Dear God, we've lost each other

Once in your life if you are very lucky, you will meet the person who divides it... into the time before you met her and the time after.

***

Уилл просидел на полу в прихожей, наверное, целую вечность. Розы всё ещё лежали у него на коленях, тяжёлые, пахнущие так сладко, что кружилась голова. Записка — уже слегка помявшаяся от того, как сильно он её сжимал — была перечитана раз десять, не меньше. Каждое слово въелось в память, но он всё равно возвращался к ним снова и снова, будто проверяя, не померещилось ли. «Я очень хочу тебя увидеть». Он представил это. Тома, который стоит под дверью, прижимая к груди очередной букет, смотрит на часы и ждёт. А потом просто оставляет цветы и уходит. И так — каждый день. Неделя за неделей. — Господи, — выдохнул Уилл и вновь закрыл лицо свободной рукой. С щёк не спадала краска. Он кое-как поднялся, донёс розы до кухни, нашёл самую большую вазу (пришлось выбросить оттуда старый засохший букет, о котором он благополучно забыл) и расставил цветы. Они заняли всю вазу, алые, роскошные, совершенно неуместные в его холостяцкой кухне с её строгими линиями и минимумом декора. Уилл отошёл на шаг, потом на два, рассматривая их. Дурацкая улыбка всё не сходила с лица. — Том Джефферсон, — произнёс он вслух, пробуя имя на вкус. Он полез в телефон и набрал в поиске «TomasJeffer». Сердце колотилось где-то в горле, когда он ждал загрузки. Нашёлся аккаунт. Открытый, с аватаркой — чёрно-белое фото, на котором Том сидел за барной стойкой и смотрел куда-то в сторону, чуть улыбаясь. Всего несколько постов: какие-то пейзажи, пара фото коктейлей, одна фотография старой пишущей машинки. Никаких личных деталей. И подписчиков — всего ничего. «Он не публичный человек, — понял Уилл. — Он создал это… для меня? Чтобы я мог его найти?» Эта глупая мысль ударила куда-то под рёбра, заставив сердце забиться быстрее. Быть может, он все-таки сможет жить дальше, не оглядываясь на прошлое?

***

Остаток дня прошёл как в тумане. Уилл пытался работать — зашел в студию, уставился на наброски, но линии расплывались перед глазами. Мысли возвращались к одному и тому же: завтра. Семь часов вечера. Ресторан на крыше. И Том, который будет его ждать. Он зачем-то залез в интернет и нашёл «The View». Все было дорого. Безумно дорого. Панорамный вид на город, столики бронируют за месяц, дресс-код… Уилл закрыл вкладку и уставился в стену. — Что я вообще делаю? — произнес он в пустоту, будто ожидая ответа. Пустота, естественно, не ответила. К вечеру он всё-таки добрался до гардеробной. То, что вчера казалось нормальной одеждой, сегодня выглядело убого. Слишком просто. Слишком официально. Слишком… — Твою мать, — выдохнул Уилл, глядя на груду вещей, разбросанных по кровати. Он перемерил, кажется, всё. Чёрные брюки и белая рубашка — слишком скучно. Тёмно-синий пиджак — слишком пафосно. Свитер крупной вязки — слишком по-домашнему. Джинсы — слишком casual. В итоге, уже заполночь, он остановился на тёмно-серых брюках, таком же пиджаке и тонком чёрном джемпере, который купил год назад и ни разу не надел. Строго, элегантно, но не вычурно. Он повесил комплект на дверцу шкафа, долго смотря на него, а потом лёг в кровать и провалился в тяжёлый, тревожный сон, полный обрывков прошлого и намёков на будущее.

***

Утро следующего дня было пыткой. Уилл проснулся в шесть, хотя мог бы спать хоть до полудня. Сердце колотилось, ладони потели, в животе порхала целая стая бабочек, устроивших, кажется, генеральную репетицию циркового представления. Он так давно не испытывал подобное, что сперва подумал: "а не заболел ли?". Он выпил кофе, но тот не взбодрил, а только добавил нервов. Попытался позавтракать — кусок в горло не лез. Открыл ноутбук, чтобы хоть чем-то себя занять, и понял, что не может связать двух слов. В конце концов, он сдался и просто сел на диван, глядя на розы. Они стояли в вазе, всё такие же свежие, будто только что срезанные. Уилл в который раз поймал себя на том, что улыбается. — Идиот, — сказал он себе. — Влюблённый идиот. И замер. Влюблённый? Он не позволял себе даже думать об этом слове последние восемь лет. Слишком больно. Слишком рискованно. Слишком… Но запах роз опьянял. Записка лежала на столе. А внутри, там, где раньше был только колючий клубок воспоминаний и тоски по прошлому, теперь что-то пульсировало, тёплое и живое. — Ладно, — выдохнул Уилл. — Разберёмся.

