Dear God, we've lost each other

Офелия, белей и лучезарней снега,

Ты юной умерла, унесена рекой:

Не потому ль, что ветр норвежских гор с разбега

О терпкой вольности шептаться стал с тобой?

Не потому ль, что он, взвевая каждый волос,

Нес в посвисте своем мечтаний дивных сев?

***

Прошло три дня. Белоснежные анемоны и темно-бордовые тюльпаны, стоявшие в вазе на кухонном островке, только начали увядать, когда следующим утром в дверь снова постучали. Сказать, что Уилл был приятно удивлен, — не сказать практически ничего. На этот раз на пороге оставили букет строгих калл. Когда Уилл аккуратно, стараясь не помять белоснежные бутоны, взял их в руки, он заметил прикрепленную к упаковочной бумаге записку. «Удачи на работе» — было выведено витиеватым каллиграфическим почерком. Сердце странно, но приятно кольнуло в груди, уголки губ дрогнули в смущенной улыбке, а к щекам прилила кровь. Уилл и сам не понял, как успел покраснеть. А когда до него дошло — залился краской еще сильнее. Через день на крыльцо положили ароматную веточку жасмина. Потом — нежные розовые ранункулюсы. Каждый день, словно по часам, под дверью появлялся небольшой букет. Уилл очень удивлялся, хотя и догадывался, от кого это всё. В записках всегда были лаконичные фразы: «Хорошего дня», «Не перетруждай себя», «Просто, чтобы ты улыбнулся». Уилл ловил себя на том, что первым делом с утра смотрит на порог, и странное, смутное ожидание окрашивало начало каждого дня. Эти цветы стали его маленькой личной тайной, скрашивая однообразные будни. Необходимая рутина, однако, никуда не делась. Работать он предпочитал только дома. Уилл выходил на связь с офисом, рисовал в своей студии, с головой погружаясь в новые проекты. Недавно один из заказчиков добавил ему нервотрепки, задержав оплату за выполненную работу. Звонки в бухгалтерию потерпели крах, а отговорки на все вопросы были самыми банальными: «Заказчик сейчас ищет деньги», «Как только мы с ним свяжемся, то перезвоним» и прочее, прочее, прочее. Эта финансовая неопределенность отзывалась фоновым раздражением, напоминая, что даже в творчестве есть место прозаичным и неприятным проблемам. Одна радость: навязчивые видения о прошлом стали приходить к нему реже. О тех, кого он оставил в Хоукинсе. О нем -- тоже. --- Когда Уилл только приехал в Нью-Йорк, то думал, что начал жизнь «с чистого листа». Здесь на нем не висело клеймо «выжившего мальчика». Но розовые очки разбились, как только пришлось искать другое жилье — хозяин съемной квартиры внезапно объявился и велел съезжать. Вот тогда всё пошло просто ужасно: Уилл не мог найти нормальную работу и приемлемое жилье, в личной жизни царил полный пиздец, а его психологическое равновесие весело помахало ручкой и уехало в закат. Его мучили ежедневные кошмары. Он то и дело посреди ночи вскакивал с кровати, захлебываясь в собственных слезах и невыносимой панике. Не мог успокоиться, часами сходя с ума в бедной однушке с мигающей лампочкой. Уилл вздрагивал только от одного вида неисправного светильника и питал лютую неприязнь к пробирающему до костей холоду. Он стал походить на живого призрака, полностью растворившись в работе. На набросках вместо веселых животных появлялось лишь одно темное пятно. И это пятно с каждым днем всё сильнее поглощало его, медленно заползая в уши, нос и рот, застилая взгляд непроглядной пеленой. Иногда ему казалось, что он тонет. Не быстро, не в один миг, а медленно, день за днём погружаясь на дно все глубже. Нью-Йорк гудел за окном — тысячи людей, машин, огней, но сквозь стекло доносилась лишь глухая, ватная тишина. Он сидел в своей студии, сжимая в пальцах остывшую кружку кофе, и смотрел в одну точку на холсте. Точка росла, темнела, затягивала. Мысли о доме приходили всегда не вовремя. В час ночи, когда не работал лифт и мигала лампочка в коридоре. В семь утра, когда он просыпался от собственного крика и долго не мог понять, где находится. В супермаркете, когда видел знакомые с детства