Резонанс

Утро ворвалось в жизнь Хариет Вейл не через мягкие лучи солнца, а через тихий, но настойчивый стук в дверь. Тук-тук-тук. Ровно, как метроном. Она открыла, не успев даже убрать сон из глаз, а мир уже за секунду перевернулся. На пороге стояла Санна. Не просто стояла — она сияла, как первая лампочка, зажжённая в тёмной лаборатории. В одной руке у неё болтались два стаканчика с дымящимся содержимым, в другой она бережно несла маленький глиняный горшочек. Её зелёные волосы, сегодня собранные в попытку пучка, которую ветер тут же раскритиковал и растрепал, казались ярче любого утреннего света. На ней был тот самый оранжевый свитер, и на его рукаве красовалось новое, ещё пахнущее химией пятно. И тут Хариет осознала весь ужас своего положения. Она была в пижаме. Не в элегантном комплекте, а в старой, выцветшей, мягкой пижаме с едва заметными звёздочками, которую она берегла со школьных времён. Её фиолетовые волосы, обычно лежащие идеальным водопадом, сейчас представляли собой бунтующую тёмно-лиловую гриву, вздыбленную на левую сторону. Она не успела надеть очки, и мир за дверью был милым, солнечным размытием, в центре которого стояла эта невероятно чёткая, улыбающаяся Санна. — Операция «Зелёный десант» на исходной позиции, — торжественно объявила Санна, просовывая в дверь стаканчик. Её пальцы коснулись пальцев Хариет, и они были ледяными. — Чай. С двумя ложками мёда и долькой лимона. Для активации нейронных сетей и профилактики утреннего бунта когнитивных функций. Хариет молча приняла стаканчик. Тепло от него мгновенно просочилось сквозь картон, согревая онемевшие за ночь пальцы. Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова от смущения и внезапного, острого удивления от этой заботы. Санна, как ни в чём не бывало, проскользнула внутрь. Её взгляд, быстрый и всевидящий, как сканер, проехался по безупречно застеленной кровати, аккуратным стопкам книг и упёрся в стол. Там, в гордом одиночестве на чистой поверхности, ждал своего часа маленький зелёный жилец в глиняном домике. — Ага! Он уже на позиции! — Санна чуть не прыгнула от радости. Она осторожно поставила свой стакан и горшок на тумбочку и подошла к кактусу, склонившись над ним, будто изучая редкий артефакт. — Гимнокалициум Михановича. Идеальный экземпляр. Рёбра чёткие, колючки аккуратные, тургор прекрасный. — Она обернулась к Хариет, и в её глазах заплясали весёлые искорки. — Я решила, что передача стратегически важного биологического объекта должна быть проведена в начале дня. Чтобы ты могла сразу интегрировать его в свою экосистему. Под твоим чутким руководством, конечно. Хариет сделала глоток чая. Он был идеальным. Тёплым, сладковатым, с лёгкой кислинкой. Именно таким, каким она его любила, хотя никогда об этом вслух не говорила. — Ты… зачем так рано? — наконец выдавила она, смущённо пытаясь пригладить свою дикую гриву. Пряди не слушались, выбивались, цеплялись за пальцы. — Чтобы застать момент перехода, — честно ответила Санна, делая шаг ближе. Её голос стал тише, заинтересованнее. — Ты всегда… собранная. А сейчас… — Она внимательно, почти по-научному изучала её лицо, взъерошенные волосы, пижаму со звёздочками. — Ты выглядишь… по-домашнему. Такой какая ты есть, настоящей. Мне нравится. — с ехидной улыбкой сказала Рей. Хариет почувствовала, как по её щекам, шее, а потом и всему телу разливается волна жара. Она хотела что-то сказать, оправдаться, но слова застряли в горле. И тут Санна подняла руку. Медленно, давая Хариет время отпрянуть, если захочет. Но та замерла, словно под гипнозом. Кончики холодных пальцев Санны коснулись её щеки, чуть ниже виска. Прикосновение было лёгким, как падение пылинки, и огненным, как удар током. — У тебя тут, — прошептала Санна, проводя пальцем по одной непослушной фиолетовой пряди, прилипшей к коже. — Закрутилась целая индуктивная катушка. Совершенно нелинейная. — Её палец проследовал по изгибу волоса к самому кончику, едва касаясь кожи, и затем аккуратно, с невероятной бережностью, убрал прядь за ухо Хариет. Движение заняло не больше трёх секунд. Для Хариет оно растянулось