День второй.
7 января 2026 г., 13:58
Привычно резкий звон будильника вырвал Шэнь Цзю из объятий сна. С тихим, хриплым ворчанием он погасил звук, с трудом оторвал голову от подушки и сел на край кровати. Очередные кошмары — всё те же заезженные кадры из личного ада: спина, горящая полосами от кнута в доме приёмной семьи; ядовитая усмешка и издевки личного учителя; а затем и тот студент, сотворивший с ним самую омерзительную вещь…
От воспоминаний по коже пробежала ледяная волна мурашек, заставив зубы стиснуться.
Единственным слабым утешением было то, что в этот раз кошмары длились не вечность, а лишь несколько тягучих секунд, словно кто-то… оборвал плёнку. Возможно, переезд сменил старые ужасы на новую, чистую, чёрную пустоту.
Шэнь Цзю провёл ладонью по спутанным иссиня-чёрным волосам, и взгляд его тут же наткнулся на странное пятно на предплечье.
— Что за чёрт? — вырвалось у него хриплым шёпотом.
Отметину, которой ещё вчера вечером не было, он пристально разглядывал, как будто пытался прочесть в её багровых очертаниях ответ. Шэнь Цзю ничего не делал, чтобы получить подобное. Он медленно окинул взглядом комнату: те же стены, тот же скудный свет из окна.
«Может, неудачно стукнулся во сне?»
Такое с ним случалось крайне редко, да и прикроватная тумбочка была достаточно близко, чтобы оставить именно такой след… Впрочем, хоть и шаткое, но логичное объяснение слегка успокоило его. Разум предпочитал банальную неловкость любым другим, менее удобным вариантам.
Стряхнув остатки парадоксального беспокойства, Шэнь Цзю решил погрузиться в привычную утреннюю рутину: ледяной душ, смывающий липкость сна; скудный завтрак; а затем выбор неброской, практичной одежды на выход. Сегодня ему предстояло закупить всё необходимое: еду, бытовую химию и прочую мелочь для жизни, которой здесь пока не было.
Собравшись, он на миг замер перед потускневшим зеркалом в прихожей. Отражение отвечало ему пустым взглядом — простым, ничем не примечательным образом человека, растворившегося в собственной тени. Из чистого любопытства он попытался растянуть губы в подобии улыбки. Результат заставил его внутренне содрогнуться: перед ним был всё тот же живой мертвец, разве что тёмные круги под глазами стали чуть менее густыми.
И тут до его слуха донеслось тихое, едва уловимое женское хихиканье. Он резко повернулся в сторону предполагаемого источника звука, но в пустой, застывшей прихожей никого не было. Лишь холодок пробежал по оголённой шее.
Вдруг вспомнились слова нотариуса, сказанные с деловой беспечностью:
— …Пятиэтажка старая, стены, как бумага, всё слышно…
«Наверное, это соседка балуется», — яростно убеждал он себя, пытаясь унять дрожь в кончиках пальцев.
Именно с этой спасительной, нехитрой мыслью он, наконец, выбрался из квартиры, дважды с усилием повернув ключ в замке, будто запирая не только дверь, но и собственные, уже начавшие шевелиться в темноте, страхи.
Спустившись по скрипучей лестнице с пятого этажа, Шэнь Цзю оказался на улице. Низкое, свинцовое небо давило своей тяжестью, а порывистый, колючий ветер норовил пробраться под куртку. Шэнь Цзю поёжился, чувствуя, как холод пронизывает до костей, и даже неуютная, чужая квартира вдруг показалась желанным и надёжным убежищем.
«Чем быстрее всё куплю, тем скорее вернусь в тепло», — подгонял он себя.
Район, несмотря на обветшалые пятиэтажки, хранил уют обжитого места, хотя и не отличался суетой.
«Расположение, пожалуй, и правда удачное», — подумал он, оглядываясь.
Магазины встречались на каждом шагу, пестрея вывесками от скромных продуктовых лавок до сверкающих витрин магазинов техники. Благодаря их обилию, всё необходимое удалось найти быстро, почти не задерживаясь в этом враждебном холоде.
