Touch

Белоснежные крылья Ангела мокрые от крови и воды — реальность с треском стекла под берцами от натуги. Демоны умирают. Демоны брызжут фонтаном безжизненной крови, если им срезать прогнившие головы или вспороть кишки. Кровь приходится отмывать. Аки влипает в белые перья под слабым напором из душа, пожирает глазами их заживо и медленно дышит-дышит-дышит. Блядь. Совершенно не помогает. Аки отчётливо понимает, что Ангел его присутствие чувствует кожей, чувствует — и изгибается в пояснице, подставляя под жжение взгляда лопатки и позвонки. Крылья мелко трясёт. Мокрые пряди красных волос разбросаны по спине; с них струйки воды спускаются тонкими змеями. Волны мурашек жрут заживо рёбра, вгрызаются до костей, вплавляются в лёгкие — или чем там демоны дышат. Шумно. Просто пиздец как шумно. Ангел, с тщательно вымытым торсом, делает вид, что до крыльев не достаёт. Кладёт ладони на стену чуть выше своей головы, демонстрирует: «Без касаний». Замирает и ждёт. Чего-то. Плавится, как его любимый пломбир под лучами летнего солнца. Конечно, в Бюро есть кабины и поприличней, навороченные, с кучей режимов и тёплым полом, но старая душевая, с плиткой и без двери, ярко кричит приглашением в гости. Будто пространство схлопнулось, сжалось и доползло бетонными стенами до размеров напарника. Задница Ангела обтянута тканью чёрных мокрых брюк. — Крылья. Их можно трогать? — Аки прекрасно помнит, сколько ему осталось. Он не жалеет ни единой минуты из тех двух месяцев, потраченных на объятья. Ангел почти не дышал. И делал вид, что от касаний к крыльям его не развозит. Жёстким уверенным хватом — за красные пряди, не задевая ни мокрые плечи, ни кожу затылка, — задирает голову Ангела в нехарактерный излом, словно ещё немного, и там, в позвонках, безвозвратно хрустнет. — Можно, — взгляд размазанный и плывущий горячей ртутью по губам Аки, затянутый голодом, возбуждением, неведомой дрянью. Это «можно» — вместо «за крылья не спишется время из жизни». Аки суёт кроссовок между ногами Ангела, расставляет их лёгкими ударами по ступням шире. Руки подняты, поясница в изгибе, ноги спрятаны под мокрой тканью — удобно и безопасно. Аки — на пробу — практически бережно ловит крыло за край, поднимает, вытягивает, разворачивает. Медленно, плавно, по мнению Ангела — издевательски, чтобы достать с мокрых губ рваный выдох. Точки касаний к крыльям звучат слишком ярко, Ангел приподнимается на носках, с трудом хватая шаткое равновесие. Тихо постанывает в шум воды, когда пальцы с гелем для душа лезут в мокрые перья. Руки у Аки горячие, любопытные, гладят, взбивают пену, от них пробивает мелким разрядом тока, от них в животе скручивается напряжение. Особенно в те моменты, когда подушечки пальцев трут перья у основания. Скользко. Влажно. И горячо. Так глубоко никто не касался, не гладил, не натирал. Не раскрывал, не выворачивал наизнанку, не заставлял терять равновесие и забывать, где находится пол. Падать Ангелу не позволяют: подпирают коленкой под задницу между бёдрами через два слоя ткани мокрых штанов. Трут и трут там, где никто никогда не тёр. Скользкие пальцы Аки ритмично толкаются в перья возле лопаток, и хорошо, что лицо Ангела видит только стена, такое же красное, как его волосы. Губы искусаны до крови. Похеру. Заживёт. — Сожми правый сосок. — Ангел коротко вздрагивает, глухо и загнанно дышит, пытаясь понять, что от него хотят. — Быстрей. Ангел не любит приказы, но сейчас голос Аки плавит мозги в жидкое олово. Стыдно. Почти отвратительно. Но пальцы тянутся выполнять. Это безумие и сумасшествие гораздо, гораздо опаснее всех демонов вместе взятых: руки Ангела принимаются жить своей собственной жизнью, неожиданно пошлой, развратной. Пальцы ловят соски, зажимают, удерживают, проворачивают — до хрипло-рваного стона с блестящих губ. Эти губы хочется целовать. Жадно кусать, посасывать и оттягивать до мокрых трещин, жрать с них осипшие стоны, вылизывать рот языком. Но это — существенный минус к оставшейся жизни, а рядом с Ангелом совершенно не хочется подыхать. И Аки тянет за крылья. Чуть дёргает вверх. Ангел глухо мычит, дёргает так же вверх за соски. Аки тянет сильнее. Дёргает. Тоже плывёт. Между острыми и тощими лопатками, там, где крылья врастают в спину, кожу дерут мурашки, красные пятна и проступающие позвонки. Аки глотает слюну, тянет руки к застёжке на чужих брюках, сжимает вставший член Ангела влажной ладонью через штаны. Крылья трясёт. Ангел толкается членом в ладонь, драно сопит, продолжая тянуть за соски, мелко щипать их и тихо выкручивать. Хочет прижаться мокрым затылком к ключицам, раскрыть шею, пихнув под горячие губы пульс в сонной артерии, хочет носить отпечаток зубов справа от кадыка. — В правом кармане. — Единственный выход — через преграду. Рядом с Аки сдохнуть быстрей совершенно не хочется. Шеренгу из позвонков пробивает разрядом страха. Ангел сжимается, подаётся вперёд — намертво к стенке, словно на клейстере. В его голове было: лёгкая дрочка через заботливо подготовленный презерватив. Но между ягодицами что-то твёрдое, скользкое, тонкое. Мягко трёт дырку, массирует через латекс. Сзади подсказывают: — Медленно выдохни, — и начинают нежно покусывать крылья — вместо россыпи мелких касаний губ по спине. Белые перья мокрые, но без подтёков сгустившейся крови, с запахом геля для душа и чего-то безумного, запрещённого. Крылья трясёт под горячим дыханием. Оно обжигает, прокатывается по спине, вылизывает позвонки, жжётся на копчике. Пальцы медленно входят, гладят тугие мышцы, вытаскивают из бархатной глотки очередной загнанный стон. Ангел толкается бёдрами сам, насаживаясь на пальцы, мутно хрипит, сжимает ладонью свой член. Белые крылья полностью расправляются, будто хотят проломить стены в душе или не дать Ангелу окончательно задохнуться.