Тени, что мы оставляем

Три дня прошли в молчании. Внезапно накатившее осознание всего произошедшего заставило Джисона отключить телефон, и не отвечать на сообщения. Он сидел в квартире и смотрел на свои руки. На те самые полосы, которые теперь казались частью его кожи. Они не болели, но они были. Постоянное напоминание. Он пытался вернуться к обычной жизни. Попробовал принять новый заказ — простую чистку офиса после увольнения сотрудника. Пришёл, посмотрел на скучные серые следы разочарования и злости… и не смог прикоснуться. Его пальцы буквально отказывались слушаться. Вся его система, отточенная годами, дала сбой. Как будто его дар узнал вкус настоящей, живой боли и теперь брезговал другими следами. Вернувшись домой, он впервые взглянул на свою квартиру другими глазами. Тонкие, едва заметные серебристые нити тревоги. Они вились от дивана к окну, где он стоял, думая о нём. Светящаяся дымка привязанности над кружкой, из которой он пил кофе, вспоминая тот поцелуй — нежный, отчаянный, солёный. Следы его собственных мыслей, его страха, его путаных чувств. Он загадил своё единственное безопасное место. Паника подступила комом к горлу. Парень начал метаться по квартире, пытаясь стереть эти новые следы. Проводил руками по дивану, по стенам, по столу, но они не поддавались. Это были его следы, самой свежей, самой сильной эмоциональной окраски. И он, мастер по стиранию чужих чувств, оказался бессилен перед собственными. Раздался стук в дверь. Твёрдый, настойчивый. Точно не почтальон и не сосед. Джисон замер. Сердце упало куда-то в пятки. Он знал, кто это. Стук повторился. Настойчивее. Медленно подошёл к двери, посмотрел в глазок. На площадке стоял Минхо. Он выглядел иначе. Не сломленным, не пустым. Лицо было бледным, но губы плотно сжаты, а во взгляде, устремлённом прямо в глазок, горела какая-то твёрдая решимость. Джисон отшатнулся от двери, как от раскалённой плиты. Сердце заколотилось где-то в горле. Он не хотел его видеть. Не мог. — Джисон, — донёсся сквозь дверь голос. Тихий, но чёткий. — Я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста. Хан прижал ладони к ушам. Просто уйди. Уйди. — Я не уйду, — сказал Минхо, словно услышав его мысли. — Мы должны поговорить. Джисон понял, что вариантов нет. Он сделал глубокий вдох, выдох, и открыл дверь. Ли стоял на пороге. Он был в том же чёрном пальто, но сегодня оно висело на нём, как на вешалке. — Можно? — спросил он просто. Джисон молча отступил, пропуская его внутрь. Минхо вошёл, оглядел прихожую, потом гостиную. Его взгляд был оценивающим, будто он впервые видел это место. — У тебя очень чисто, — сказал он наконец. Без иронии. Констатация факта. — Что ты хочешь, Минхо? — спросил Джисон, не двигаясь с места у двери. — Я не могу продолжать. Это стало слишком… — Опасно? — закончил за него Минхо. Он прошёл в гостиную, но не сел. Стоял посреди комнаты, как чужой, тёмный предмет в этом стерильном пространстве. — Да, опасно, но ты знал во что ввязываешься. Или думал, что контролируешь? — Я думал, что помогаю. — Ты вмешивался, — поправил Минхо резко. Он повернулся к нему. — Ты влез в мою боль. Достал своими руками и покопался там. Ослабил одни следы, но потревожил другие. И самое главное — он сделал шаг вперёд, — оставил свой. Джисон почувствовал, как по его рукам пробежали мурашки. Полосы на запястьях заныли. — Ты не можешь вот так вломиться, всё перевернуть, связать себя со мной этой мерзкой ниткой, а потом просто взять и уйти, игнорировать сообщения, — продолжал Минхо, его голос начал дрожать, но не от слёз, а от сдерживаемой ярости. — Я пытался оградить нас обоих! — выкрикнул Хан. — Это вышло из-под контроля. Ты сам это чувствуешь! — Чувствую? — Минхо горько рассмеялся. — Я это ношу, Джисон. Каждую секунду. Старые следы, они сейчас не такие острые. Спасибо тебе за это, но они не исчезли. Они просто притихли, а на их месте, в самой середине, горит новый. Наш. И он болит не как старая рана, он болит как отрезанная часть. Как будто мне ампутировали руку, а фантомные боли — это ты. Ты ушёл, а боль от тебя осталась. Он говорил, и Джисон видел, как по его бледной