грязнуля добавляет ему хлопот в виде грязной наволочки. Юноша очень громко и показательно вздыхает, переодевается в свежую пижаму, и схватив нарушительницу за шкирку, стучится в комнату Феликса. — Я сколько тебе раз говорил следить за ней? — Вопля тебя слишком любит, чтобы меня слушаться. — смеется Феликс жарким июлем и открывает дверь так, будто ждет, что Хенджин в нее войдет. От лучшего друга остро пахнет чистящими средствами и сладостью неудавшегося печенья. Так для Хенджина пахнет дом, из которого его вытащили несколько месяцев назад. — Мне нужно разбирать вещи, завтра на учебу. — юноша оборачивается и собирается скрыться в тьме коридора, как в спину — не вонзаются — садятся бабочкой, — несправедливо добрые и теплые слова. — Даже на полчасика не зайдешь? Хенджин оборачивается. Феликс не выглядит расстроенным немного грубыми ответами лучшего друга, не обижается и не злится. Хенджин безоружен. — Мне правда нужно разобрать вещи. — сдается он. — Но, если хочешь, ты можешь ко мне зайти. — Хенджин чувствует волны радости от Феликса — точно легкие потоки воздуха от счастливо размахивающей хвостом собаки. — Но! Через десять минут. — Хорошо, хен. Хенджин не знает, зачем просит отсрочку — она тянется, как холодная резина. Раскладывание вещей по полкам только раздражает, маска на лице отвратительно холодит. Хенджин уже готов поругаться на Феликса за то, что тот умудряется опоздать и тут, но… — Ровно десять минут прошло! — улыбаясь во все зубы, тянет Феликс, пока в его постриженных — никаких больше хвостиков и пучков, — кучерявых волосах прячется мордочка куницы. — Если она сейчас на меня прыгнет… Это Вопля и делает. Приземляется фигурно — на плечо, цепляясь короткими ногтями за раздражающую маску. Что ж, стоит признать, без нее Хенджин чувствует себя лучше, но комок на полу, от которого уже расходится жидкость определенно раздражает. — Ой, ой! — тут же суетится Феликс, подбирая мусор с пола и торопясь вытереть мокрое пятно. — Прости, хен. Вопля очень соскучилась, кстати! — он аж подпрыгивает. Хенджин ищет глазами блистер с обезболивающим — Феликс шумит громче, чем жизнь всего поместья юноши за последние десять лет. — Я же говорил, что она понимает по-человечески, а ты мне не верил! Я как вчера сказал, что ты приедешь, она целый день у двери бесновалась и ночью мне спать не давала. Потом пропала правда куда-то… Да, Хенджин даже может представить, куда. Он только открывает рот, чтобы сказать второе предложение, как Феликс повторяет за своей куницей. — Я так соскучился! Даже обнять тебя нормально не сумел! И ты так ничего и не рассказал — как добрался, как лето? Родители не доставали? Пока Феликс, прилипший щекой к его плечу не видит, Хенджин морщится. Упоминание родителей другого в его случае и вызвать не может. — Ты налетел на меня с тысячей вопросов — я запомнил только самый первый. — ворчит юноша, тем не менее, прижимая Феликса еще ближе к себе. — Все как обычно. Мы почти не разговаривали. Добрался хорошо, самолет не опоздал. Когда Феликс отлепляется, гневно смотрит сверху вниз. — Хен, мне сколько тебя учить? Так никто не рассказывает о том, как прошло лето! — Могу написать на листе А4 триста слов. — вздыхает Хенджин. — Феликс ты и сам все знаешь, правда. Если бы что-то из ряда вон выходящее случилось, я бы тебе первым написал или позвонил. Давай лучше ты мне расскажешь, что делал. — Ой, ну я тоже к маме и сестрам ездил, пол лета в итоге грядку копал, хотя думал, что мама уже чего посерьезнее поручит… Нет, ты представляешь, Оливка хотела под ноль постричься! Сказала, это ее протест тупым мужикам. Нет, я согласен, одноклассники у нее — хуже меня в полнолуние, но что она им докажет если сбреет волосы? Что они теперь со спины одинаково выглядят? А еще, Вопля… Слушать Феликса — все равно, что концентрироваться на шуме дождя за окном или треску камина в углу хоть и модно обставленной, но совершенно неприглядной гостиной. Не обязательно слышать звук каждой капельки или треск каждого поленья отдельно — достаточно влиться так, чтобы внешний мир