Однако чем дальше он шёл, тем острее ощущал на себе взгляды прохожих. Они цеплялись к его спине, скользили по фигуре: холодные, оценивающие, будто разглядывали редкий и нездешний экспонат. Шэнь Цзю внутренне съёживался, хоть внешне и сохранял привычную, отшлифованную годами маску равнодушия. Чувство, будто он вечный чужак, призрак на празднике жизни, который никогда не станет своим среди этих живых, сжимало грудь ледяной, знакомой тяжестью.
Казалось бы, к этому чувству он давно должен был привыкнуть, как привыкают к хронической боли. Но сегодня, под низким, чужим небом, старая, не заживающая рана ныла особенно остро. Ему, как и любому другому, хотелось обрести своё место под солнцем: приходить в дом, где его любят и ждут; погружаться в дело, от которого загораются глаза. Простые, почти детские мечты. Шэнь с горькой усмешкой называл их «желаниями маленького ребёнка» — тем, что давно пора было похоронить, но что упрямо продолжало теплиться где-то в самой глубине, под слоями льда и равнодушия.
Дорога обратно заняла меньше времени, чем уход. Подъём с тяжёлыми, врезающимися в пальцы пакетами по скрипучей лестнице дался с трудом и был полон немого, злого раздражения: лифта в таких обветшалых коробках, разумеется, не предусматривалось.
И вот, дотопав до пятого этажа и приготовившись ставить пакеты на пол, Шэнь Цзю замер. Дверь его квартиры была приоткрыта. Узкая, чёрная щель, будто прищуренный глаз, смотрела прямо на него.
«Я же запирал её. Дважды», — промелькнуло в голове с холодным, тошным ужасом.
Значит, пока он ходил по магазинам, в его доме был кто-то чужой. И всё, что мало-мальски представляло ценность, могло быть уже вынесено. И, как нарочно, телефон его остался лежать на тумбочке у кровати.
«Позвать кого-то из соседей? Чтобы не идти одному…» — здравая, казалось бы, мысль. Но Шэнь Цзю лишь стиснул челюсть до боли.
Просить о помощи? Раскрывать свою уязвимость перед чужими, равнодушными людьми? Это было для него даже страшнее, чем войти в квартиру, где, возможно, всё ещё притаилась опасность. Его гордыня и глубокое недоверие к миру оказались прочнее инстинкта самосохранения.
«Нет. Лучше любая неизвестность, чем это.»
Оставив пакеты у порога, он осторожно, почти бесшумно переступил через него. Палец нащупал шершавую кнопку выключателя. Щелчок прозвучал неестественно громко, взорвав давящую тишину подъезда. Свет, жёлтый и резкий, ворвался в прихожую, заставив Цзю на мгновение ослепнуть и инстинктивно прикрыть глаза рукой.
Из темноты угла, почти рефлекторно, он выхватил первый попавшийся под руку тяжёлый предмет — старую, длинную ложку для обуви. Её нелепый вес в ладони придал призрачное, детское ощущение уверенности.
Квартира казалась нетронутой, почти неестественно застывшей. Он двигался от комнаты к комнате, прислушиваясь к тишине, вглядываясь в каждую тень, пока сердце колотилось где-то в горле. Гостиная, кухня, спальни, ванная — всё стояло на своих местах. Ни единого признака хаоса, никаких следов чужого вторжения.
— Никого… — нервно, с облегчением, выдохнул он, опуская импровизированное «оружие».
Пустота в квартире давила теперь по-другому: не страхом внезапной встречи, а тихим, леденящим недоумением. Дверь была открыта. Это факт. Но почему тогда здесь царил такой бессмысленный, нетронутый порядок?
— Наверное, увидели пустую и старую прихожую, — голос его прозвучал чуть громче, будто он пытался убедить не только тишину вокруг, но и самого себя. — Решили, что ловить нечего, и ушли.
Шэнь Цзю горько усмехнулся. Даже в этой глухой норке, которую он с трудом начал считать своим углом, его не оставляли в покое.