марки печенья. Хоукинс был далеко, но его тень тянулась за Уиллом через полстраны, цеплялась за лодыжки, шептала голосами тех, кого он так яростно желал оставил в прошлом. Мама звонила раз в неделю. Джонатан — реже, но исправно. Уилл отвечал односложно, боялся, что голос дрогнет, боялся, что спросят: «Ты как там?» — потому что ответа у него не было. Он не знал, как он. Он просто существовал: рисовал, платил за квартиру, иногда ел, иногда спал. Встречал рассветы с красными глазами и провожал ночи в обнимку с подушкой, представляя, что это чьи-то руки. Особенно тяжело было по вечерам. Тогда в голову лезло всё и сразу. Запах сырой земли после дождя в лесах Хоукинса. Голос Майка, каким он был в детстве — звонкий, командный, уверенный. Их последний разговор: скомканный, неловкий, полный недосказанности. Уилл гнал эти мысли, но они возвращались, как бумеранг, врезались в виски и оставляли синяки под глазами. Он не позволял себе плакать. Слезы значили бы, что прошлое не отпускает, как бы быстро он ни старался от него бежать. Иногда, стоя на крыше своей многоэтажки и глядя на бесконечные огни Манхэттена, он пытался представить, что там, за горизонтом, не океан, а дорога домой. Что если очень долго смотреть, то можно разглядеть знакомые очертания. Но видел только чужие окна, чужие жизни и чужой город. А потом случилось то, чего он не ждал, — его заметили. Не как «того мальчика из Хоукинса», а как художника, как достойного человека. Крупное издательство выкупило серию его иллюстраций для книжного проекта. Затем последовал контракт, потом ещё и ещё. Имя Уилла Байерса замелькало в профессиональных кругах, деньги перестали быть вечной головной болью, и через три года он въехал в собственный дом за городом. Жилье было его небольшой гордостью. Двухэтажный дом, с огромными окнами и мастерской наверху, где пахло деревом и масляными красками. Он сам выбирал мебель, сам решал, куда повесить полку и какую лампу поставить у кресла. По утрам Уилл выходил на крыльцо с чашкой кофе, слушал птиц и думал: «Я сделал это. Я выжил». Но выжить — не значит исцелиться. Мысли о Майке не уходили. Они жили где‑то под рёбрами, свёрнутые в тугой, колючий клубок, и разворачивались всегда не вовремя. Ночью, когда дом затихал, и только сучья деревьев царапались в стёкла. Утром, когда солнечный свет падал на пустую подушку рядом. В случайных мелочах: в чьём‑то смехе на улице, в почерке на конверте, в запахе дождя, напоминающем родной город и момент, когда они вдвоем укрывались в "Замке Байерса" от дождя. Уилл пробовал всё. Работу до изнеможения, долгие прогулки по лесу, даже несколько встреч с психологом, на которых молчал, потому что слова застревали в горле. Ничего не помогало. Боль не притуплялась и не обрастала защитной коркой, не превращалась в тихую грусть. Она оставалась такой же острой, как в тот день, когда он в последний раз видел Майка. Иногда Уилл ловил себя на том, что застывает посреди мастерской с кистью в руке и смотрит в одну точку на холсте. Она разрасталась, темнела, затягивала, и он снова тонул. Воспоминания захлестывали его ещё более сильной, более высокой волной: голос Майка, его смех, его руки, его взгляд, который Уилл так и не смог расшифровать. Или расшифровал, но было уже поздно. Уилл пробовал рисовать его — сотни набросков, эскизов, портретов. Он прятал их в нижний ящик стола, потом доставал, смотрел и снова прятал. Неживые глаза Майка глядели на Уилла, с ледяной точность высматривая все его недостатки. Этот взгляд как будто проникал в душу и каждый раз заставлял ее съеживаться от непонятной тяжести. Иногда Уиллу казалось, что Майк сейчас заговорит. Но говорила только тишина. Дом, успех, деньги, связи — всё это было декорацией. Красивой, удобной, но пустой внутри. Уилл научился улыбаться, научился поддерживать разговоры, научился не вздрагивать от неожиданных звонков и сообщений. Но стоило остаться ему одному — маска сползала, и под ней оказывалось всё то же лицо, которое