В руках Пруссии

      Пшибышевская буквально вжалась в угол самой темной комнаты в здании, в который ей удалось сбежать. Это был не уютный угол; это было убежище, куда она сбежала от вида карт, чертежей и от постоянного, удушающего давления чужой воли.       Ей было восемнадцать, но её бледность и дрожь делали её похожей на призрак, переживший несколько казней сразу. Пшеничные волосы сбились в спутанные пряди, щеки горели лихорадочным румянцем, хотя тело всё равно оставалось ледяным.       Желудок свело спазмом. Тошнота была почти постоянной. Это была тошнота от бессилия — отвращение к самой идее того, что её землю рвут на части, как старый холст, и перекраивают по чужой указке. Она откинула голову назад, упираясь затылком в холодные обои. Губы, уже доведенные до кровавых трещин от её собственных зубов, болели от постоянного сжатия челюстей.       Главным чувством была изнуряющая усталость. Она устала быть наглой. Устала притворяться, что не дрожит. Ей хотелось просто заснуть и проснуться в 1770 году, когда она ещё могла говорить о своей столице без оглядки на то, кто стоит за дверью.       Мысли о Берлине заставляли её тело реагировать судорогами — это был самый холодный, самый прагматичный хищник. Но сейчас её мозг мутировал в сторону нового раздражителя. Вена. В этом спокойном, имперском городе чувствовалась какая-то чуждая, умиротворяющая сила, которая казалась ей ещё более опасной, чем прямая агрессия. Вена — это был комфорт раздела, удобное урегулирование её уничтожения, что было невыносимо для её фанатичной гордости.       Сквозь тошноту прорывался знакомый, обжигающий гнев. Если она не может бороться сейчас, она будет накапливать — накапливать ресурсы, информацию, силу для следующего рывка. Эта алчность была отчаянным шагом к будущему процветанию, которое она обещала себе. «Я буду богата. Я буду сильна, когда они устанут от меня», — твердила Стеша про себя, пытаясь заглушить звон в ушах. Она подняла руку к лицу. Дрожь была настолько сильной, что она не могла удержать её неподвижно.       — Хватит, — прохрипела она в пустоту, голос звучал хрипло и не по-детски. — Хватит. Я всё ещё здесь.       Она попыталась выпрямиться, вытолкнуть себя из угла, но внезапный приступ тошноты заставил её снова согнуться, уткнувшись лбом в колени, и терпеть эту унизительную, физическую реакцию на политический кошмар, который она не в силах остановить. В этом углу она была не наглой защитницей, а просто напуганной, больной девушкой, чья земля медленно уходила у неё из-под ног.       Стеша не встанет. Она останется прижатой к холодному углу, где её тело, кажется, слилось с неподвижностью обреченного камня. Изнуряющая усталость, которую она старалась скрыть за маской агрессивной самоуверенности, окончательно сломила её волю к движению.       Всё её естество протестовало против происходящего. Желудок продолжал сжиматься, вызывая новую волну тошноты — это было физическое отторжение: её тело, казалось, отказывалось принимать реальность, в которой Варшава была предметом торга. Её нездорово бледная кожа натянута на скулах, а дрожь, постоянный спутник последних лет, теперь стала такой сильной, что вибрация пронизывала всё её тело. Губы, истертые до корки от привычки кусать их в моменты наивысшего напряжения, болели от любого движения воздуха.       Её мутно-зеленые глаза, наполненные тенями бессонных ночей, были прикованы к пустому пространству напротив. Она была слишком истощена, чтобы сражаться с Берлином сейчас — его холодная, методичная сила пугала её до оцепенения. Но настоящая ментальная боль исходила от Вены — от узаконенного, удобного урегулирования её уничтожения.       «Не уйду… не уйду…» — шептал внутренний голос, который был слишком алчным и фанатичным, чтобы сдаться. Она пыталась вызвать ярость, ту наглую уверенность, которая помогала ей говорить с чужими посланниками, но всё, что она могла, это сжиматься сильнее, цепляясь за этот угол.       — Стеша, — прохрипела она, вновь кусая губы. — Угомонись       Она медленно, с усилием, которое было бы присуще человеку, пытающемуся поднять плиту, сдвинулась чуть ниже, превращаясь в свернувшийся комок. Она подтянула колени к груди, пытаясь стать меньше, чтобы не привлекать внимания, но это был инстинкт, который обернулся против неё.       В этот момент дверь комнаты резко и громко открылась, нарушая шаткое равновесие её убежища. В проеме стоял не Петербург с его суетливой наглостью, и не Москва с её тяжелым взглядом. Перед ней стоял Берлин — высокий, безупречно одетый, с лицом, лишенным малейших эмоций. Он осматривал развалины комнаты и сфокусировал свой взгляд на дрожащем, свернувшемся пятне пшеничных волос в углу.       Его взгляд был не гневным, а практичным, как у надсмотрщика, нашедшего беглеца.       Берхард не сказал ни слова. Он просто шагнул в комнату, его сапоги издали сухой, отмеривающий звук на паркете. Стеша вздрогнула так сильно, что боль в желудке стала острой. Её глаза распахнулись, и в них вспыхнул чистый, животный ужас — весь её фасад алчности и самоуверенности рухнул.       Берлин подошел к ней, окинул её бледный вид и искусанные губы без всякого выражения, а затем быстро, резко нагнулся. Он не стал церемониться с её телом.       Его рука сомкнулась вокруг её запястья — хватка была железной, не оставляющей шанса на сопротивление. Он дернул её вверх. Стеша взвизгнула, потеряв равновесие, и её тело резко выпрямилось под его силой. Тошнота тут же усилилась от резкого рывка.       — Не… нет! — зашипела она, пытаясь вырваться, но это было бесполезно.       Берлин лишь крепче сжал её запястье, игнорируя её протест. Он потащил её за собой, без единого слова упрека или объяснения, таща через комнату, как мешок с ненужным, но всё ещё ценным имуществом. Стеша, беспомощно спотыкаясь, позволяла ему тащить себя прочь из единственного безопасного угла, её протесты тонули в гулком стуке его сапог и в паническом осознании, что её худший страх материализовался. Она больше не в углу Варшавы. Она в руках Пруссии.