***

Одеваться он начал за три часа до выхода. Это было унизительно. Он перемерил всё заново, потом снова вернулся к первому варианту, потом передумал и чуть не надел джинсы. В итоге, когда стрелка часов подползла к шести, он стоял перед зеркалом в прихожей и придирчиво осматривал себя. Выглядел он… нормально. Даже хорошо. Джемпер сидел идеально, пиджак делал плечи шире, брюки подчёркивали бедра. Уилл провёл рукой по волосам, чуть небрежно уложив, брызнул парфюмом — тем самым, который использовал для особых случаев. — Ты справишься, — сказал он своему отражению. — Это просто ужин. Просто разговор. Просто… Он не договорил. Потому что врать самому себе было глупо. Это был не «просто ужин». Это был ПИЗДЕЦ какой важный ужин..

***

Такси он поймал сразу, будто сама вселенная решила, что хватит с него испытаний на сегодня. Всю дорогу он смотрел в окно на проплывающие огни Нью-Йорка и пытался унять дрожь в руках. Город готовился к ночи — зажигались вывески, люди спешили по делам, где-то играла музыка. Обычный вечер в мегаполисе. Эмпайр-стейт-билдинг вырос перед ним внезапно, будто из ниоткуда. Уилл расплатился за проезд, вышел из машины и замер, задрав голову. Здание уходило куда-то в небо, теряясь в сумерках. — Вы к нам, сэр? — пожилой швейцар открыл перед ним дверь. — Я… да. В «The View». У меня запланирована встреча на семь с Томом Джефферсоном. — Проходите, лифт прямо, восемьдесят шестой этаж, потом переход в закрытый ресторан. Лифт взмывал вверх с тихим гулом, и с каждым этажом сердце Уилла колотилось всё сильнее. Он сжимал в кармане записку и пытался вспомнить, как вообще дышат нормальные люди. Двери открылись. Он застрял в проходе, глядя на громадное помещение с приглушенным освещением, дубовым одноногим столиком посередине, стульями по бокам и очередной барной стойкой слева. Панорама открывала прекрасный вид. Стеклянная дверь вела на террасу. За ней уже виднелись огни города — бесконечные, мерцающие, как звёзды, упавшие на землю. И Том. Он стоял у перил, спиной ко входу, смотря на город. На нём был тёмно-синий пиджак и белая рубашка без галстука, рукава чуть закатаны, открывая запястья. В свете огней Нью-Йорка он казался вырезанным из какого-то другого мира — слишком спокойный, уверенный, красивый для того, чтобы ждать здесь, на этой террасе, именно его. Уилл замер, не решаясь открыть дверь. А потом Том будто почувствовал его взгляд — обернулся, и на его лице расцвела та самая мягкая улыбка, от которой у Уилла внутри всё переворачивалось. — Заходи уже, — крикнул Том сквозь стекло. Голос звучал глухо, но слова читались по губам. — А то я тут замёрзну. Уилл выдохнул и вошел в помещение.

***

Том встретил его у входа, и на секунду Уиллу показалось, что сейчас последуют неловкие объятия или, хуже того, рукопожатие. Но Том просто остановился в полуметре и оглядел его с ног до головы. Взгляд был тёплым, оценивающим — но не раздевающим, а скорее любующимся. — Ты пришёл, — сказал Том. И в его голосе проскользнуло что-то, похожее на облегчение. — Я себе пообещал. — Люди часто обещают, а потом не приходят. Я уже начал переживать. Уилл хмыкнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Ты же сам написал: «Опоздания не принимаются». Пришлось подчиняться. Том рассмеялся — коротко, но искренне, и Уилл снова поймал себя на том, что этот смех ему нравится. Очень. — Пойдём, — Том кивнул в сторону террасы. — Столик у самого края. Вид оттуда — умопомрачительный. И я не только про город. Последнюю фразу он добавил так тихо, что Уилл не был до конца уверен, правда ли Том это сказал. Но щёки предательски вспыхнули, и Уилл отвернулся, делая вид, что рассматривает огни.