превратился в ненужную труху. Этот шум, эти звуки — безопасность. Спустя много лет Хенджин признает — голос его лучшего друга лучше тишины, хотя всю свою жизнь юноша считает ее лучшей подругой. Тишина пуста, поэтому в ней нет места ссорам, оскорблениям, жестоким словам и поступкам. В ней нет места намеренно громким хлопающим шкафам, тихому лязгу и звукам ударов. Вакуум нарушает — кто бы сомневался, — Вопля. Она, дождавшись момента, пока Хенджин расслабится, заслушавшись Феликса, пробирается поближе, запрыгивает юноше на грудь и облизывает его лицо. — Феликс, забери свою невоспитанную мочалку. — Не называй Воплю мочалкой! — восклицает лучший друг и оттаскивает сопротивляющееся животное к себе. — Так пусть тогда меня не моет. — Она просто соскучилась. И я, и Чонин тоже. Ты все лето практически не писал! «Вообще-то, писал» — хочется возразить Хенджину, но он лишь угукает, желая вернуться к слушанию всего, что Феликс пожелает сказать, ведь какая разница, если односложные ответы лучший друг за общение не принимает. Тем не менее, Феликс почему-то молчит. — Ты злишься на меня? — делает осторожное предположение Хенджин. — Не злюсь, конечно. — Феликс оборачивает к лучшему другу честные, большие глаза и последний снова чувствует себя безоружным. — Просто подумал, что все-таки достал тебя. — Ты никогда меня не достанешь. Потерпи мое постное лицо, мать двадцать лет старалась. Феликс хохочет до икоты и переворачивается на живот. До его лица меньше метра. Хенджин первый отводит взгляд — Феликс все равно значения не придаст. — Пойдем на выходных в гончарную мастерскую с Чонином? — Нет. — Обещаю, мы правда будем лепить в этот раз! — Нет. — Ну, пожалуйста! — Я вас буду брать с собой только по отдельности. Вдвоем вы разрушительнее урагана «Катрина». — Хенджин смотрит на время — полтора часа болтают. Он чувствует усталость особенно остро — хочется по старой привычке проверить новости и лечь спать. — Все, иди к себе в комнату. — Ты уже спать хочешь? Хенджин кивает — рад, что не приходится объяснять получившееся немного грубым выражение. — О, можно я сегодня с тобой? — Феликс, у тебя что, своей кровати нет? — ворчит юноша, отворачиваясь на другой бок. Вопля воспринимает это как личное предательство и пытается заползти под домашнюю футболку Хенджину. — А ну-ка вытащи ее — это раз. Два — мы живем буквально за стенкой друг у друга. Что за манера дрыхнуть в моей постели? Хенджин знает, что ответит Феликс, как и знает, что лучшему другу он в конечном итоге не откажет. Хотя иногда правда хочется. — Ну пожалуйста? Работает безотказно. Через десять минут в его комнате наконец-то темно и тихо — Феликс отрубается мгновенно на соседней подушке, а неугомонная куница дремлет у Хенджина на животе. Последний же отдает дань привычке и тратит десять минут на то, чтобы поскроллить новости. У них свои источники информации — доступ к ним получить можно только по специальному удостоверению, которое оформляется по факту рождения и никак больше. Новостей в мире магических существ много — но прошло много лет с тех пор, как появлялись неотложные или действительно чудовищные. Сердце в груди Хенджина замирает — много красного, большие буквы, жирный шрифт, множащиеся, точно нули на банковском счете чеболей, комментарии. Что-то произошло. «В Йоуидо парк в 19.00 по КСТ 30 августа произошло зверское убийство двух оборотней и сирены. Останки тел разбросаны по всей территории парка — их обнаружили местные жители около двух часов назад. По словам очевидцев, уцелевшие части тела имеют странные отметины — две точки на равном расстоянии. Предположительно — убийство совершено одним и тем же вампиром. Он растерзал жертв и варварски изуродовал их еще живыми, разорвав на части». Десятки комментариев, репосты и лайки, обсуждения — Хенджин листает разворачивающуюся катастрофу с тем же хладным выражением лица, когда внутри все дрожит от ужаса. Еще и журналюга — иначе не назовешь, — расстарался: статья пестрит леденящими жилы сравнениями и метафорами. Подобные ситуации — рассадник ксенофобии, ненужной