Вернувшись в прихожую, он поставил ложку на место и занёс пакеты. Раскладывание покупок по полкам действовало почти медитативно, успокаивающе. Ритмичные движения, тихое шуршание упаковок — эта простая, земная рутина отгоняла навязчивые мысли о приоткрытых дверях. Зато на смену им пришла другая, более практичная и насущная, — смена замка. Денег с наследства пока хватало, но Шэнь Цзю отчётливо помнил: этот источник не вечен, и каждый потраченный юань приближал день, когда придётся снова бороться за выживание.
Ещё по дороге сюда он решил, что будет подрабатывать удалённо. Старый, видавший виды ноутбук мог стать его единственным спасением. В конце концов, он был неплохим преподавателем философии. Он мог проверять студенческие работы, писать рефераты, править тексты — и всё это, оставаясь в тени, в спасительной, желанной анонимности. Это была работа, которую не видно, за которую не благодарят, но которая не требовала выходить наружу и сталкиваться с враждебным миром лицом к лицу. Слишком идеально для такого человека, как Шэнь Цзю.
Скинув уличную одежду, пропахшую холодом и чужими взглядами, и переодевшись в мягкую домашнюю, он устроился за кухонным столом. Шэнь погрузился в работу с той же безжалостной дисциплиной, с какой заставлял себя двигаться по утрам: вычитывал чужие тексты; выверял шаткие аргументы; шлифовал неуклюжие формулировки, доводя каждую работу до холодного, безупречного состояния. Время текло сквозь него незаметно, пока глаза не начали предательски слипаться, а буквы — плыть перед ними. Он отрывался лишь затем, чтобы вскипятить чайник и заварить очередную порцию крепкого, почти горького кофе, который обжигал язык и бодрил ровно на двадцать минут.
«Чем больше работ — тем больше денег».
Эта простая, бездушная арифметика гнала его вперёд, выжигая всё на своём пути: сомнения, воспоминания, даже простую жалость к себе.
Веки наливались свинцовой тяжестью, а в зелёных глазах стояла та упрямая, выжженная усталость, которую уже не смыть ни чаем, ни кофе, ни сном. Шэнь Цзю с глухим стуком отодвинул ноутбук и на несколько секунд опустил голову на сложенные на столе руки, чувствуя, как холод столешницы проступает сквозь кожу.
«Всего на минуту, чтобы дать глазам отдых…»
Вот только сон подкрался без предупреждения, мягко и неумолимо, как приливная волна, унося его в тёмную, беззвучную бездну забытья.
В наступившей после стука клавиш тишине послышался лёгкий вздох.
— Вылитая их копия, — прошептал нежный голос, в котором звенела не только досада, но и какая-то почти материнская обида. — Истязает себя ради этих никчёмных бумажек. Не ест как следует, пьёт эту горькую, вонючую жижу… Здоровье ведь не резиновое, глупый человек.
Она стояла за его спиной, почти сливаясь с сумраком комнаты. В её размытых, лишённых чётких очертаний чертах читалась тревога, смешанная с горькой досадой. Ей так хотелось коснуться его плеча, встряхнуть, высказать всё, что копилось в её призрачном сердце. Но было рано. Слишком рано.
«Нужно дать ему привыкнуть», — судорожно убеждала она себя.
Хотя в глубине души сомневалась: выдержит ли это молчаливое наблюдение? Не сорвётся ли однажды, не нарушит ли тишину своим голосом? Или, быть может, он сам почувствует тончайшую вибрацию в воздухе и чужое дыхание в пустой комнате и поймёт, что живёт не один в этих стенах? Что делит кров с той, чья природа лежит за гранью человеческого понимания.
Она прикрыла крышку ноутбука, чтобы мерцающий экран не мешал его сну. Потом медленно, с почтительной осторожностью, обняла его за плечи своими туманными, едва осязаемыми руками и откинула тело на спинку стула. Каждое движение было выверено, лишено веса и звука. Лишь лёгкий холодок, скользящий по коже.
Затем она подняла его с поразительной лёгкостью, будто пушинку, но с той нежной и непоколебимой твёрдостью, с какой рыцарь несёт свою уснувшую принцессу.
— Ты слишком лёгкий… и худой, — прошептала так тихо, что слова растворились в тишине раньше, чем могли бы быть услышаны.