восемь лет назад смотрело в потолок съёмной однушки и считало трещины, просто потому что и считать было больше нечего. Уилл не верил, что это можно пережить. Не верил, что время лечит. Время просто тянулось, а боль оставалась — острой, постоянной, как гул трансформатора на столбе. Иногда, стоя на пороге своего прекрасного дома и глядя на закат над низкими прорехами деревьев, он думал: вот она, жизнь, которую он построил. Тёплая, безопасная, своя. Но Майка в ней нет. И никогда не будет. И ничего с этим не сделать. "Все правильно, Майк. Если за столько лет ты меня не нашёл, значит, и искать не хотел. Так будет лучше. Ведь зачем я тебе? Только и могу мешать, отвлекать и сбивать с правильного пути" -- повторял он про себя каждый раз, когда позволял хоть на секунду задуматься о нем. Всё-таки новый город действовал на него менее отрицательно, чем он когда-то думал. Но и менее положительно тоже. --- Резкий звук заставил его вздрогнуть и открыть глаза. Солнце уже вовсю заливало спальню, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы. Уилл моргнул, пытаясь сообразить, где находится. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Обычное утро после очередного ночного погружения в прошлое. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу и только тогда понял, что разбудил его не звук, а его отсутствие. Вернее то, что звук уже отзвучал, а он всё ещё цеплялся за него, как за спасательный круг. Что-то было не так. Стук в дверь повторился — на этот раз громче и настойчивее. Уилл спустил ноги с кровати, накинул халат и, путаясь в тапочках, побрёл вниз. В голове пульсировала тупая боль — верный признак того, что спал он мало и плохо. Зато мысли о Уилере отступили, спрятались обратно в свой колючий клубок. До вечера и последующей ночи. Он открыл дверь, ожидая увидеть курьера, почтальона или, на худой конец, соседа с очередной жалобой на его ночные бдения. Но никого не было. Только на крыльце, перевязанная атласной лентой, лежала тяжёлая охапка красных роз. Много. Очень много. Уилл сбился со счёта уже на дюжине. Алые, бархатистые, с каплями росы на лепестках, они выглядели так вызывающе, так непривычно на фоне его строгого минималистичного крыльца, что он на мгновение замер, не в силах пошевелиться. Рядом с розами лежал небольшой конверт из плотной бумаги, запечатанный сургучной печатью. Без адреса, без марки, без имени — только вензель в виде буквы "T" просматривался на красном воске. Уилл поднял конверт дрожащими пальцами, сломал печать и развернул записку. "Уилл, Завтра, 19:00. Ресторан «The View» на крыше «Эмпайр-стейт-билдинг». Столик на двоих заказан на имя Томаса Джефферсона. Отказы не принимаются. Опоздания — тоже. Я очень хочу тебя увидеть. Жду. Том." И ниже, уже обычной ручкой, словно в спешке, было дописано: "P.S. Цветы на этот раз не анонимные. Просто чтобы ты знал, кого благодарить. И кого игнорировать, если вдруг не придёшь." Уилл перечитал записку три раза. Потом ещё два. А потом до него дошёл смысл последней фразы, и он почувствовал, как щёки вновь стремительно заливаются краской. Он стоял посреди прихожей в халате, сжимая в одной руке тяжёлый букет, а в другой — записку, и глупо улыбался. Впервые за долгое время внутри что-то оттаяло. Не воспоминания, а что-то новое, тёплое и совершенно непривычное. Уилла никто никогда не приглашал на свидания. Тем более — так. Тем более — на крышу небоскрёба, под звёзды, с видом на весь город. Он прижал записку к груди, прямо поверх халата, и почувствовал, как бешено колотится сердце. Розы пахли так сильно, что кружилась голова, но теперь это был не просто запах цветов. Это был запах чего-то, что могло бы случиться. Если он не струсит и попытает собственную удачу. — Твою мать, Том, что ты творишь... — выдохнул Уилл в пустоту прихожей. В голосе не было испуга, а только смущённый, почти детский восторг. Где-то глубоко внутри колючий клубок под рёбрами дрогнул и чуть заметно, едва ощутимо начал распускаться.