жестокости и мелких драк между школьниками. Хенджину не хочется становиться свидетелем даже некрупных междоусобных войн, а подобные способы выражения и информирования журналистами и газетами ни к чему иному и не приведут. Юноша откладывает телефон и переворачивается так, чтобы быть лицом к Феликсу. Тот спит, безмятежно раскинувшись на добрую половину хенджиновой кровати. Еще час — и рука или нога лучшего друга окажется на Хенджине. Умиротворение. Спокойствие. Нельзя поддаваться панике и общему хаосу вокруг вампиров — а ведь еще пару дней глупые дети будут от них шугаться точно. Хенджин знает, что его мысли — правильные. Но окровавленные клыки, ошметки тела и обезумевший взгляд все равно преследуют его всю оставшуюся ночь.

***

Феликс засыпает в теплой постели с Хенджином в полном умиротворении, а просыпается в хаосе тысячи уведомлений и пустой кровати. «только вчера ночью нашли, а они еще успели!» «Какой мрак! Три случая меньше, чем через сутки!» «Вы все с ума посходили? Ксенофобы проклятые» «КОШМАР! Я С НИМИ ЗА ОДИН СТОЛ НЕ СЯДУ! ЧЕРТОВЫ КРОВОПИЙЦЫ» Феликс трет глаза и подскакивает на кровати. За окном пасмурно. Тучи так высоко, но юноше на мгновение кажется, что они стучатся в дверь, готовые нависнуть не на день — на всю жизнь. Следуя темпу начинающего бить в окно дождя, Феликс бежит на кухню. Там — хмурый Хенджин и довольный Чонин. Последнего никогда и ничто не беспокоит, но вот Хенджин…у него всегда немножко грозное выражение, но сегодня не такое, как обычно. — Ребята, что ночью случилось? — У-у-у Ликс, там настоящая заварушка! — улыбается Чонин так, будто ему такой переполох доставляет удовольствие. Сирена бывает немного безжалостным, когда проблемы не касаются дорогих ему людей. — Вчера вечером вампир разорвал оборотня и сирену, ночью он же обезглавил ведьму, а сегодня с утра два студента вампира в Сонгюнгване затеяли драку с эльфом и оборотнем. Чую быть вампиром — новый антитренд на осень! — хихикает Чонин и кровожадно проглатывает целый тост с авокадо. — Не неси ерунды. — фыркает Хенджин. — Все, как обычно, с ума сходят. Как будто в прошлом году сирена не утопила ведьму. — Они и воду в канализации подпортили! — Они? — Их двое было. Совсем за новостями не следишь, Хенджин-и? — улыбается Чонин. — Или кошки выше этого? — Не стоит дразниться, Нини. К тому же, подпорченная в канализации вода не повод топить товарищей. — Феликс проходит вглубь кухни и гладит по голове сирену. Тот любит подлить масла в огонь временами. — А то нассу тебе в тапки. Чонин хохочет на всю кухню. — Хоть из всех бесед удаляйся. — хмурится Хенджин. — Все с ума сошли. — Дай им посудачить. Наверняка утомились только на людей косо пялиться, надо же нового врага обсосать. — Какой смысл? Враг-однодневка. — Ты правда задаешься таким вопросом? В общем-то, на вкус Феликса день не задается с самого утра. Ему не привыкать к тому, чтобы понедельники — как впрочем и вторники, и среды…ах, неважно! — начинались с неудач, но сегодняшняя оказывается неприятной. Обычно Феликс проливал кофе, опаздывал, будил Хенджина раньше времени — тот это ужасно не любил, — но всеобщее помешательство и некрасивое поведение — совсем другое дело. В университет он едет без настроения. Хенджин это быстро подмечает и, вздохнув, предлагает выйти на остановку раньше и завязывает разговор. Феликс знает, что старший не очень любит без повода открывать рот, от чего ценит поддержку еще больше. Настроение ползет вверх и достигает своего пика на физкультуре. Общение с Хенджином и Минхо — их товарищем из класса, который в чаты не заходит из принципа, — вновь приносит покой и веселье. Мир людей — быстро меняющийся и похожий рельеф морского дна: то ровный, неизменный, простирающийся на сотни метров, то резко срывающийся то вниз, то вверх, — Феликсу очень нравится. Но жить в нем приходится на правах иностранного студента — то есть, на птичьих. Хотя, наверное, по сравнению с тем, что было раньше, сейчас их жизни куда более вольготные. Раньше им — существам из людских сказок и легенд, — приходилось скрываться под