на вечность. Она слышала биение собственного сердца в ушах, чувствовала, как холод от пальцев Санны сменяется теплом от её собственной вспыхнувшей крови. — Теперь… симметрия почти восстановлена, — констатировала Санна, и её губы тронула та самая, смущённая и понимающая улыбка. Она не отводила руку, её ладонь теперь лежала у виска Хариет, большой палец переместился и уже едва касался линии челюсти. — Жаль, было очень мило. Она опустила руку, и заклинание рассеялось. Но призрачное ощущение её прикосновения осталось, как отпечаток на коже. Хариет автоматически подняла свою руку к тому же месту, словно проверяя, не сон ли это. — Спасибо, — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло. — За чай. И… за приведение в порядок. — Всегда пожалуйста, — Санна снова стала прежней, энергичной. Она схватила горшок с кактусом. — А теперь самое важное — определить его постоянную дислокацию! Это должен быть пункт с оптимальным солнечным освещением, но без риска перегрева, в зоне видимости для моральной поддержки, но не на пути возможных лавинообразных обвалов канцелярских принадлежностей! Они устроили целый стратегический совет. Санна предлагала «на самое видное место, чтобы он бросал вызов твоему перфекционизму своим спокойным несовершенством». Хариет настаивала на «позиции с максимальной практической пользой — поглощение вредного излучения от монитора плюс эргономика». Спорили, смеялись, их пальцы иногда касались, когда обе тянулись к горшку одновременно. В итоге нашли компромисс: левая сторона стола, прямо перед книжной полкой, куда первый утренний луч падал ровно в восемь тридцать. Хариет поставила кактус, Санна поправила его на миллиметр вправо. И вот он стоял. Маленький, зелёный, колючий, с безупречной геометрией. Рядом лежала клавиатура, за ним темнел экран монитора. В его отражении теперь застыла странная картина: фиолетовый водопад волос и строгий зелёный силуэт кактуса, будто две части одной неведомой формулы. — Баланс, — прошептала Санна, и в её голосе прозвучало глубокое удовлетворение. — Фиолетовый и зелёный. Цвета энергии и роста. Напряжение и земля. Это… очень правильно.

***

Лаборатория «Ф» не просто встретила их — она ждала, наполненная гулом пустоты и давящей тишиной. Воздух в их закутке под зелёной лампой казался густым, как желе, ещё до того, как они включили первые приборы. Цифра «12», обведённая красным на их общей доске (вчерашние «14» были зачёркнуты с таким остервенением, что Санна проткнула маркером пластик), висела в воздухе не напоминанием, а приговором. — Ладно, войска на местах, — Санна сбросила куртку на стул с такой решимостью, будто это был доспех перед битвой. — Сегодня день «Икс». День, когда наш «Феникс» обретёт голос. Смотри. Она развернула планшет, и на экране расцвел фантасмагорический сад из линий. Это были не просто схемы магнитных полей. Это были волны, завихрения, изящные синусоиды, наложенные друг на друга в сложном, почти музыкальном ритме. Санна провела пальцем по экрану, и линии ожили, пульсируя. — Видишь? Мы не просто удерживаем плазму. Мы задаём ей ритм. Частоту. Как камертон для поющего стекла. Нестабильность, которую мы вносим, — не хаос. Это… танец. И в этом танце рождается устойчивость. Хариет склонилась над планшетом. Её мозг, холодный и аналитический, уже начал работу, раскладывая красоту этой идеи на составляющие: векторы, градиенты, коэффициенты неустойчивости. Результат предстал перед её внутренним взором чётким и пугающим. — Санна, — её голос прозвучал спокойно, но в нём уже звенела сталь. — То, что ты называешь «ритмом», в физике плазмы называется «возбуждением опасных колебательных мод». Эти красивые волны… — она ткнула пальцем в самый центр узора, — здесь, в эпицентре, они создадут зону локального перегрева, которая, с вероятностью 87%, приведёт не к «пению», а к мгновенному термическому коллапсу всей конфигурации. Ты предлагаешь не улучшить систему. Ты предлагаешь встроить в её сердцевину бомбу с часовым механизмом, который сработает на неизвестной нам частоте. — А ты предлагаешь держать её в ледяном, идеальном, мёртвом