Тени, что мы оставляем

Джисон почти не спал. Два дня прошли в странном онемении. Он снова и снова смотрел на свои руки, на эти странные полосы, которые теперь казались ему не шрамами, а скорее швами, которые скрепили разорванные края его собственной изоляции. Он не пытался стереть следы в квартире. Не пытался даже привести в порядок свои мысли. Просто сидел и смотрел в стену, чувствуя, как эта новая, гибридная часть его самого тихо пульсирует, напоминая о своём существовании. О другом человеке на другом конце этой невидимой нити. На третий день утром он проснулся от того, что полосы не просто ныли, а звенели. Тонко, высоко, как натянутая струна. Он встал, понимая, куда его тянет. Не раздумывая, накинул куртку и вышел. *** Он нашёл Минхо не в парке, не в кафе. Он стоял на крыше старого шестиэтажного дома, с которой когда-то, по его рассказам, они с братом запускали фейерверки. Парень стоял спиной, у перил, глядя на просыпающийся город. Ветер трепал его чёрные волосы. Джисон подошёл медленно, стараясь не спугнуть, но Минхо, кажется, почувствовал его. — Здесь почти нет следов, только ветер. Джисон остановился рядом, тоже опёрся о холодные перила. С высоты город казался игрушечным, безмятежным. Невидимым были и все его шрамы, вся накопленная годами боль. — Почему здесь? — спросил он тихо. — Это самое чистое место, которое я знаю. Самое пустое. — Ли повернул к нему лицо. Он выглядел уставшим, но спокойным. Не тем окаменевшим спокойствием отчаяния, а просто усталостью после долгой череды событий. — Я думал, что хочу, чтобы вся моя жизнь стала такой. Пустой, как эта крыша. Чтобы ветер выдул всё. — А теперь? — А теперь я понимаю, что пустота — это тоже чувство. И оно ужасно. — Он посмотрел на свои руки. — После нашего слияния старая боль утихла, но на её месте не образовалась пустота. Образовалась дыра и в ней гуляет тот же ветер. Только холоднее. Джисон молчал, давая ему договорить. — Я пытался сюда прийти, чтобы решить, — продолжал Минхо. — Мысленно стереть всё самому. Выбросить все вещи Чана, переехать, начать с нуля, но я не могу. Теперь в этой дыре сидишь ещё и ты, этот твой странный, светящийся след. Его не выбросишь. Его не сдует ветром. Он обернулся к Хану полностью. — Я не буду давить на тебя, Джисон. Не буду просить остаться. Я просто покажу тебе, что я выбрал. Он сунул руку в карман куртки и достал обычный, потрёпанный блокнот в чёрной обложке. Перелистнул несколько страниц и протянул Джисону. Там были не слова. Там были рисунки. Наброски, сделанные карандашом, иногда шариковой ручкой на полях. Хан с первого взгляда узнал свои собственные черты. Себя за стойкой в кафе, хмурящего брови. Себя в его же квартире, сидящего на полу у окна. Себя в парке, с лицом, искажённым болью. Рисунки были живыми, резкими, полными какой-то странной, болезненной нежности. На последней странице был набросок двух рук, лежащих рядом. На одной — чёткие, тёмные полосы. На другой — такие же. — Я не умею лепить из этого, — тихо сказал Минхо, глядя куда-то за спину Джисона. — Из этой нашей общей каши. Но могу нарисовать. С тех пор как ты появился, я впервые снова могу что-то создавать. Не из света, из этой мути и гибридного ужаса. Получаются уродливые, корявые вещи, но они настоящие. Джисон перелистывал страницы. Он видел себя таким, каким никогда не видел — уязвимым, напуганным, живым. Не стерильным инструментом, а человеком. — Ты всё это время рисовал? — спросил он, и голос его дрогнул. — Да. Каждый раз, когда наша связь начинала жечь особенно сильно. Это был способ не сойти с ума. Способ понять, что я чувствую. Джисон закрыл блокнот, крепко сжал его в руках. — Я пришёл не для того, чтобы просить тебя о чём-то, — сказал Минхо. — Я пришёл сюда, чтобы попрощаться со старой идеей. С идеей пустоты. Я от неё отказываюсь, она мне не нужна, даже с этой болью, с этой дырой внутри. Жить в пустоте оказалось действительно страшнее. Он сделал шаг ближе. Ветер теперь дул на них обоих. — Теперь твой ход, Джисон. Ты можешь уйти и я буду просто человеком, который когда-то нарисовал тебя в своём блокноте. Или... ты можешь остаться. Не в моей боли, а здесь, в этой реальности, где мы оба — немного сломанные, чужие друг другу, и связанные этим странным шрамом. Предлагаю посмотреть, что из этого может вырасти. Джисон смотрел на него. На этого человека, который прошёл через ад и не сломался, а научился рисовать углём из собственного пепла. Который вместо того, чтобы требовать спасения, просто показал ему блокнот. Сказал: «Вот что у меня есть. Хочешь — будем делать что-то с этим вместе?» Он подумал о своей квартире, о тишине, которую он так лелеял и которая превратилась в тюрьму. О своём даре, который всегда был его щитом и вдруг стал клеткой. О том, как он боялся любых следов, а теперь носил на себе самый глубокий из всех возможных. — Я боюсь, — честно сказал он. Громко, чтобы ветер не унёс слова. — Я тоже, — так же честно ответил Минхо. — Всё время боюсь, но я устал от страха больше, чем от самой боли. Джисон глубоко вдохнул холодный воздух с крыши. Он посмотрел на блокнот в своих руках. На рисунки как доказательство того, что он может быть для кого-то не функцией, не услугой, а человеком, достойным того, чтобы его зарисовали в блокнот. — Я не умею быть партнёром, — сказал он, подбирая слова. — Не умею обещать, что всё будет хорошо, и, тем более, делить чужую боль, я только умею её стирать. — А я не умею просить о помощи, — сказал Ли. — Не умею быть уязвимым. Всю жизнь был старшим братом и держался, а теперь я — осколок и не знаю, как собирать себя обратно. Они стояли друг напротив друга, два страха, два сломленных человека, которые больше не могли жить как раньше. — Я думаю, — осторожно начал Джисон. — мы должны просто признать, что сломаны, и попробовать как-то жить в этом состоянии вместе. Минхо смотрел на него, и в его глазах что-то дрогнуло. Это была ещё не надежда — до неё предстояло проделать долгий путь. В этом колебании угадывалось признание и принятие. — Я готов, — сказал он наконец. — Страшно, однако другого выхода у нас нет. — И я готов, — тихо отозвался Хан. — Надо хотя бы попытаться. Он протянул блокнот обратно, но Минхо покачал головой. — Оставь на память. О том, каким ты был, когда мы только начали. Джисон прижал блокнот к груди. Потом посмотрел на свои руки, на полосы. — А это, — он показал запястья, — что с этим делать? — Ничего, — пожал плечами Минхо. — Просто жить с этим. Как с татуировкой, которую сделал в пьяном угаре и теперь немного жалеешь, но привык. Она теперь наш общий факт. Он повернулся к городу, раскинувшемуся внизу. — Ты хочешь уйти отсюда? Становится прохладней. — Куда? — спросил Джисон. — Не знаю. В кафе, твою квартиру, мою мастерскую. Просто вниз, обратно в жизнь. Не в ту, что была, в новую. То ещё дерьмо, конечно, но хоть уже не в такую пустую. Джисон кивнул. «Вниз. Обратно в жизнь». Было очевидно: бежать теперь точно больше некуда. И, возможно, в этом и был единственный возможный путь вперёд. Они молча спустились с крыши по скрипучей железной лестнице. Вышли на улицу. Утро было в разгаре, люди спешили на работу, жизнь кипела вокруг, не