страхом смерти, жить в вечной лжи, избегать отношений, ведь что скажет человек, увидев вместо обычного ребенка, скажем, эльфа? Приходилось выторговывать право на жизнь; соглашаться на отвратительный минимум прав — даже у животных их больше было! — в двадцатом веке, лишь бы наконец получить признание среди людей. Сейчас же у магических существ есть приравненные к обычным людям юридические права и обязанности, места в палатах, партии, состоящие на пятьдесят процентов из оборотней, сирен, вампиров, эльфов или ведьм и отвечающие интересам всех. Да уж, концерты с сожжением и разрыванием на части остались в прошлом — отчасти из-за ослабевшей власти церкви, отчасти из-за того, что люди помогущественнее научились видеть в магических существах ценность. Не от большого сердца, конечно — оборотни оказались отличными служителями закона, например, а ведьмы — врачами. Короче говоря, деньги решают любой вопрос. Феликс к этому относится, как к неприятной, но данности — лучше жить свободно, стараясь забыть века ужаса и гонений, чем вариться в гневе и злобе, которые все равно ничего не изменят. Для Хенджина эта тема, напротив, болезненна — людей он обходит стороной, а власть имущих открыто презирает. Феликс его прекрасно понимает, но, кажется, просто не умеет ненавидеть. И жить, окруженным людьми, состоящими из этого чувства — тоже. — От того, что ты гипнотизируешь мячик, он не взлетит. — комментирует Хенджин, прожигая лоб Феликса взглядом. — А ведьм у нас в вузе нет. Хотя кое-что, даже сквозь века, остается неизменным. Люди в ужасе от существ, непохожих на них, поэтому в одном университете могут получать обучение лишь два вида. Больше считается опасным для людей. Несмотря на все поблажки, развитость и современность — их всех все равно держат группами на одной территории, будь то школа, институт, больница, к которой они прикреплены или место работы. Как зверушек. — Чтобы было удобно ото всех избавиться, если не угодим. — тихо произносит Хенджин. Так, как скрипит расходящийся вулкан под ногами ничего не знающих жителей города поблизости. — Трусы. Громкий смех и стук мячиков по столам захлестывают внезапно, как снег под шиворот попадает. Феликс становится в стойку и…не знает, что делать дальше. — Хен, а можешь еще раз показать, как бить надо? — Легко подбрось и бей. Главное, чтобы он отскочил от твоего стола и не врезался в сетку. Феликс пробует и с третьего раза получается. Улыбка сама цветет — игры с мячом ему плохо даются, хотя казалось бы — коты тут Минхо и Хенджин. — Крутяк! Надо было раньше попробовать. — Я тебя звал, ты сам всегда отказывался. — жмет плечами Хенджин, без труда отбивая вымученную подачу Феликса. — Меня профессор не любит. — Ликс, он никого не любит. — смеется за соседним столом Минхо. Он отвлекает и без того рассеянного юношу, отчего тот пропускает пас. Приходится лезть под стол за мячиком — и обязательно собрать затылком угол стола! — Горе луковое. — вздыхает Хенджин. Феликс неловко чешет пострадавший загривок и осторожно скользит взглядом по лучшему другу, пока тот не видит. Кошачья грация ли, или природная, немного небрежная и беспечная изящность, но в позе, внешнем виде и даже ауре Хенджина всегда и все — идеально. Даже просто держа покоцанную теннисную ракетку, которую использует явно не первое поколение студентов, после трех пар и непривычно раннего подъема — все так же холоден и прекрасен. Феликс поражается, как в первый раз, но всегда отводит взгляд. Он достаточно откровенен со своим лучшим другом, но об одной вещи ему знать совсем не обязательно. И вряд ли когда-то будет. — Феликс, ты будешь подавать? Или дождешься, пока я состарюсь? — Да, хен, прости, задумался. — Хенджин кивает, переводя взгляд на наручные часы. Тут же морщится. — Что случилось? — Продолжают обсасывать эту тему. Утомили. Может показаться достаточно странным, что подобное событие вызывает так много обсуждений — как бы ужасно печально это ни звучало, смерти, убийства и грабежи дело не столь редкое, кажется, не должно впечатлять. Однако для них все совсем