вакууме! — Санна вскочила со стула. Её глаза, только что сиявшие вдохновением, теперь горели жаром спора. Она начала расхаживать по их маленькому пространству, её шаги отбивали нервный ритм. — Без внутреннего движения, без трения, без малейшего дисбаланса! Так ничего не работает, Хари! Сердце бьётся, планеты вращаются, электроны дрожат — везде есть внутреннее движение! Мы создаём не статую, а живой организм! — Мы создаём устройство, которое должно выдавать стабильную энергию, а не импровизировать джазовые соло! — голос Хариет тоже поднялся на полтона. Она встала, её поза стала жёсткой, защитной. — Моя задача — просчитать каждый микроджоуль, каждый гаусс магнитного поля. А ты предлагаешь заменить мои расчёты на… на чувство! На интуицию! Мы не на сеансе у гадалки, Санна, мы в лаборатории! — Моя интуиция сдвинула этот проект с мёртвой точки, когда твои безупречные формулы упёрлись в стену! — Санна остановилась прямо перед ней. Они стояли так близко, что Хариет чувствовала исходящее от неё тепло и тот самый фруктовый запах, теперь смешанный с горечью. — Ты сама сказала: «Давай попробуем». Ты согласилась на «изюминку»! А теперь, когда она оказывается не такой сладкой, как ты хотела, ты отступаешь и обвиняешь меня в непрофессионализме?! В её голосе прозвучала не просто обида — ранение. Хариет почувствовала это, как удар под дых. Но страх — страх провала, страх осуждения, страх потерять контроль над тем единственным, что она умела делать безупречно, — был сильнее. — Я не обвиняю тебя в непрофессионализме! Я говорю, что твои методы несут неоправданный риск! — выкрикнула она, и её голос сорвался, выдав то напряжение, что копилось неделями. — На нас уже смотрит Шоу! Наши коллеги ждут, когда мы споткнёмся! Мы не можем позволить себе роскошь провала из-за… из-за поэзии! Потому что нам не простят! Мне не простят! Последние слова выпали, жгучие и необдуманные. Они повисли в воздухе, обнажив суть конфликта, который был глубже, чем спор о физике. Санна отшатнулась, словно её ударили. Всё оживление, весь огонь в её глазах погас, сменившись чем-то холодным и отстранённым. Она смотрела на Хариет не как на напарницу или девушку, которая ей нравится, а как на чужого, жестокого человека. — А, — тихо, почти беззвучно, произнесла она. — Вот оно что. Речь не о «Фениксе». Речь о твоей репутации. О твоей безупречной, ледяной, безукоризненной карьере. Которая может быть запятнана… мной. Моими дурацкими каракулями. Моим запахом фруктового пунша. Моим зелёным беспорядком. Она не ждала ответа. Развернулась и ушла к своему столу. Её движения были резкими, механическими. Она схватила паяльник, включила его, и сизый дымок припоя поднялся в воздух, как дым после битвы. Она склонилась над платой, её спина стала непроницаемым барьером, её поза кричала: «Не подходи». Хариет осталась стоять посреди комнаты. Её руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Гнев, жгучий и оправданный, тут же сменился ледяным ужасом и стыдом. Она знала, что перешла черту. Что ударила ниже пояса. Логика, её верный слуга, кричала, что она была права в расчётах. Но что-то другое, новое и хрупкое, что успело вырасти за эти недели рядом с Санной, скулило от боли в её жестоких словах. Они не разговаривали. Гул вентиляции превратился в оглушительный рёв, заполняющий пустоту. Их уголок под зелёной лампой, их крепость, их общий мир, раскололся на две вселенные, разделённые бездной в несколько шагов, но непреодолимую. Каждая секунда молчания вбивала новый клин. Эту ледяную, раскалывающую тишину спустя примерно час взорвало нечто монументальное. Дверь в лабораторию не открылась — её взорвало внутрь. На пороге, задрапированный в громоздкое тело спектрометра «Люсиль», стоял Клим. Он не просто вошёл — он ввалился, как торнадо, несущий на себе обломки собственной паники. Его длинные, пшеничного цвета волосы выбились из хвоста и прилипли ко лбу и щекам, очки съехали на кончик носа, халат был расстёгнут и развевался, как знамя безумия. — Код красный! Код ультрафиолетовый! — выдохнул он, спотыкаясь о порог. «Люсиль» жалобно звякнула, протестуя