правильно.

      Серафим целует Глеба в тонкие веки и улыбается так счастливо, что у Руслана, наблюдающего за этим, неприятно сосет под ложечкой. Нет, блять, за пацанов он, конечно, очень рад, и Глеб чудо такое кучерявое, где Сидорин его вообще откопал себе на голову? И смотрятся ребята вместе хорошо, и Серафим светится, едва не пищит от счастья, даже с ебалом у него сейчас попроще, довольное, сытое, влюблённое. У Руслана на эту рожу почти физиологическое отвращение.       Просто когда-то он сам был таким.       Когда-то от него тоже разило счастьем за километр, когда-то его точно также целовали в прикрытые веки, точно также сплетали ладони под столом и смотрели до того преданно и влюбленно, что от одного только взгляда хотелось умереть, так было хорошо. Ему было позволено ерошить рыжие волосы, наслаждаться закатным солнцем, играющим в светлых ресницах, сцеловывать с губ ругань, дурачиться на людях, и тогда это значило так мало, так катастрофически мало, что Руслан искренне хочет прописать той версии себя по ебалу. Проебать что-то настолько искреннее просто преступление, но он справился с этой трудной задачей на ура. Ни одной весточки за долгое время. Ни звонка, ни смс, ни банальной встречи, чтобы полюбоваться им с другого конца зала. Ни-че-го.             Зато у ребят всё прекрасно: Глеб беззаботно смеется над шутками Серафима, кусает его за щеку, сверкает тёмными глазами, игриво перебирая футболку, пока никто не смотрит. Ну, это они думают, что никто не смотрит. А Руслан смотрит, как мазохист впитывает каждый жест, который когда-то повторял сам или ощущал на себе когда-то давно. Так давно, что даже не правда.       И когда они пишут ебучую «паранойю», вставляя строчки про глаза, Серафим смотрит на него с таким отвратительным сожалением, что Руслану хочется разможжить себе голову об стол. Серафим поет первые строчки с тупейшей влюбленной улыбкой, потому что у Серафима, блять, всё хорошо. Он счастлив, жизнь в нём бьет ключом, а из Руслана выжали последние соки, так что собственный куплет, искусно завуалирвоанный под текст про тёлку, дается ему раза с десятого. Руслан не хочет писать вот эту душераздирающую хуйню, ему гораздо больше нравится придурковатый текст про милф, но оно лезет, лезет из всех щелей, сквозит незабытым счастьем и непережитой болью. Данила — его личное проклятие, которое Руслан будет нести до конца дней, донесёт, а потом с ним же ляжет в могилу. Голубые глаза, сквозящие разочарованием, будут преследовать его до конца дней, потому что он сам всё разрушил.       Именно поэтому он замирает и словно вор наблюдает, как Глеб кидает под язык таблы. Потому что угадывает в кудрявом и счастливом пацанёнке себя. Потому что он также воровато оглядывался, когда прятал под язык препараты, когда нюхал, когда наебывал всех вокруг. Потому что он в завязке, а у Глеба всё только начинается. Потому что Глеб младше всего лишь на год, а судьба у них, походу, одинаковая.       Руслан не наблюдает скандалов, просто однажды Серафим присылает короткое сообщение, что Глеба забрали в рехаб, а потом они импровизированной бригадой санитаров из Андрея, Феди и его самого по очереди вытаскивают ужранного в хламину Сидорина из семнашки. Иногда втроем, когда ситуация была совсем хуевой. Иногда даже не могли усадить буйного Серафима в такси, и приходилось тащиться за ним по всему Питеру, изредка скручивая, чтобы не бросился под машину. В один из таких вечеров он узнает, что они расстались. В сердце что-то знакомо ёкает, болезненно сжимаясь в точку.       Серафим сходит с ума. Натурально или не очень. Руслан наблюдает за этим каждый день, перебираясь на время в Питер по просьбе Федоса. На студии, в личке, дома у Серафима: везде пиздец. Серафим почти не спит, всё время зависает у компа и пишет-пишет-пишет. Его «мертвые цветы» обрастают душераздирающим каркасом с каждым днём, Руслан присутствует при этом процессе и понимает, что если ничего не сделать, то Сидорин просто сдохнет. Или от водки, или от голода, или от недосыпа. Или его сердце разорвется от горя, потому что так переживать потерю просто ненормально. Горькая усмешка рвется с губ: забавно, ведь сейчас он ощущает себя примерно также. Живой труп, передвигающийся на ножках только за счет того, что нужно чето делать, потому что подружка с косой и так не за горами, и после себя хочется оставить хоть что-то. Может, однажды он хотя бы послушает. Может, простит.       