Тени, что мы оставляем

Следующее утро встретило Джисона мерзкой изморосью и тяжёлым свинцовым небом. Погода соответствовала его планам на день. Он запаковал в старую кожаную сумку «инструменты»: несколько пар перчаток из разных материалов (хлопок для чувствительных поверхностей, тонкая кожа для грубых), флакон со спиртовым раствором для экстренной очистки собственных пальцев, бутылку воды и шоколадку — подкормка для падающего от перегрузок сахара в крови. Главный инструмент, впрочем, был всегда с ним — его собственные руки и нервная система, которая служила проводником и фильтром одновременно. Он ещё раз проверил адрес. Кафе «Лотос» находилось на тихой улице в старом районе. Согласно короткому сообщению Минхо, они с братом приходили сюда почти каждую субботу завтракать после утренней пробежки. «Наименее заряженное место», — подумал Джисон с горькой иронией. Он уже знал, что подобного при такой боли не бывает. Любое место, связанное с утратой, будет пропитано ею до самой сердцевины. Минхо ждал его под навесом у входа. В своём чёрном пальто и с поднятым воротником, он казался продолжением хмурого дня — тёмная, недвижимая фигура на фоне струящегося дождя. Когда Джисон подошёл ближе, он снова увидел то же: бледные, едва заметные личные следы и ту самую тревожную рябь в воздухе вокруг него. Шрамы на груди Минхо сегодня казались чуть чётче. — Внутри никого, кроме бармена, — тихо сказал Минхо, не здороваясь. — Я договорился, у них пересменка. Джисон кивнул. Он предпочитал работать без свидетелей. Люди, не видящие следов, всё равно подсознательно чувствовали, когда с пространством происходит что-то противоестественное. Это вызывало у них мурашки, беспокойство и желание уйти. Они вошли. Кафе было уютным, пахло свежемолотым кофе и сладкой выпечкой. Кирпичные стены, деревянные столы, мягкий свет, ничего лишнего. Бариста, молодой парень, который лениво протирал чашки лишь коротко кивнул Минхо, увидев в нём постоянного клиента. — Наш столик был там, — Минхо указал на угол у окна, выходящего в маленький палисадник. Джисон сделал шаг вперёд и остановился, позволив своему зрению сменить режим. Уют резко испарился. Вся атмосфера кафе была затянута лёгкой, почти невидимой дымкой обычных человеческих эмоций — разрозненных пятнышек усталости, лёгкой радости, задумчивости. Но в углу, у того самого окна, её разрывало. Как чёрная дыра, втягивающая в себя свет. Стол, два стула, часть стены и пол вокруг них были погребены под слоем густой, тягучей, тёмно-синей субстанции. Она не просто лежала поверхностью — она прорастала в дерево столешницы, впитывалась в ткань сидений, растекалась по полу липкими потёками. Следы были настолько плотными, что почти скрывали настоящие предметы. Они пульсировали. Медленно, тяжко, как больное сердце. Джисон сглотнул. Он видел и следы горя раньше, но именно это была не просто грусть по ушедшему. В этой массе читалось что-то ещё. Вина. Острая, едкая, как щёлочь, она пронизывала чёрно-синюю массу алыми прожилками. И отчаяние — слепое, паническое, которое окрашивало края следов в грязно-белый, выцветший цвет. — Вижу, — хрипло сказал Джисон. — Здесь следы становятся интенсивней. Минхо стоял рядом, глядя на столик обычным взглядом. Его лицо как всегда не отображало никаких эмоций. — Мы сидели там. Он всегда заказывал капучино с двойной порцией сиропа. Я смеялся над ним и говорил, что это противно. Его голос был ровным, но когда он заговорил, чёрная масса на столе шевельнулась, и из неё вырвался тонкий, невидимый щупалец, потянувшийся к Минхо. След реагировал на воспоминание. — Вам лучше отойти, — сказал Джисон, снимая своё пальто и вешая его на вешалку. Он натянул первую пару хлопковых перчаток — они почти не мешали тактильному контакту, но давали психологический барьер. — Постарайтесь не думать о нём и не вспоминать, это подпитывает след. Минхо молча отошёл к стойке, прислонился к ней, скрестив руки на груди. Его поза была закрытой, но Джисон видел, как тени вокруг него заволновались сильнее. Джисон подошёл к столу. На расстоянии вытянутой руки плотность боли ощущалась почти физически — как давление на грудную клетку, кислый привкус во рту. Он закрыл глаза на секунду, сосредоточился. Его дар был не только в видении, но и в