против такого обращения. — Девочки, вы не поверите! Это выше всякого понимания! Хариет и Санна, всё ещё замороженные в своих углах, медленно, как автоматы, повернули к нему головы. Но многомесячная дрессировка научного сотрудничества оказалась сильнее личной войны. Почти синхронно они оторвались от своих мест и подошли. Профессиональный долг был последним мостом между ними. — Клим, успокойся, — голос Хариет прозвучал хрипло, но это была команда. Она автоматически оценила ситуацию: прибор, паника оператора, возможная поломка. — Что стряслось? — спросила Санна. Её голос был приглушённым, без обычных эмоций, но в нём проснулся интерес. Хаос всегда привлекал её внимание, даже когда её собственный мир лежал в руинах. — Люсиль! — простонал Клим, с любовью и ужасом похлопывая по корпусу прибора. — Она… она видит невидимое! Или сходит с ума! Смотрите! Он с грохотом установил спектрометр на соседний стол, соседние колбы зазвенели в унисон, и тыкал дрожащим пальцем в экран осциллографа. Зелёная кривая на нём действительно вела себя как ужаленная: она не просто колебалась, она выписывала пируэты, сальто и падала в обморок, потом взлетала до потолка шкалы. — Видите? Это не шум! Это… это сигнал! Но откуда? Я проверил всё! Заземление — идеально! Питание — стабильнее швейцарских часов! Калибровка — до седьмого знака после запятой! Это или открытие века, или… или она предала меня! — Его голос дрогнул на последних словах, в глазах заблестели неподдельные слёзы. Он был так взволнован, что размахивал руками, подпрыгивал на месте, и его незастёгнутый халат развевался, как крылья гигантской, неуклюжей птицы. В пылу объяснения, отступая назад, чтобы драматически указать на какой-то воображаемый график в воздухе, он неловко задел ногой толстый, похожий на удава, силовой кабель, валявшийся петлёй на полу. Раздалось сухое, злое ПШИК! Словно маленькая молния ударила прямо из стены. Из розетки, питавшей полрабочего стола, вырвалась ярко-синяя, озорная искра. Она, словно живое существо, метнулась не в пол, а вбок, к металлическому корпусу соседнего блока питания. Последовала мгновенная, ослепительная цепная реакция: вспышка, от которой у всех троих зайчики поплясали в глазах, резкий, едкий запах озона и палёной пластмассы, и — о, диво инженерной мысли и человеческой неловкости — маленькое, но яростное синее пламя, похожее на адскую горелку, вспыхнуло на краю широкого полотнища лабораторного халата Клима, аккурат в районе правого бедра. Клим, увлечённо описывая круги руками и доказывая, что его «Люсиль» никогда бы его не предала, ничего не заметил. Девушки, склонившиеся над экраном, пытаясь разобраться в хаосе кривой, тоже. Именно в этот миг раздался голос. Негромкий, слегка хрипловатый, и абсолютно, убийственно спокойный. Он прозвучал из дверного проёма, где теперь стояла новая, совершенно инородная фигура. — Эй, блондинчик. Это было сказано так, как констатируют факт: «Идёт дождь» или «Лаборатория закрыта». Все трое вздрогнули, как по команде, и обернулись. В дверях, непринуждённо прислонившись к косяку, стоял парень. Чёрные, нарочито небрежные волосы падали ему на лоб и на острые скулы. На нём была простая чёрная футболка, а поверх накинут, но не застёгнут лабораторный халат, будто он был пиджаком на вечеринке. В одной руке он держал картонную чашку. Он смотрел на Клима с выражением глубокого, почти философского безразличия, будто наблюдал за муравейником или за тем, как сохнет краска. — У тебя, — продолжил он, сделав неторопливый глоток из чашки, — жопа горит. Наступила секунда полнейшего, сюрреалистичного молчания. Казалось, даже гул вентиляции замер. Клим медленно, как в самом дурном сне, опустил взгляд. Увидел синее, весёлое пламя, лижущее ткань его халата. Его лицо прошло через всю гамму эмоций: недоумение, непонимание, осознание, шок. Его рот открылся. — А… — выдавил он. — Ааа… Люсиль… это… ты…? Незнакомец не стал ждать поэмы. Он поставил чашку на ближайший стол с таким видом, будто делал это тысячу раз. Затем, одним плавным, почти ленивым движением снял свой халат, подошёл к остолбеневшему