ауре пробегают те же серебристо-чёрные волны, что и на его собственных руках. Гибридный след. Он был не только на них. Он был между ними. Живой, болезненный мост. — Я не знаю, как это исправить, — тихо сказал Джисон, опуская голову. — Я не знаю, как стереть то, что стало частью нас. — Вот именно! — Минхо вскинул руки. — Ты наконец-то это понял. Не стирается. Так что хватит пытаться убежать. Он подошёл вплотную. От него пахло холодом улицы и чем-то горьким — бессонницей, может быть, или отчаянием. — У тебя есть два варианта, — сказал Минхо, глядя на него. Его дыхание касалось губ Джисона. — Первый: сделай то, за чем я к тебе изначально пришёл. Сотри всё. И наш след тоже. Вырежи его из меня, пусть будет пустота. Я готов и изначально шёл к ней. Джисон замер. От мысли о том, чтобы снова погрузиться в тот кошмар, чтобы попытаться разорвать эту связь, у него свело желудок. — А второй? — с трудом выдавил он. — Второй — Минхо замолчал. Его взгляд стал пронзительным, почти невыносимым. — Признай, что это теперь и твой след тоже. Не беги, останься в нём. Не как чистильщик, как... — он искал слово, — как тот, кто на другом конце нитки. «Останься в нём». Слова повисли в воздухе, тяжёлые и невозможные. — Ты просишь о невозможном, — прошептал парень. — Я не умею так. — А я не умею жить с дырой, которую ты проделал! — голос Минхо сорвался на крик. Впервые за всё время он повысил голос. В нём прорвалось всё: боль, гнев, беспомощность. — Ты сделал меня зависимым от этой связи. Ты стал единственным человеком, который видит меня насквозь, и теперь ты просто отворачиваешься? Это жестоко, Хан Джисон. Это хуже, чем если бы ты вообще не приходил. Он отступил, его плечи сгорбились, как будто вся энергия ярости мгновенно иссякла. — Решай, — сказал он уже тихо, устало. — Но решай сейчас, потому что я больше не могу ходить по этому кругу. Или ты стираешь всё до конца, или признаёшь, что мы теперь связаны. Он повернулся и вышел, не хлопнув дверью, она тихо прикрылась за ним. Джисон остался стоять посреди комнаты. Его колени подкосились, и он опустился на пол. В ушах гудело. «Останься в нём». Это был не выбор. Это был приговор. *** Он просидел так, не знаю сколько. Может, час. Может, два. Сидел в темноте, и чувствовал, как гибридный след на его руках пульсирует в такт его собственному учащённому сердцебиению. Он тянулся куда-то за дверь, к Минхо, и эта невидимая нить ныла тупой, непрекращающейся болью. Раздался резкий, неумолимый звонок в дверь, длинный, как сирена. Он не хотел вставать, но звонок повторился. С тихими проклятиями он поднялся, пошатываясь, и открыл дверь. На пороге стояла женщина. Невысокая, в деловом костюме, с короткими каштановыми волосами и умными, пронзительными глазами. Соён, его бывшая клиентка. Психолог. Они не виделись больше года. — Боже, Джисон, — сказала она, окинув его взглядом с ног до головы. — Ты выглядишь просто ужасно. Не дожидаясь приглашения, она прошла мимо него в квартиру, сняла каблуки и поставила их аккуратно у порога. — Что... что ты здесь делаешь, Соён? — растерянно спросил Джисон, закрывая дверь. — Что делаю? — она повернулась к нему, засунув руки в карманы пиджака. — Я тебе двадцать раз за сегодня позвонила. Сначала думала — не слышит. Потом — занят. Потом меня осенило: этот упрямый идиот наверняка просто выключил телефон и забился в свою скорлупу. Так и есть? — она указала на молчащий телефон на тумбочке. — Мне нужно было побыть одному, — пробормотал он. — Одному? — она фыркнула и прошла в гостиную. Её взгляд скользнул по комнате — по идеальному порядку, по пустым поверхностям. И вдруг её брови поползли вверх. — Ох... — Что? — насторожился Джисон. — Твоя берлога, — медленно произнесла Соён, обводя рукой комнату. — Она же вся в следах. Джисон похолодел. — Ты что, тоже это видишь? — Вижу? Нет. Чувствую. Это моя работа, помнишь? — она подошла к дивану, провела рукой над спинкой, не касаясь. — Здесь тревога. Сильная, липкая. — Перевела руку к окну. — А здесь тоска, ожидание. Ты что, Хани, влюбился? Или спишь с клиентом? И то, и другое — профессиональное самоубийство, для твоего