определённом воздействии. Он мог взять след, ощутить его структуру, а затем, приложив усилие, «стереть» его, растворив в нейтральном фоне пространства. Как стирают карандашный набросок ластиком, но ластик при этом пачкался. Он выдохнул и положил ладони на столешницу, прямо в гущу чёрно-синего месива. Мгновенно его накрыло. Это не было видением или конкретной мыслью. Это был чистый, сенсорный и эмоциональный удар. Холод. Резкий, пронизывающий до костей. Сквозь него пробивалось чувство потери — острое, как лезвие, вонзившееся под рёбра. А потом, поверх, накатывала волна вины. Её вкус был металлическим, как кровь на языке. Картинки мелькали обрывками: сирена скорой, мигающие огни на мокром асфальте, тело, накрытое белоснежной простыней и своё собственное лицо в зеркале позже — целое, невредимое, в то время как… Джисон дёрнул руками, едва не оторвав их от стола. Он задышал рвано, сердце колотилось где-то в горле. Перчатки там, где они касались следов, потемнели, будто пропитались сажей. — Что? — услышал он голос Минхо. Тот не подошёл, но в его голосе впервые появилась трещинка — не тревога за чистильщика, а что-то вроде болезненного любопытства. — Ничего, — с усилием выговорил Джисон. — Всё как ожидалось. Он солгал. Это было сильнее, чем он ожидал. Следы не просто хранили память о эмоции — они хранили сам её сгусток, её ядро. И вина была самым едким компонентом. Он собрался с силами, снова положил руки. На этот раз он не позволил себе погрузиться в ощущения, и сфокусировался на механике. Представил свои ладони как некие магниты, начал медленно вести ими по поверхности стола, совершая давящие круговые движения. Под его пальцами чёрная масса сопротивлялась. Она была не просто краской — она была живой, цепкой. Её приходилось не стирать, а отдирать, слой за слоем, каждый из которых отдавался в его нервной системе глухим ударом тоски. Прошло пятнадцать минут. Он очистил участок размером с тарелку. Его лоб покрылся испариной, в висках застучало. Со стола будто поднялось лёгкое, тёмное облачко — рассеянный остаток энергии, который тут же растворился в воздухе, но основная масса следов вокруг только сгустилась, словно зная, что на неё напали. Джисон отступил, снял перчатки. Внутри они были влажными от его пота и холодными, как лёд. Он выпил из бутылки воды, отломил кусок шоколада. — Это всё? — спросил Минхо. В его голосе звучало разочарование. — Для начала достаточно, — отдышавшись, сказал Джисон. — Они вросли глубоко и начали защищаться. — Он посмотрел на свои дрожащие руки. — Вы чувствуете что-нибудь, пока я это делаю? Минхо немного помолчал. — Давление в районе груди. Оно становится сильнее на мгновение, а потом отпускает там, где вы прошлись. Джисон кивнул. Клиент всегда чувствовал вмешательство, это было частью процесса. — Хорошо. Значит, это работает, но, возможно, потребуется чуть больше времени, чем я предполагал. Он сменил перчатки на новые и вернулся к работе. Теперь он попытался взяться за один из стульев. Как только он коснулся спинки, новая волна накрыла его. Ощущение усталости после пробежки. Приятная тяжесть в мышцах. Запах влажной земли из палисадника. И смех. Звонкий, беззаботный смех другого человека, сидящего напротив. Чувство лёгкости, братской близости. А потом — резкий, обжигающий контраст. Осознание, что этого нет. Никогда больше не будет. И вина за то, что ты здесь, живой, и помнишь этот смех, а его… — Чёрт, — вырвалось у Джисона. Он отпустил стул, отшатнулся. Его тошнило. Он чувствовал себя воришкой, который полез в чужую душу и обжёгся о содержимое. Минхо наблюдал за ним. Его каменное лицо наконец показало какую-то эмоцию — не сочувствие, а странное, почти клиническое наблюдение. — Они борются, — произнёс он тихо, как бы про себя. — Что? — Джисон обернулся к нему, всё ещё пытаясь отдышаться. — Следы. Они не хотят уходить, они борются с вами. Это было настолько точное объяснение, что Джисон на мгновение онемел. Обычно клиенты говорили «мне больно» или «становится легче». Они никогда не говорили о следах как о живых сущностях. — Это не они борются, — поправил он, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. — Это ваша собственная психика цепляется за них. Боль стала частью вас. Вырвать её — болезненно. — Нет, — Минхо