Клим и, не церемонясь, накинул ткань на тлеющее пятно, прижав её ладонью. Пламя погасло с обиженным шипением, испустив клубок едкого дыма и оставив после себя аккуратную, с обугленными краями дыру, размером с яблоко. Клим стоял, мелко дрожа, и переводил взгляд с дыры на своего спасителя, потом обратно. Его лицо выражало такую вселенскую обиду и недоумение, что это было одновременно трагично и до смешного комично. — Они… — прошептал он дрожащим, надтреснутым голосом. — Они меня… подожгли? Мои же… дети? После всего? После колыбельных перед сном? После калибровок до полуночи? Незнакомец поднял свой халатк руке, осмотрел почерневший круг, пожал плечами и тяжело вздохнул. Потом его взгляд — тёмный, нечитаемый — снова упал на лицо Клима, искажённое детским горем. Казалось, в глубине этих глаз на миг мелькнула искорка чего-то, отдалённо напоминающего усталое сочувствие. Он полез в карман потрёпанных джинсов, вытащил помятую пачку сигарет и потряс ею перед самым носом ошеломлённого блондина. — Ну что, — произнёс он тем же ровным, безэмоциональным тоном. — Дай подкурить, раз уж огонь был. Абсурдность этого предложения, произнесённого с каменным лицом среди запаха гари и всеобщего шока, висела в воздухе плотным, невидимым облаком. И это облако прорвалось. Санна, которая всё это время стояла, зажав рот ладонью так, что костяшки пальцев побелели, не выдержала. Из-за её пальцев вырвался сдавленный, хриплый звук, нечто среднее между чихом и всхлипом. Потом другой. И вот она уже смеялась. Не просто смеялась — она разваливалась. Беззвучно, истерично, сползая по стене, упираясь лбом в колени, её плечи тряслись так, что казалось, они вот-вот отвалятся. Слёзы ручьём текли по её щекам, смывая следы старой обиды. Хариет наблюдала за всей этой сюрреалистичной пантомимой — паникующий Клим, его горящая задница, невозмутимый спаситель с сигаретой, Санна, рыдающая от смеха в углу — и чувствовала, как та каменная глыба страха, злости и стыда, что сжала её грудь во время ссоры, дала глубокую трещину. Потом ещё одну. И вот она рассыпалась, превратившись в мелкую, лёгкую пыль. Уголки её губ, стиснутые до боли, дрогнули. Потом потянулись вверх. Потом она фыркнула. И наконец рассмеялась — тихо, сдавленно, но это был настоящий, очищающий смех. Их грандиозная, вселенская ссора о судьбах науки, репутации и термоядерного синтеза вдруг показалась невероятно смешной, напыщенной и… мелкой. Прямо здесь, в этой комнате, горела настоящая, буквальная жопа, и это было в миллиард раз важнее и реальнее. Незнакомец, так и не дождавшись сигареты (Клим просто смотрел на него, открыв рот, как золотая рыбка), спрятал пачку обратно. Он вздохнул ещё раз, глубже, как бы смиряясь с идиотизмом мира, взял Клима под локоть — осторожно, но с такой твёрдостью, которой тот, казалось, не мог сопротивляться. — Ладно, — пробурчал он, уже поворачиваясь к выходу. — Пойдём в медпункт. С этим разберутся. Халат снимут, а ожог посмотрят. А то твоя «Люсиль», чего доброго, ещё и столбняк тебе через эту дыру занесёт. Он повёл прихрамывающего, всё ещё бормочущего что-то невнятное о предательстве Клима к выходу. На самом пороге он на секунду задержался, обернулся. Его взгляд скользнул по обеим девушкам — по Санне, всё ещё давящейся смехом, по Хариет, вытирающей глаза. Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто коротко, едва заметно, приподнял бровь, словно говоря: «Ну, вы видели. Что поделать». И скрылся за дверью, уводя за собой источник одного пожара и, сам того не зная, потушив другой. Тишина, которая воцарилась после их ухода, была уже совсем иной. Она была тёплой, разреженной, наполненной эхом только что отшумевшего абсурда. Пахло озоном, гари и… облегчением. Санна, наконец отдышавшись, подняла на Хариет заплаканное, красное, но сияющее, как после грозы, лицо. — Ну что, — прохрипела она, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Наш «каскадный коллапс» и «термоядерная икота» всё ещё кажутся тебе концом света после… после этого? Хариет не смогла сдержать новую улыбку. Она подошла к своему монитору, где красным