иначе. Закрытое комьюнити — сколько мифических существ по миру? Меньше миллиона! Они те, кто смог научиться хорошо прятаться, те, кто помогал друг другу выжить, посему посягательство на члена сообщества считается смертным грехом. Нельзя предавать, убивать, бросать — со всем этим успешно справляются люди. Конечно, прецеденты были — сколько в оборотнях, вампирах и прочих магии, столько же взято и от человека. Но подобные жестокие инциденты отнюдь не являются чем-то привычным. Как терракт в маленьком городке или сумасшедший в слаженном годами работы коллективе. — У нас четыре года было относительно тихо. Ну, не считая тех утопленников. — пожимает плечами Минхо, кивая уходящему оппоненту — сирена с последнего курса информационной безопасности. — Конечно, у всех в голове жужжит. — Сам ты обеспокоенным не выглядишь. — тянет Хенджин и сверлит взглядом ракетку Феликса. Последний — правда, — не замечает. — Да и ты не нервничаешь. — Меня это раздражает. — Я бы уточнил, что тебя не бесит, но и так знаю ответ. — Минхо подмигивает Феликсу и, подхватив спортивную сумку, легкой походкой направляется в сторону выхода. — До завтра, ребята. — Пока, Минхо-хен! — Иди уже. — фыркает Хенджин и недовольно пялится в сторону Феликса. — Кинь ты этот мячик, Бога ради! — А, ой. — неловко булькает Феликс и поудобнее перехватывает ракетку. — Подаю! Подача оказывается очень точной — как юноша это делает, сам не понимает, но попадает себе ровно в глаз. Тем не менее, мячик отскакивает и спешит на сторону Хенджина, чтобы уже там свалиться за пределы игрового поля. — Трехочковый. — вздыхает Хенджин. — Не ушибся сильно? — Не, все окей! — На сегодня хватит тенниса, пожалуй… — тихо шепчет Хенджин, заставляя Феликса легко засмеяться — у него никогда не выходит с первого раза то, что он еще ни разу не пробовал. — Пойдем домой? — Я в библиотеку схожу. Со мной нельзя. — опережая вопрос Феликса, сообщает Хенджин. — Успеешь еще вытянуть из меня весь мой словарный запас. — Я ничего не говорил. — в защитном жесте поднимает руки Феликс. — Тогда…до вечера? — До вечера. Так получается, что из комнаты до поздней ночи не выходит сам юноша — сначала вяжет костюмчик для Вопли, а потом разбирается с первой лекцией теории вероятности. Туго, но выходит — мысли структурируются, записи становятся понятными. Однако пять часов безвылазного сидения в комнате делают свое дело — Феликсу хочется пойти проветриться и размять кости. Технически, у них существует запрет на выгул магических существ в неотведенных для этого местах, а это практически везде, если уж говорить на чистоту. Однако феликсова куница — особенно в темноте, — на магическую не особо смахивает. Скорее, на искупавшуюся в томатах. Да и подобное отслеживают не так строго — если гулять ночью в нелюдных местах, вопросов не будет. В целом люди немного добреют с годами — юноша верит, что живет в передовое для отношений разных видов время! Феликс с радостью накидывает толстовку — внутри от предвкушения спокойной, безмятежной прогулки на свежем, вечернем воздухе, теплеет. Вопля, точно распознав намерения владельца, ужом вьется под ногами. — Без ошейника ты больше никуда не пойдешь. — ворчит Феликс, стараясь надеть на шустрое животное шлейку. — Ну, хватит скакать! И не смотри на меня, как на предателя. Я тебя шесть часов в горах искал! И лишай заработал. — куница чихает и шустро чешет за ухом. — Ну…ты тоже. Но ты сама виновата! Препирательства со зверьком не длятся долго — под конец Вопля послушно дается в руке хозяину и почти культурно выходит на улицу. Без напуганной чайки и дворовой кошки не обходится, конечно, но Феликс и не рассчитывает на прогулку совсем уж без эксцессов. Вот только он не думал, что причиной проблемы может стать кто-то, кто не Вопля. Они гуляют по тихому скверу, до которого едва доходит свет фонарей, атмосфера — гладь озера, — ровная и спокойная, под тонкой кромкой не видно даже рыб. Как вдруг — кто-то бросает камень. Вопля подпрыгивает от испуга и бросается к Феликсу на руки. Сам юноша негромко вскрикивает и делает шаг