покачал головой. Он оторвался от стойки и сделал шаг к столу. Его глаза были прикованы к тому месту, где Джисон только что работал. — Это они. Чан, его чувства, его боль. Они остались здесь и не хотят, чтобы их стирали. В его словах была такая голая, неприкрытая вера в это, что Хану стало не по себе. Минхо действительно верил, что в этих следах осталась часть его брата. — Следы — это всего лишь эхо, Минхо. Как отпечатки, в них нет сознания. — А в фотографии? — резко парировал парень, впервые повысив голос до чего-то, похожего на эмоцию. — Когда вы смотрите на фотографию мёртвого человека, вы же видите не бумагу и краску. Вы видите его. Это тоже эхо, но оно болит. Джисон впервые не нашёл, что ответить. Он смотрел, как Минхо медленно, почти гипнотизированно, протягивал руку к спинке стула. Его пальцы не касались её, они зависли в сантиметре над тёмной массой. — Не надо, — предупредил Джисон, но было поздно. Минхо коснулся дерева. Он не дёрнулся, как Джисон, но на мгновение замер. Всё его тело напряглось как струна, глаза закрылись. По его лицу, такому бесстрастному всего минуту назад, пробежала судорога боли. Он не издал ни звука, но чистильщик увидел, как по его бледным, выцветшим личным следам пробежала чёрная трещина, точно как от удара молнии. Шрамы на его груди будто потемнели и стали отчётливее. Через несколько секунд Минхо открыл глаза и убрал руку. Он дышал чуть чаще обычного. — Видите? — прошептал он. — Они здесь и они знают меня. Джисон понял, что столкнулся с чем-то, выходящим за рамки обычного заказа. Это была не просто очистка. Это было сродни обряду экзорцизма и, к несчастью для самого чистильщика, «демон» был частью самого клиента. — Сессия окончена, — твёрдо сказал Джисон, снимая перчатки. — На сегодня достаточно. — Но вы почти ничего не сделали, — в голосе Минхо снова послышалось разочарование, смешанное с отчаянием. — Я сделал достаточно, чтобы понять масштаб и свою цену. — Джисон собрал свои вещи. Его руки всё ещё дрожали, а в глубине черепа пульсировала тупая боль. — Если мы продолжим в таком темпе, это займёт недели. С каждым разом будет тяжелее для нас обоих. Минхо молча смотрел на едва очищенный угол стола. Там, где прошлись руки чистильщика, осталась бледная, почти серая дымка вместо чёрной гущи. Это было чистое, пустое место. Островок забвения в море боли. — Пустота, — произнёс он, глядя на это место. Потом перевёл взгляд на Джисона. — Она выглядит спокойной. — Да, — согласился Джисон. — Это лишь начало. Но боль не уйдет, она начнет перераспределяться. Они вышли из кафе. Дождь почти прекратился, оставив после себя сырую, промозглую мглу. Минхо застегнул пальто на все пуговицы, словно замёрз. — Когда следующая сессия? — спросил он. — Через два дня. Мне нужно восстановиться. Вам тоже. — Джисон посмотрел на него. На этого человека, который нёс в себе целое кладбище чувств. — Минхо, вы уверены, что хотите продолжить? Минхо встретил его взгляд. В его тёмных глазах не было ни капли сомнения. Только та же бесконечная, уставшая решимость. — Уверен ли я, что хочу дышать, а не задыхаться? Да, я уверен. Он повернулся и пошёл по улице, не попрощавшись. Его фигура быстро растворилась в серых сумерках. Джисон остался стоять на мокром тротуаре. Он чувствовал себя использованным и грязным. Следы горя с того стула будто прилипли к нему, оставили на его собственной ауре липкие, серые разводы. Хан поднял руки и посмотрел на них обычным зрением. Они были чистыми. Но он-то видел. Видел, как на кончиках пальцев мерцают остаточные следы чужого страдания. Он сунул руки в карманы и зашагал прочь, стараясь думать о деньгах. О полугоде свободы. О своей пустой, безопасной квартире. Но вместо этого он снова и снова видел лицо Минхо в момент, когда тот касался следа. Не лицо страдания, а лицо узнавания. Как будто он наконец-то дотронулся до чего-то реального в своём кошмаре. Тихий, навязчивый вопрос вертелся в голове Джисона: «что, если Минхо прав? Что если в этих следах осталось нечто большее, чем просто эхо?» Он ускорил шаг, пытаясь убежать от этого вопроса, но знал, что через два дня ему снова придётся погрузить руки в эту тьму. И с каждым разом, как показал сегодняшний день, эта тьма будет всё сильнее цепляться и за него.