по-прежнему мигало зловещее «НЕСТАБИЛЬНОСТЬ», и ткнула кнопку, закрывая окно. Чёрный экран отразил её собственное лицо — уставшее, но уже без той страшной напряжённости. — Это был не коллапс, — тихо, но чётко сказала она, оборачиваясь к Санне. — Это был… очень энергичный, очень показательный эксперимент. Который дал нам массу данных о том, как делать не надо. А отрицательный результат, как известно, — тоже результат. И часто самый ценный. Санна встала, оправляя свой свитер. Её движения были медленными, усталыми, но в глазах снова появилась знакомая глубина и серьёзность. — Я не хотела… чтобы прозвучало так, будто твоя осторожность, твои расчёты — это что-то плохое, — начала она, подбирая слова. — Это… фундамент. Твёрдая земля. А я…я иногда начинаю строить воздушные замки, забыв про него. Или предлагаю прыгнуть с крыши, уверяя, что мы придумаем парашют по дороге вниз. — А я иногда так увлекаюсь расчётами прочности каждого кирпича в фундаменте, — призналась Хариет, делая шаг навстречу. Её голос был тихим, но в нём не было больше обороны. — Что забываю, какой дом мы вообще хотим построить. И… зачем. Прости. За «динамитные шашки» и «поэзию». Без твоих… воздушных замков, здесь было бы очень скучно. И пусто. — И ты меня прости, — Санна ответила, и её губы растянулись в ту самую, мягкую, немного виноватую улыбку, которая была только у неё. — Давай… давай просто строить наш дом. Вместе. С твоим фундаментом и моими… балконами с видом на звёзды. Они не бросились в объятия. Не поцеловались. Они просто стояли и смотрели друг на друга, и этого взгляда было достаточно, чтобы стены между ними рухнули окончательно. Потом Санна кивнула в сторону столов, и они сели — не по разные стороны, а рядом, придвинув стулья вплотную, чтобы видеть один и тот же экран. И начали заново. С чистого листа, с новой идеей, которая родилась не из красоты одной и не из осторожности другой, а из их странного, чудесного сплава.

***

Работа закипела с новой, здоровой, синергетической энергией. Часы летели незаметно, превращаясь в формулы, графики, тихие обсуждения. Когда горло пересыхало от напряжения, а в воздухе снова начинало пахнуть озоном от мысли, Санна встала, потянулась так, что хрустнули все позвонки, и объявила о необходимости гидратации. Вернулась она не только с двумя бутылками воды, но и с новостью, сияя как ребенок, нашедший клад. — Представляешь, кого встретила у автомата? Нашего опалённого страдальца! — Клима? — отвлеклась от модели Хариет. — Как он? — Ходит, даже прихрамывает с неким достоинством. Но сияет, знаешь ли, как… как лампочка, которую только что выкрутили из патрона и протерли. — Санна села, откручивая крышку. — Говорит, ожог — сущая ерунда, «всего лишь второй степени, если не считать морального ущерба». Но зато, говорит, познакомился! — С тем… тушителем? — уточнила Хариет, с трудом подбирая слово. — Именно! Оказывается, его зовут Джерас. Джерас! — Санна сделала драматическую паузу. — Клим говорит, тот не только отвёл его в медпункт и настоял на том, чтобы всё как следует обработали, но и… слушай… в качестве моральной компенсации за «травмирующий опыт» попросил разрешения иногда к нам заходить. «На огонёк», видимо. Пообщаться. Клим, весь красный от смущения и какой-то странной гордости, спросил у меня, можно ли. Я сказала: «Клим, если он будет тушить остальных членов нашего дружного коллектива, а не поджигать, то почему бы и нет?» Хариет фыркнула, и вода чуть не пошла у неё носом. — Надеюсь, он не воспримет это как карт-бланш на организацию в лаборатории кружка юных пиротехников. — Не-а, — Санна улыбнулась, делая глоток. — Клим, снизив голос до конспираторского шёпота, сообщил, что Джерас, несмотря на внешность, «поразительно адекватен и даже обладает специфическим чувством юмора». Цитата. А потом ещё двадцать минут жаловался, как ему теперь придётся выпрашивать новый халат у тётки-управхоза, которая, по его словам, «смотрит на нас, как на стаю гиперактивных шимпанзе, которым дали поиграть с ядерным реактором и акварельными красками». — О, знакомая риторика, — вздохнула Хариет, мысленно