обращая на них внимания. — Я хочу показать тебе одну вещь, — неожиданно сказал Джисон, когда они оказались на тротуаре. — Что? — Мою квартиру. Такую, какая она есть сейчас. Не стерильную, а загрязнённую моими следами и нашей связью. Минхо с удивлением посмотрел на него. — Ты уверен? — Нет, — честно сказал Джисон. — Но я хочу, чтобы ты увидел во что я превратил своё безопасное место. И, может быть, помог мне как-то в этом разобраться. Не стереть, а обжить. Это был самый большой риск из всех, что он совершал. Больше, чем погружение в чужую боль. Это было приглашение в свою собственную крепость, которую он сам же и разрушил. Минхо молчал несколько секунд, потом медленно кивнул. — Хорошо. Покажи. Они дошли до дома молча. Поднялись на лифте. Хан открыл дверь и впервые не замер, не почувствовал стыда за беспорядок чувств, он просто шагнул внутрь и пропустил Минхо. Тот вошёл и остановился. Его взгляд скользнул по комнате, и Джисон увидел, как его глаза слегка расширяются. Он видел. Не так, как Джисон, но чувствовал это напряжение в воздухе. Беспорядок на полках, не физический, а энергетический. Серебристую паутину тревоги, опутавшую всё вокруг. — Боже, — тихо выдохнул Минхо. — Ты и правда всё здесь перепачкал. — Да, — сказал Джисон, не опуская глаз. — Своими мыслями о тебе, страхом. Всё, от чего я всегда бежал, теперь здесь, на стенах. Минхо медленно прошёлся по комнате, не касаясь ничего, просто смотря. — Это не так страшно, как я думал, — сказал он наконец. — Это похоже на мою мастерскую после недели работы. Беспорядок, но вполне живой. Он подошёл к окну, к тому самому месту, где Джисон проводил большую часть времени. — Здесь ты стоял и думал обо мне? — Да. — И что ты думал? — Что я всё испортил, конкретно вляпался, и не знаю, как быть дальше. Минхо обернулся. На его лице снова была эта странная, неуверенная полуулыбка. — Добро пожаловать в клуб. Он подошёл к дивану, сел на край. Не так, как гость, а, будто пробовал это место на ощупь. — Знаешь, что я сейчас думаю? — спросил он. — Что? — Я думаю, что эта квартира теперь выглядит обжитой. Не идеальной, не безопасной, зато настоящей. В моей всё ещё пахнет смертью, а в твоей пахнет страхом. Но страх — это жизнь. Он явно лучше. Джисон сел рядом с ним, оставив небольшое расстояние. Смотрел на свои руки, на блокнот, который всё ещё сжимал. — Что теперь? — спросил он, и в его голосе не было отчаяния, только усталое любопытство. — Попытаемся жить как все, — сказал Ли, откидываясь на спинку дивана и глядя в потолок. — Будем иногда встречаться, разговаривать, рисовать, пить чай. Не пытаться больше ничего починить. Он посмотрел на Джисона. — Это достаточно для начала? Парень подумал о пустоте крыши, о ветре в дыре внутри, тишине, которая давила сильнее любого шума. И о том, как эта тишина расступилась, когда в ней появилось чьё-то ещё дыхание. Пусть даже несовершенное и такое же сломанное. — Да, — сказал он. — Думаю достаточно. Хан положил блокнот на стол рядом с пустой кружкой. Это было маленькое действие, ничего не значащее, но в нём читалось обещание: «Я остаюсь. Всё ещё с сомнением в успехе, но остаюсь». За окном светило уже обычное осеннее солнце. Оно освещало пыль в воздухе, серебристые следы на стенах, два силуэта на диване, которые пока не понимали как прикасаться друг к другу, но уже не знали, как жить порознь. Это был не конец, просто впервые за долгое время наступило спокойное утро. Впервые удалось вдохнуть полной грудью, когда внутри перестало сжимать от страха. И, может, этого уже хватит, чтобы начать жить заново. Вдвоём.