назад, оступается, шлепается на задницу — впрочем, как и человек напротив него. Незнакомый парнишка, выскочивший из кустов, как белый кролик в старой сказке, громко и тяжело дышит, низко опустив голову. Когда шок и испуг проходят, Феликс замечает чужую дрожь — крупную, как весенний град. — Хэй, парень, ты в порядке? — отряхнувшись, спрашивает юноша. Он делает осторожный шаг вперед, но налетевший на него незнакомец в страхе отшатывается. — Нет! — хрипло и истерично. Он выставляет руку вперед так, будто боится не себя, но Феликса. Последний внимательно осматривает его — бледный, трясущийся, на виске блестит капля пота. — Не подходи ко мне! Это опасно! Феликс невольно усмехается. Слышать от человека об «опасности» довольно забавно — им людские кулаки не страшны, а оружия у парнишки как будто и нет. Да и стал бы его бояться вооруженный человек? Феликс, конечно, не может быть уверен, что перед ним не ведьма или оборотень — нет никакого доподлинного способа — за исключением прямой демонстрации способностей или их отсутствия, конечно, — доказать, что стоящее перед тобой существо относится к людской породе или наоборот. Однако, прожив двадцать лет среди мифических существ, совершенно случайным — но не менее правильным, — способом определяешь, «свой» перед тобой или «чужой». Перепуганный и дрожащий парнишка, собирающий джинсами пыль с земли определенно не «свой», но что-то в его внешнем виде кажется Феликсу странным, отчего он бесстрашно делает шаг вперед. — Я же сказал, стой на месте! — истерично восклицает незнакомец и зачем-то отворачивается. И тогда-то Феликс замечает — в блеске луны плотно сжатые зубы не могут скрыть острого, как шип, клыка. Юноша хмурится и, подозвав Воплю, спрашивает: — Ты чего? Как будто в первый раз крови захотелось! Парнишка обращает внимание на Феликса — в широко распахнутых глазах шок такой, будто он — знаменитость, завернувшаяся в простынь с головы до пят, а его все равно узнают фанаты на улицах. Уголок губы дрожит неосторожно задетой струной скрипки. Незнакомец скребет ногтями землю и шипит сквозь зубы. — Почему ты говоришь так, будто это нормально?! — его глаза алеют, и вот теперь-то Феликсу становится не по себе. Совладать с безоружным человеком — проще простого, а вот с осатаневшим вампиром… Задачка под звездочкой. — Я в параллельной вселенной, где хотеть впиться в шею человеку является нормой?! — Но…ты вампир? — Феликс не уверен, должно ли это звучать, как вопрос. Словно бы спрашивать у японца знает ли он о том, что является азиатом. — Это нормально. Просто обратись к донору и… — Какой донор, какой вампир?! — незнакомец переходит на визг и вскакивает. Его руки крупно колотит, мурашки выглядят сходящими каплями пота. — Ты себя вообще слышишь?! Что… — он всхлипывает, и темнота зрачка возвращается. — Что со мной вообще происходит!.. Мне так плохо, так больно, и я думаю о таких ужасных вещах! Я же не чудовище… — парнишка путается пальцами в густой кучерявой шевелюре и, немного отступив назад, попадает под приглушенный свет луны. Тогда-то Феликс и замечает. По спине будто льдинки катятся. Первая мысль — позвонить Хенджину или старшему в их районе. Вторая — насколько ужасно они все только что влипли. Негласное правило, которое не нарушается членами сообщества по договору с государством и людскими силами — и из честолюбия, что уж греха таить. Обращение человека в мифическое существо — строго запрещено и карается законом как тяжкое преступление. Последний подобный прецедент произошел более десяти лет назад — Феликсу тогда едва-едва исполнилось семь лет, и мама с бабушкой с ужасом слушали новости с обособленного еще тогда канала на телевидении. В тот год оборотень напал на девушку и обратил. Что самое ужасное — она не смогла вынести магических метаморфоз, из-за чего вместо модернизации клетки ее тела разрушились. Феликсу было очень ее жаль, но спустя столько лет он до сих пор не может дать себе честный ответ, что лучше — стать мифическим существом не по рождению, быть чужим везде, или умереть от адской боли и быть похороненным