примеряя её на Аннабель Шоу. Они посмеялись, выпили воды, и смех этот был лёгким, как после грозы воздух. Потом снова погрузились в работу, но теперь уже в полной тишине — той плодотворной, насыщенной тишине, когда два мозга работают как один. К полуночи они были вымотаны физически, но их души пели тихую, уверенную песню. Они что-то нащупали. Не прорыв, но твёрдую почву под ногами. Путь. Силы окончательно покинули их почти одновременно. Санна положила голову прямо на клавиатуру, и та издала мелодичный протестующий звук. Хариет почувствовала, как её веки наливаются свинцом, а буквы на экране начинают плыть и танцевать. — Всё, капитуляция, — прошептала Санна голосом, похожим на шуршание осенних листьев. — Нейроны отказываются проводить сигнал. Хари… там, в том тёмном углу, за горой старых журналов… это же диван? — Диван для кратковременного отдыха, категорически не предназначенный для ночлега, согласно параграфу 7.3 внутреннего регламента, — машинально выдала Хариет, с трудом отрываясь от стула. Мышцы ныли. — О, именно то, что надо, — с облегчением выдохнула Санна. Они, как два корабля, потерпевших крушение, доплелись до того самого потертого диванчика, священного грааля всех засидевшихся лаборантов. Он был узким, колким от потерянных скрепок и покрыт слоем пыли и забытых распечаток. Санна, не церемонясь, повалилась на него, заняв сразу три четверти пространства. Потом приоткрыла один глаз, в его зелёной глубине мелькнула усталая искорка. — Места, в общем-то, на одного. Но… мы же учёные. Мы можем оптимизировать. Хариет, после секунды внутренней борьбы между приличиями и всепоглощающей усталостью, легла рядом, повернувшись на бок. Было тесно. Неудобно. Пахло старой тканью, пылью и… Санной. — Только чур, не храпеть, — пробормотала Санна, уже утыкаясь лицом в спинку дивана. — Это я должна была сказать, — ответила Хариет, но в её голосе не было и тени раздражения, только та же глубокая, мягкая усталость. Они устроились. Санна, в итоге, повернулась к ней спиной, подтянув колени. Хариет лежала на спине, глядя в потолок, где светодиодная лента мерцала, как далёкая галактика. Потом, медленно, преодолевая последние барьеры, она повернулась на бок, лицом к спине Санны. Осторожно, словбоевая единица, она обняла её за талию, притянув чуть ближе, чтобы самой не свалиться на пол. Санна не шевельнулась, только издала тихое, глубокое, довольное «Мммф…» и накрыла её руку своей. Их пальцы не сплелись, просто легли друг на друга, тёплые и тяжёлые. Дыхание постепенно выровнялось и замедлилось. Хариет чувствовала под ладонью ритмичный подъём и опускание живота Санны, слышала её ровное, глубокое дыхание. Запахи смешались в один убаюкивающий коктейль: озон, фруктовый шампунь, пыль, бумага, металл и что-то неуловимо человеческое, тёплое. Шум вентиляции превратился в белый шум, колыбельную для уставших умов. Они не собирались засыпать. Они просто закрыли глаза на пять минут. Но пять минут растянулись в десять, десять — в вечность. Рука Хариет полностью обвисла, её дыхание стало глубже. Нога Санны мягко прижалась к её ноге, и это было не неудобно, а… надёжно. Так, в этой немыслимой, неудобной, совершенно противозаконной с точки зрения техники безопасности позе — две уставшие гении, сплетённые в один сонный, дышащий на два сердца узел на узком диване, — их и застали первые бледные лучи утра, пробивавшиеся сквозь жалюзи и рисовавшие золотые полосы на пыльном полу. Лицо Санны было упрятано в сгиб собственной руки, зелёные пряди рассыпались по подушке и плечу Хариет. Та прижималась лбом к её лопатке, и даже в глубоком сне её пальцы чуть сжимали материал свитера, будто держась за якорь. Лаборатория спала. «Феникс» дремал в недрах компьютера, окружённый новыми, многообещающими алгоритмами. А их маленькая, хрупкая, невероятно важная вселенная под названием «мы» наконец-то обрела свою самую устойчивую конфигурацию — точку опоры в тишине, тепле и доверии, сплетённых воедино. До утра, до новых открытий, до всего, что ждало впереди, оставалось всего несколько ча сов этого сладкого, глубокого, заслуженного забытья.