***

Ресторан на крыше оказался именно таким, как на фотографиях — шикарным, но не вычурным. Столики стояли на приличном расстоянии друг от друга, создавая ощущение уединения. Горели свечи в высоких подсвечниках, играла тихая музыка, а за стеклянным ограждением расстилался Нью-Йорк — бескрайний, живой, дышащий тысячами огней. Их столик был в самом углу, откуда открывался вид на центральную часть города. Уилл сел и замер, рассматривая город. — Красиво, — выдохнул он. — Ага, — отозвался Том. Уилл повернулся и поймал на себе его взгляд. Том не мигая смотрел на него. — Я не про город, — тихо добавил Том. Уилл почувствовал, как краска снова заливает щёки. Он открыл рот, чтобы сказать что-то остроумное, но в голове было пусто. Совсем. — Ты меня смущаешь, — выпалил он первое, что пришло в голову, и тут же пожалел. Но Том только хмыкнул. — Извини.

***

Дальше было легче. Том оказался удивительно лёгким собеседником. Он не давил, не лез в душу, не пытался выведать все секреты за первый час. Они говорили о еде (которая кстати была божественной), о музыке, о Нью-Йорке. Том рассказывал смешные истории про клиентов, Уилл — про заказчиков, которые требуют невозможного. К середине ужина Уилл поймал себя на том, что смеётся. По-настоящему, свободно, как не смеялся… он даже не помнил, когда в последний раз так смеялся. — Ты красивый, — неожиданно заметил Том, отпивая вино. — Ты тоже, — ляпнул Уилл, и они оба улыбнулись. Когда принесли десерт, Том вдруг стал серьёзнее. — Можно тебя кое о чём спросить? Уилл замер с ложкой в руке, настраивая себя на худшее. — Да. — Эти розы… — Том чуть наклонил голову, разглядывая его. — Они были не лишними? Я не переборщил? Уилл моргнул. — Ты серьёзно? — Вполне. — пожал плечами Джеффер — Том, — Уилл отложил ложку и посмотрел ему прямо в глаза, впервые за вечер не отводя взгляда. — Мне никто никогда не дарил цветов. Вообще. Ни разу в жизни. А ты присылал их каждый день. Неделями. И сегодня… — он обвёл рукой ресторан, город, их столик на террасы. — Это всё… это слишком. В хорошем смысле слишком. Я не знаю, что с этим делать. Том молчал. А когда Уилл закончил, протянул руку через стол и накрыл его ладонь своей. — Ничего не делай, — сказал он тихо. Уилл перевел взгляд с Тома на их руки. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, тяжёлыми и надёжными. Колючий клубок под рёбрами снова дрогнул.