сведения. Он не ответил. Просто стоял, чувствуя, как под её взглядом с него спадает последняя защита. — Садись и говори, — приказала Соён, указывая на диван. Сама устроилась в кресле напротив. — Что за история? И почему ты выглядишь так, будто тебя прокрутили через мясорубку? Он начал говорить. Сбивчиво, с паузами. О Минхо, о его погибшем брате, следах горя, которые не стирались, своей глупой попытке найти другой подход. Сказал про «слияние», про то, как их боли странным образом сплелись. Показал ей руки, полосы на запястьях. Соён слушала молча, не перебивая. Её лицо было непроницаемым, только глаза сузились, когда он говорил о гибридном следе. — И этот... Минхо, — начала она, когда он замолчал. — Он сейчас где? — Он был здесь. Недавно. — И? — И поставил ультиматум. Или стираю всё, включая нашу связь. Или остаюсь в ней. Соён медленно выдохнула, потирая переносицу. — Чёрт. Нагло, но очень честно, надо признать. А ты что? — Я не знаю! — голос Джисона сорвался. — Я не знаю как выбрать. Оба варианта — это катастрофа! — Правильно не знаешь, — спокойно сказала Соён. — Потому что ты смотришь не на ту проблему. Ты думаешь, проблема в нём? В его горе? В вашей «связи»? Нет, Джисон. Проблема в тебе. Он уставился на неё. — Во мне? — Ты лезешь в его открытую, кровоточащую рану не для того, чтобы её зашить. Ты лезешь туда, чтобы не смотреть на собственные шрамы. — Она встала, начала медленно ходить по комнате. — Ты всю жизнь убегал от любой настоящей близости, от любой эмоциональной вовлечённости. Твой дар — идеальное оправдание. «Я не могу прикасаться, я вижу слишком много». А на деле ты просто боишься, что кто-то увидит тебя настоящего. Твою пустоту и твои страхи. Джисон сидел, онемев. Её слова били прямо в цель, в самое больное место, о существовании которого он даже не подозревал. — И этот парень, — продолжала Соён, останавливаясь перед ним. — Со своим кричащим, невыносимым горем, он стал для тебя как наркотик. Его боль настолько реальна, настолько огромна, что на её фоне твои собственные проблемы кажутся мелкими. Ты к нему потянулся, как к огню. Не чтобы спасти, а погреться и почувствовать что-то настоящее, даже если это боль. — Это неправда, — слабо попытался он возразить. — Правда, — безжалостно парировала она. — И поэтому ты сейчас в такой жопе. Потому что ты не спасатель, Джисон. Вы с ним — два раненых зверя в одной клетке. Вы не лечите друг друга, вы топите. Он тонет в своём горе, а ты — в своей панике и в этом странном, болезненном влечении к его разрушению. Она снова села и посмотрела на него с усталым сочувствием. — Теперь слушай меня внимательно. Ты можешь попытаться всё стереть, но это будет больно, мучительно, и, скорее всего, ты сломаешь и его, и себя. Или, — она сделала паузу, — ты можешь остаться. Но остаться не как наблюдатель, не как «чистильщик на дежурстве», а как человек, который взял на себя ответственность. Со всей этой болью, со всей этой грязью, без гарантий счастливого конца. Это будет долгий, трудный и очень болезненный путь. Она поднялась. — Но сидеть тут и ждать, пока всё рассосётся само — это не выбор. Это трусость. А я за пять лет, что тебя знаю, в трусости тебя не видела. Запуганным — да. Осторожным до паранойи — ещё как, но точно не трусом. Она надела каблуки, взяла сумочку. — И включи телефон, идиот. Мир не крутится вокруг твоего личного кризиса. Соён ушла, оставив его одного в квартире, которая уже не казалась убежищем. Она была свидетелем его паники, слабости и полной растерянности. Он посмотрел на свои полосы. Они пульсировали ровно, настойчиво, как второй пульс, как сердцебиение того, кто сейчас, наверное, так же сидел в своей опустошённой квартире и ждал. Ждал его решения. Выбора не было. Вернее, он был, но оба варианта вели в неизвестность. Джисон приложил лоб к холодному стеклу. За окном город светился миллионом огней, и каждый огонёк был чьей-то жизнью, чьей-то историей. А у него была теперь своя история. Грязная, запутанная, болезненная. И главный герой в ней был не он один. «Остаться в нём». Это звучало как приговор. Но, может быть, это было единственное возможное решение.