тайно, закрыто от собственной семьи. Феликс отгоняет назойливые, мельтешащие мысли в сторону — нужно действовать быстро. Единственным знакомым ему человеком, умеющим хранить тайны и проживающим в одиночестве, является Минхо. Пока одной рукой Феликс выуживает телефон, вслепую ища контакт, второй крепко хватается за плечо перепуганного, дрожащего мальчишки. — Слушай меня внимательно, — понизив голос до максимума, проговаривает по слогам Феликс. Работает — теперь слова юноши звенят в ушах незнакомца, лицо застывает в миллиметрах как предсмертная маска. — я знаю, как тебе помочь, но придется пойти со мной. У тебя, в общем-то, выбора нет, потому что долго с голодом бороться не получится. Ты понимаешь меня? Помедлив, незнакомец кивает. Пытается сжать губы, но шипит от боли — новенькие клыки рвут нижнюю. — Как тебя зовут? — Хан Джисон. — по слогам произносит он и, не выдержав, пропускает первые крупные капли слез. Он шмыгает — так, что Феликсу больно щемит слишком уж доброе и нежное сердце, — и роняет подбородок на грудь. — Я заболел? Что со мной? Я не хочу…не хочу быть монстром! — Ты не монстр, просто… — Просто хочу растерзать прохожих в клочья! — невесело усмехается назвавшийся Джисоном. Вопля, сидевшая до того недвижимо, осторожно подступается ближе к плачущему юноше и трется о теперь навечно ледяную ладонь. — Как же мне теперь показаться перед мамой?..А моя учеба? Я… — Хэй-хэй, Джисон, послушай меня, пожалуйста. — бормочет Феликс, пытаясь параллельно написать знакомому таксисту-оборотню. — Не паникуй раньше времени, ладно? Мы тебе поможем, ты больше не будешь чувствовать жажду, слышишь меня? — «Мы»? Кто «мы»? — шмыгая, спрашивает Джисон. Феликс благодарен Вопле за то, что ненадолго отвлекает внимание справедливо паникующего парнишки. — Почему она такого странного цвета?.. — Я и мой друг. — Я не буду никого убивать, если что! — Да кто тебе позволит. — фыркает Феликс. Вдалеке мигают знакомые фары. — Пошли, нас уже ждут. — Стой-стой-стой! — шипит Джисон, упираясь пятками в асфальт. — А вдруг я захочу водителя покусать, а? Кто знает, когда случится обострение? — Поверь мне, этого не захочешь. Я понимаю, что мы только познакомились, и для тебя я веду себя очень странно, но у тебя нет выхода, кроме как довериться мне, хорошо? Сможешь? — Как ты справедливо заметил, у меня нет другого выхода. — вздыхает Джисон и отряхивается от землюки и пыли. Его все еще колотит, от пота блестит лоб, но, кажется, ему легче. — Надеюсь, ты и твой друг не убьете меня. И я…никого не убью. На языке танцует «все хорошо», но Феликс проглатывает его с прочими утешениями. Ведь, если говорить по совести, ситуация складывается так себе. Все мифические существа стоят на учете — у них специфическая регистрация, больше прав в некоторых сферах, а в некоторых, наоборот, меньше. Из-за многовековых распрей и гонений, необоснованной жестокости со стороны людей, даже новые поколения вампиров, ведьм, оборотней и прочих не хотят связывать себя никакими узами с родом людским. Юридические различия лишь подливают масла в огонь и ширят и без того безграничную пропасть между, по сути, очень похожими созданиями. О чем и говорить — даже между разными видами в свое время возникали ссоры, хотя, казалось бы, единый, многовековой враг объединяет лучше крепкой дружбы. Когда-то вампиры держались особняком, объединенные кровью своей семьи, когда-то ведьмы ушли, сбившись в ковены; были времена, когда оборотни, объединившись в стаи, уходили глубоко в лес. Все эти события — крупные и не очень, — память гонений и жестоких убийств, до сих пор точат, точно вода камень, хрупкое, едва обнаруженное перемирие как внутри сообщества, так и снаружи, в сношениях с людьми. И Феликс, с тоской взглянув на бледное, испуганное лицо незнакомца, понимает — не будет ему места ни среди людей, ни среди вампиров. Это, пожалуй самое страшное. Юноша вздыхает и трясет головой. Все же, времена меняются, не так ли? Может есть шанс, что для этого парня судьба сложится совсем иначе. Быть может, ему удастся их всех примирить?