Добравшись до спальни, лёгкий туман, исходивший от её формы, сам собой приподнял и откинул край одеяла. Она опустила Шэнь Цзю на постель с бесконечной осторожностью и укутала до самого подбородка, тщательно заправив края. Затем замерла, не в силах оторвать взгляд от его лица, залитого холодным, синеватым светом луны.
— Черты… больше отцовские, но глаза… глаза точно её.
Напоследок, прежде чем раствориться в ночи, она не удержалась. Её пальцы, почти неосязаемые, нежно провели по его волосам, рассеянно откидывая чёрную прядь со лба. Они были удивительно мягкими — и, как ей казалось, чересчур длинными для мужчины.
***
Сны для Шэнь Цзю всегда были не утешением, а проклятием: они возвращали ему прошлое, которое он пытался похоронить. Но в этот раз всё было иначе. Он стоял под чёрным, беззвёздным небом, а перед ним, ослепляя своим величием, возвышалось здание, напоминающее древний императорский дворец. Стены и колонны отливали чистым золотом, а массивные ступени вели к резным вратам, по сторонам от которых застыли, сверкая рубиновыми глазами, изваяния драконов. «Что за чёрт? Где я?» — мелькнуло в голове, и Шэнь инстинктивно попытался пошевелиться. Кожа ответила ему странным холодом и скольжением чего-то твёрдого. Шэнь Цзю опустил взгляд и остолбенел. На нём не было ни клочка привычной одежды. Вместо неё тело покрывала сложная сеть из роскошного жемчуга, закреплённого на тончайших золотых нитях. Крупные и мелкие жемчужины оплетали торс и бёдра, сходясь в откровенном, почти вызывающем узоре, напоминавшем древний доспех и купальный костюм одновременно. Некоторые места были формально прикрыты, но он отчётливо понимал: при малейшем движении иллюзия целомудрия рухнет. Он огляделся, и ужас сжал горло ледяной рукой. Цзю был не один. Рядом стояли другие юноши и девушки, облачённые в столь же откровенные и немыслимые наряды, сотканные из самоцветов, золота и шёлка. Все они были прекрасны, как изваяния, но в их глазах светилось то же оцепеневшее недоумение. И всё же Шэнь Цзю с горечью понял: именно он выглядел здесь наиболее непристойно, словно дорогая вещь, выставленная на всеобщий обзор, или проститутка высшего разряда! — Люди, за мной, пожалуйста, — раздался властный, грубоватый голос. К ним приблизился стражник с головой свиньи, закованный в латы. Он негромко хрюкнул, повелительным жестом указав на массивные врата. Шэнь Цзю не хотел идти, но ноги сами понесли его вперёд, будто подчиняясь невидимым нитям. Он шёл в самом хвосте процессии почти обнажённых тел, чувствуя, как холодный жемчуг скользит по коже, цепляясь за каждый мускул. Рассмотреть получше это незнакомое место не удавалось: голова отказывалась поворачиваться, взгляд упрямо был устремлён вперёд, на спину впереди идущего. Они прошли долгий, украшенный фресками коридор и наконец остановились перед двумя массивными резными дверьми. Из-за них доносился нарастающий гул десятков голосов, взрывы хохота и хрустальный звон музыки, сплетающиеся в какофонию безумия. — Проходим все сразу. Без задержек, — бросил человек-свинья, и тяжёлые створки с глухим стоном отворились. Шэнь Цзю замер на пороге, скованный ледяными тисками ужаса. За распахнутыми дверями простирался огромный пиршественный зал, кишащий кошмарными существами. Одни сохраняли лишь намёк на человеческое обличье, другие щеголяли звериными мордами, кожистыми крыльями и устрашающими рогами, отбрасывающими на стены чудовищные тени. Воздух был густым и влажным, пропитанным запахом ладана, прокисшего вина и чего-то тёплого, отчего в горле вставал ком. «Бежать! Надо бежать!» — вопил инстинкт самосохранения, но тело, будто скованное невидимыми цепями, продолжало