***

В такси по дороге домой Уилл сидел и глупо улыбался в окно. Том проводил его до машины, обнял — легко, почти невесомо, но так, что Уилл до сих пор чувствовал это прикосновение. Договорились встретиться снова. Через два дня. Том обещал показать «одно место», но название говорить отказался — сюрприз. Уилл прижал телефон к груди и закрыл глаза. В машине играло тихое радио — какой-то джаз, мягкий, обволакивающий. За окнами проплывал ночной Нью-Йорк, тысячами огней отражаясь в мокром после недавнего дождя асфальте. Красивый город. Чужой город. Но сейчас, глядя на эти огни, Уилл впервые за долгое время не чувствовал себя в нём чужим. Он прокручивал в голове прошедший вечер снова и снова, как заезженную пластинку. Том, оборачивающийся у стеклянной двери. Его улыбка. Тёплая ладонь, накрывшая его руку. Объятие на прощание. «Лучшие вечера — ещё впереди» — мимолетно бросил Том, когда они прощались И Уилл хотел в это верить. Очень хотел. Такси остановилось у дома. Уилл расплатился, вышел и на мгновение замер перед крыльцом. Здесь сегодня утром лежали розы. Красные, тяжёлые, пахнущие так, что кружилась голова. А до этого другие цветы, анонимные записки, маленькие знаки внимания. В доме было темно и тихо. Только на кухне горела лампа, которую он забыл выключить, и в её мягком свете алели розы в вазе. Уилл, сняв с себя пиджак, остановился в дверях кухни, глядя на них. Такие живые, яркие в его минималистичной кухне, где годами ничего не менялось. Он подошёл к столу, провёл пальцем по бархатистому лепестку. — Том Джефферсон, — прошептал он. — Что ты со мной делаешь? Мобильник в кармане завибрировал. «Ты уже дома?» Уилл улыбнулся и набрал ответ: «Только что зашёл. Спасибо ещё раз. За всё». «Не за что. Ты заслуживаешь самого лучшего. Спокойной ночи». «Спокойной ночи, Том». Уилл отложил телефон и долго сидел за столом, глядя на розы, не в силах заставить себя подняться наверх. В голове было пусто и одновременно тесно. Хотелось одновременно смеяться и плакать, и он не знал, какое из этих желаний правильное. Всё было слишком хорошо. Слишком. А когда у Уилла Байерса всё было слишком хорошо, жизнь обычно напоминала, что это ненадолго. Уилл и сам не заметил, как мысли свернули куда-то не туда. Воспоминание пришло незваным, как всегда — без стука, без предупреждения, просто возникнув перед глазами, чёткое и болезненное до тошноты. Майк. Его улыбка. Уилл помнил её такой ясно, будто они расстались вчера, — хотя прошла целая жизнь. Его голос. Иногда, просыпаясь посреди ночи, Уилл мог бы поклясться, что слышит его где-то рядом, зовущий, знакомый до дрожи. Его руки. Странно, но рук он почти не помнил — и это было самое страшное. Словно он даже в воспоминаниях не позволял себе прикоснуться к Майку. А теперь здесь были розы. И записка от Тома. И вечер, который хотелось переживать снова и снова. И чувство вины, тяжёлое, как бетонная плита, накрывало с головой. Разве можно? Разве можно сидеть здесь, вдыхать запах цветов, подаренных другим парнем, улыбаться своим мыслям, строить планы, когда внутри до сих пор живёт человек, которому эти планы предназначались изначально? Майк никогда не дарил ему цветов. Майк вообще ничего ему не дарил, кроме подарков на день рождения и надежду, которую даже не осознавал, что дарит. Которую Уилл сам выдумал, вырастил, взлелеял и которую никто не просил у него отнимать. Она просто умерла сама. От голода. От тишины. От восьми лет молчания. Он не выбрал тебя. Он даже не попробовал. Голос в голове звучал жёстко, беспощадно, но Уилл знал: это правда. Майк не писал, не звонил, не искал. Ни разу за восемь лет. А Уилл — искал. В интернете, в соцсетях, в новостях из Хоукинса, которые выуживал у матери и Джонатана. И ничего. Тишина. А Том ждал под дверью каждый день с цветами. И сегодня он смотрел на Уилла так, будто тот чудо. Будто он единственный человек на этой чёртовой земле, которого стоит ждать. И Уилл, сидя на своей кухне, вдруг почувствовал, как что-то внутри надламывается. Как он смеет сейчас чувствовать себя счастливым? Уилл закрыл лицо руками. — Почему ты не пришёл? — беспомощно прошептал он. — Почему ты не искал меня? Почему я для тебя ничего не значил? Ответа не последовало. Только тишина, запах роз и собственное сердце, которое, кажется, разучилось биться ровно. Оно то замирало от нежности при мысли о Томе, то разрывалось на части от воспоминаний о Майке. Уилл поднял голову и посмотрел на букет для него. Неужели он действительно заслуживает этого? Неужели можно вот так — просто взять и начать жить заново, оставив всю боль за спиной? «Ты заслуживаешь самого лучшего». Слова Тома эхом отдавались в голове. — Я не знаю, — прошептал Уилл. — Я правда не знаю, заслуживаю ли. Он просидел на кухне ещё долго. Розы пахли, тикали часы на стене, где-то за окном проехала запоздалая машина. А он сидел и смотрел в одну точку, пытаясь примирить в себе две правды: ту, что говорит, будто прошлое можно отпустить, и ту, что кричит — невозможно, никогда, не смей даже пытаться. Когда глаза начали слипаться, Уилл наконец заставил себя подняться. Погасил свет, поднялся наверх, лёг в кровать и уставился в потолок. Сон не шёл. Он вновь достал телефон и открыл переписку с Томом. Уилл закрыл глаза и попытался дышать ровно. — Завтра, — прошептал он. — Завтра я решу, что со всем этим делать. Но он знал, что завтра ничего не решится. Потому что это нельзя решить. Это можно только пережить. Или нет. Он повернулся на бок, поджал колени к груди — поза, в которой всегда засыпал в детстве, когда боялся темноты. Монстры выросли. Переехали из-под кровати прямо в сердце. И Уилл до сих пор не знал, как их прогнать. Но сегодня, засыпая, он впервые за долгое время держал в руке телефон. И на экране светилось сообщение от человека, который обещал, что лучшие вечера — ещё впереди. Может быть, этого было достаточно. Может быть, этого хватит, чтобы дожить до утра.