Федя и Андрей наведываются всё чаще, пытаются вытрясти из Сидорина дурь словами, фактами, доказательствами, но тот упрямо сверлит комп и тянет наушники обратно на голову, не желая контактировать с внешним миром. Его бы самого сдать в рехаб, чтобы голову полечили, промыли мозг и выпустили на свободу обновленным и чистым. Руслан смотрит на всё это пустыми глазами и понимает: не поможет. Если в самом деле любит так, что руки трясутся, что ноги сами несут к компу выливать тоску в музло, если спать невозможно, потому что во сне приходит он, то Серафим попал, и попал конкретно. И вроде бы даже «мертвые цветы» выпускает, вроде бы даже всё хорошо, улыбается, смеется, не хлещет водяру литрами, а только пиздец приветливо машет ручкой. Потому что одним прекрасным днём Серафим срывается к Глебу в рехаб, натыкается на его новую-старую телку, а потом приезжает к ним в бар злой и обезображенный гримасой отвращения. Тогда Руслан наблюдает, как он без разбора цепляет в баре телку и уезжает с ней домой. Второй маятник запускается, и Тушенцов может только жмуриться от разъедающих голову мыслей. Он через это проходил. Не помогает.       Женщины сменяют одна другую, Серафим упрямо улыбается, доказывая всем подряд, что он счастлив и знать не знает никакого Глеба, но Руслан готов поклясться, что пороги рехаба обиваются с завидной регулярностью. Это даже обидно, потому что его из рехаба никто не ждал, но ситуации у них идентичные. Только они с Даней вместе бог знает сколько, и не только в романтическом плане. Должно же было остаться хоть что-то, с другими же он носился.       Руслан предпочитает не думать об этом: он пишет новый альбом, но материала выходит только на небольшую ипишку, и дело не в том, что нихуя не пишется. Пишется, но слушать раз за разом про голубые глаза и ужасную, разъедающую сердце любовь вряд ли вкатит кому-то, кроме него самого. Зато у него пишется «ya lubyu tebya», и выходит настолько честно, что он еще сутки гоняет трек в наушниках, бесцельно пяля в стену. Примерно в это же время приходит с десяток сообщений от Феди о том, что Сидорин невыносимый еблан, который сошелся с Глебом в первый же день его освобождения от плена рехаба и о том, что этот придурок реально встречал его у ворот так, как будто он верная девушка солдата.       Только измены не прекращаются, как не прекращаются набеги Викторова на барыг. Всё чаще истории всплывают в сети, все реже на лице Серафима беззаботная улыбка. Вскоре Руслан узнаёт, что они пиздятся, пиздятся до крови, кроют друг друга матами, разбегаются каждую неделю, а потом сходятся, и Андрей рассказывает это всё таким уставшим голосом, что даже невольно подключаешься, хотя в последнее время кроме любимой веснушчатой рожи ничего в голову не лезет. Руслану не хочется влезать, да и помочь он тут ничем не может. Чем может помочь уебан, который похерил всё по той же причине?       Всё из рук вон плохо. Всё катится в пизду. Федя скрипит зубами от одного упоминания Викторова, Андрей обречённо вздыхает, отодвигая подальше пиво, Руслан смотрит на загибающегося Серафима, а в голове только Даня. Его имя набатом стучит в висках, его стримы как по волшебству открываются на экране, Руслан и сам чувствует себя наркоманом в ломке, потому что этого рыжего и беззаботного создания нехватает настолько, что впору вешаться. Вот, значит, как ощущал себя Кашин, когда смотрел в его расширенные зрачки? Также, как и Серафим? Глазные яблоки неприятно печет от одной лишь только мысли об этом. Особенно когда Руслан натыкается на запись стрима, где Даня говорит о своей депрессии. Особенно когда он вспоминает его, исхудавшего и потухшего, за несколько месяцев до расставания. Особенно когда Коля Лида пишет, что они всем сквадом летят отдыхать, и, ебучее совпадение, туда же, куда Руслан.       Всё решается как-то до ужаса просто. Одной встречей, одним неловким объяснением на вилле, за закрытыми дверями, пока Коля усиленно отвлекает шпану и разводит невероятную клоунаду на первом этаже. Зато потом они задыхаются на пляже, не от жары, а от невозможности насытиться друг другом, поверить в то, что это всё реально, что их тяга друг к другу оказалась сильнее веществ, сильнее депрессий, недопониманий, обидных фраз и разлуки. И снова повторяются кадры из той жизни, которую он когда-то не ценил: ленивые пробуждения, нежные касания, солнце между Даниных ресниц, поцелуи украдкой, совместное проживание в Питере, когда Руслан вырывается из объятий столицы и мчит к нему на самолете или сапсане. Он начинает дышать, и мир вокруг приобретает смысл гораздо больший, чем парочка песен, которые нужно обязательно успеть дописать, прежде чем двинет кони. Теперь каждый ебаный вечер скрашивается в худшем случае звонком и теплой улыбкой на экране, в лучшем возможностью спрятаться в изгибе шеи и уснуть в обнимку, не беспокоясь о кошмарах. Рядом с Даней они бессильны.       Однажды Даня гордо продемонстрирует ему ключи от собственной хаты, а потом на ушко скажет, что хотел бы видеть в ней Руслана не просто как гостя, а как полноправного жильца, и тогда сердце забавно ухнет в пятки, на несколько секунд прекратив свой стук.       Однажды Серафим придет на тусовку, а за его спиной будет неловко маячить Глеб, но в этот вечер они оба не притронутся к алкоголю, только снова трогательно сцепят руки под столом как когда-то, до начала конца. И всё встанет на свои места просто потому, что иначе быть не может. Ведь в конце концов такую любовь пережить нельзя, можно только принять её в себе и больше не бегать.