механически двигаться вперёд, в самое сердце этого инопланетного бала. На лице Шэнь Цзю застыла маска безучастности, тонкая, фарфоровая оболочка, скрывающая бушующую под ней слепую, всепоглощающую панику. Первую группу людей схватили, едва они переступили порог зала. Вскоре пространство пронзили душераздирающие крики: несчастных разрывали на части, пожирали и насиловали под весёлый гогот и одобрительные выкрики собравшихся. Сквозь этот кровавый, беснующийся ад Шэнь Цзю двигался как призрак, странным образом нетронутый, но кожей своей чувствовал ползающую, липкую тяжесть десятков голодных, оценивающих взглядов. Он был для них пока лишь диковинкой, игрушкой, чью очередь ещё не объявили. И вдруг чья-то рука обвила его талию, а пьянящий, бархатный голос, слишком знакомый и оттого в тысячу раз более ужасный, коснулся самого уха: — Учитель, вы сегодня просто ослепительны. Шэнь Цзю медленно, будто сквозь воду, повернул голову и похолодел. Перед ним стоял Ло Бинхэ, но это был не тот студент, которого он помнил. Глаза, когда-то тёмно-карие, теперь пылали кроваво-красным огнём, а на лбу, подобно незаживающей ране, светилась огненная метка. Он был облачён в роскошное ханьфу чёрного и кроваво-красного шёлка, и от него исходила почти осязаемая аура — древней, безжалостной и абсолютной силы. — Почему вы молчите? — продолжил Ло Бинхэ, и его пальцы, холодные даже сквозь жемчуг, впились в бёдра Шэнь Цзю. — Неужели ваш острый язык онемел? Шэнь Цзю молчал, заточенный в кокон оглушающего, безысходного оцепенения. Этот сон был соткан из абсурда, а тело, словно чужое, отказывалось проснуться, бежать, сопротивляться. — Как жаль… Видимо, снова придётся вас чинить, — с притворной, сладкой грустью прошептал Ло Бинхэ, и его горячие дыхание обожгло щёку. — Но пока что ваше тело слушается меня просто прекрасно. В следующее мгновение его губы грубо, почти жестоко прижались к губам Шэнь Цзю, вырывая последние остатки воздуха. Мир рухнул, потонул в багрово-золотом мареве, распадаясь на осколки. Тошнотворная волна захлестнула сознание, и в голове не осталось ни мысли, ни страха, только одно животное, кристально чистое осознание: «Это ад. Я в самой его сердцевине.» Он не сопротивлялся этому поцелую, не мог. Тело, словно парализованное, не повиновалось воле. Когда же Ло Бинхэ отстранился, его кровавые глаза жадно выискивали в лице учителя трещину: панику, отвращение, хоть что-то. Но Шэнь Цзю оставался неподвижным, как мраморное изваяние: ни единой эмоции, лишь ледяная, мёртвая отрешённость. — Учитель? — Ло Бинхэ слегка нахмурился, его голос потерял сладость. — Неужели вам плохо? Шэнь Цзю продолжал молчать. Даже мысли, казалось, застыли после того насильственного касания. Он снова оказался в лапах этого избалованного зверька, словно вновь провалился в тот самый, выжженный в памяти день. День после лекции, когда они остались в пустой, залитой косым вечерним светом аудитории наедине. Тогда Ло Бинхэ, взбешённый очередным «неудом», стал медленно сокращать дистанцию, шипя сквозь зубы отборными, грязными оскорблениями. Шэнь Цзю же сохранял ледяное, презрительное спокойствие, пока тот, не в силах сдержать ярость, не притянул его за талию и не впился зубами в нижнюю губу, желая не поцеловать, а стереть, искромсать, сломать своего непокорного преподавателя. Поцелуй был коротким, жестоким, больше похожим на укус, но оставил в памяти неизгладимый след — вкус собственной крови и едкого, обжигающего унижения. — Как и ожидалось, — прошептал Ло Бинхэ тогда, облизывая губы, на которых осталась алая капля. — Ваши губы такие же мягкие… и такие же вкусные. Завтра повторим. А оценку… ты мне исправишь. На «отлично». Если, конечно, не хочешь, чтобы по всей кафедре, а потом и по всему университету, пошли сочные слухи, будто строгий Шэнь Цзю ставит пятёрки в обмен на особые… интимные услуги. Тогда Шэнь Цзю долго, до самой боли и ссадин, пытался стереть с губ это ощущение: навязчивое, липкое, позорное, въевшееся глубже кожи. И теперь, в самом сердце этого бредового кошмара, всё повторялось. — Учит... — не успел договорить Ло Бинхэ, как на его плечо легла чья-то рука. Лёгкая, почти невесомая, но хватка у неё была стальная. — Что это ты с ним делаешь, а? — прозвучал за его спиной обманчиво сладкий, певучий голосок. Ло Бинхэ ослабил хватку на талии Шэнь Цзю и медленно, с преувеличенной небрежностью, повернулся к собеседнице. На его губах играла опасная, хищная улыбка. — Всё-таки пришла за ним. А я-то думал, ты наконец оставила в покое моего любимого учителя. Шэнь Цзю медленно повернул голову, и дыхание застряло у него в горле. Девушка была хрупкого сложения и ниже их обоих ростом. Её белоснежные одежды были пропитаны тёмной, почти чёрной кровью, а на фарфоровой коже застыли свежие багровые брызги. Но больше всего цепляли глаза: два чистых, ясных осколка утреннего неба, сиявших с леденящей безмятежностью. Чёрные волосы обрамляли лицо, ниспадая чуть ниже плеч. В её чертах было что-то до боли знакомое и одновременно абсолютно чуждое, искажённое тем, что он не мог назвать. — Конечно пришла, — её губы растянулись в улыбке, лишённой тепла. — Ведь он мой. — Твой? — Ло Бинхэ засмеялся, коротко и сухо, но в его красных глазах не было и тени веселья, лишь холодная сталь. — Ты глубоко ошибаешься. Учитель принадлежит только мне. Девушка не ответила словами. Её ухмылка стала острее бритвы. Одно движение, плавное и молниеносное, — и меч, которого мгновение назад в её руке не было, материализовался из клубящегося тумана. Его остриё, холодное, как лёд, замерло в сантиметре от горла Ло Бинхэ. — Ошибаешься, Зверь, — прошипела она, и в её голубых глазах вспыхнуло ледяное пламя. — Он только мой. А теперь отпусти. Пока я прошу вежливо. — Не-хо-чу, — выговорил Ло Бинхэ, растягивая слова с насмешливой дерзостью, и его хватка на талии Шэнь Цзю лишь усилилась. Но его слова ещё висели в воздухе, когда послышался резкий, чистый свист — звук, не оставляющий сомнений в остроте лезвия. И рука Ло Бинхэ, сжимавшая Шэнь Цзю, отлетела в сторону, не как плоть, а как тень, разрываясь на клубы чёрного, едкого дыма, пахнущего серой и гнилью. Шэнь Цзю отшатнулся, и в его глазах смешались шок и головокружительное, почти болезненное облегчение. В зале, затаившем было дыхание, снова поднялся гул: сначала ропот, потом — нарастающий вой. Существа, почуяв кровь и назревающий конфликт, зашевелились. Кто-то из свиты Ло Бинхэ уже шагнул вперёд, обнажая когти, другие застыли в нерешительности, а самые трусливые или предусмотрительные стали медленно отползать к выходам, не желая оказаться между двумя такими силами. Девушка тут же перевела свой пронзительный взгляд на Шэнь Цзю. Она одним стремительным движением приблизилась к нему и толкнула ладонью прямо в центр груди — не больно, но с такой силой, что удар отозвался эхом в самой глубине его существа. Её голос, звенящий, как лезвие, прорезал грохот пира и вонзился прямо в мозг: — ПРОСНИСЬ! СЕЙЧАС ЖЕ! Мир перед глазами Шэнь Цзю поплыл, закружился и начал рассыпаться, как сгорающая на ветру бумага. Последнее, что он успел услышать, прежде чем провалиться в бездну небытия, был яростный, сорванный, полный безумной одержимости и нестерпимой боли крик Ло Бинхэ, который пронёсся за ним вслед, как проклятие: — Я ВСЁ РАВНО ТЕБЯ НАЙДУ! ВЕЗДЕ! И ЗАСТАВЛЮ СТАТЬ МОИМ! НАВСЕГДА!
