Лунный календарь

      Ким, ещё разок прочёсывающий вообще весь Мартинез, возвращается домой к половине восьмого – и там, озадаченный, снова проверяет время. Он успевает сегодня кучу всего, а внутреннее ощущение времени спешит на целый час... остальной организм и вовсе ощущает себя так, словно давно пора на боковую. Прелести недосыпа, чтоб его...       Он скоренько забирается в душ, пользуясь самоограничением в виде назначенных Гарри для созвона восьми часов вечера (он не уверен, что не застрянет надолго, а так придётся пошевеливаться), затем ужинает в том же темпе, и получает звонок как раз ко времени, когда заканчивает трапезу.       – Слушаю, – урчит в динамик телефона Ким, перемещающийся с недопитым чаем в кресло.       – Ким! – радуется Гарри так, словно звонит вслепую, вообще не зная, куда попадёт. Он, вообще-то, номер телефона выдаёт в своё время... – Как ты?       – Нормально, – он потирает глаза, чувствуя, что к концу дня хуже владеет голосом и не сдерживает вопросительную интонацию (видятся ведь совсем недавно). Ему чертовски нужен отдых. Паршивенько в зрелом уже возрасте сотрясения ловить... – Устал. Но... не то чтобы неприятно. Как ты?       – А я устал как собака, – ворчит Гарри. Ким улыбается в кружку. Собака... – Сейчас с тобой договорю и буду сразу отваливаться на боковую. Ты нашёл что-то в Мартинезе?       Ким несколько мгновений взвешивает ответ, пока задаётся вопросом, зачем именно Гарри это знать.       – Не особо.       – Так и знал, – бормочет Гарри. – Столько времени прошло... Паршиво.       – И почему бы это?       – М-м... я там насчёт твоего вопроса посмотрел, – отвечает Гарри настолько расплывчато, что сразу становится ясно: разговор не телефонный. – Надо перетереть маленько.       – Что за лексика, Гарри? – интересуется Ким, подавляя смешок.       – Нет-нет, ничего. Мы можем поужинать завтра где-нибудь? – выпаливает тот.       Ким, уже с пяток раз подталкивающий Гарри примерно к тому же, но окольным путём, зависает над кружкой с приоткрытым ртом. Сложно даже подобрать ответ: слишком много подходящих вариантов сразу вертится на языке.       – ...Ким? – Гарри тормошит его так осторожно, будто пробирается по минному полю, и он пока что откладывает шуточки на потом.       – Всё ещё здесь, – отзывается он. – Выбор места за мной, Гарри. Называй время.       С той стороны что-то странно шумит. Сложно даже определиться с характером шума. Что-то падает? Хлопает?..       – Как звучит семь? – куда более оживлённо вопрошает Гарри затем. – Куда подходить? Или встретить тебя у пятьдесят седьмого?       – Эй, эй, спокойнее. Ты собрался сразу после работы?       – Ну да. А чего кота за хвост тянуть? Я хочу увидеться.       «Ого», – только и думает Ким. Наверное, что-то случается, раз происходит резкое въезжание в колею. Или Гарри не такой уж непонимающий?.. Загадка.       – Только будь прилично одет, пожалуйста.       Гарри задумчиво мычит, кажется, пытаясь прикинуть лично его понятие приличного.       – Сегодня я был достаточно прилично для тебя одет? – ехидно уточняют у него. Он возвращает тот же тон:       – Сегодня ночью или утром?       Пауза. Долгая пауза. У Кима, начинающего подумывать, что перегибает палку, розовеют уши.       – Минус пять очков за наблюдательность, лейтенант Кицураги, – наконец оживает связь. – Ночью я не был одет.       Он беззвучно смеётся, догадываясь, что у Гарри тоже образовывается небольшая кучка вариантов ответа.       – Разрешите оспорить. Культурный шок является достаточно уважительной причиной.       – Очень уважительной, – соглашается Гарри. – У меня был бы некультурный. Так где встретимся?       – Я думаю, ты достаточно способный мальчик, чтобы найти в городе заведение по адресу, правда? – урчит Ким. С той стороны исторгают утомлённый полустон-полурык.       – Просто дай адрес, ладно? Я сейчас отключусь.       Ким диктует. Записывающий Гарри угукает и сразу прощается, обещая точить лясы завтра; он и не против – сам вползает в постель раненько, чтобы отоспаться после насыщенного дня.       Утром он на свежую голову решает провести день преимущественно в участке: нужно разобраться с накапливающейся бумажной работой и проконтролировать подчинённых. Заодно и на встречу не опоздает. Что до поисков Руби... он со свойственной ему язвительностью приходит к предположению, что начальство, которому это надо, не снесётся. А куда-то опять бежать – куда? Пока что нормальных зацепок у него нет, отчего ему и нужен дневник Руби. Там точно больше информации, чем остаётся в Мартинезе.       К условленному времени он уже стоит у нужного места – специально снаружи, дабы поймать Гарри, потому что местечко очень укромное и неприметное для беглого взгляда. И мысленно испрашивает того появляться в чём угодно, но только не в майке-сеточке.       К счастью, Гарри приходит не в ней – выбирает к уже знакомому ему низу футболку в тон к жёлтым брюкам и салатовый джинсовый жилет с здоровенными укреплёнными лацканами, обвешанными заклёпками и даже парочкой цепочек. Фурнитура тоже жёлтая; всё по-весеннему тёплое, пусть природа пока что на это скупится, даже широкий кожаный браслет тёплого коричневого цвета, а не чёрный. Зато по стилю верх с низом вообще никак не сочетаются – но на Гарри почему-то выглядит так органично, что даже не царапает глаз.       «Тёплый», – думает Ким, приветственно воздевая ладонь. Подлетающий к нему Гарри сразу же хватает его в охапку. На ощупь тёплый тоже...       – Это что такое? – интересуется он, ловя смешок на полпути; тон от этого под стать только что анализируемым оттенкам одежды.       – Соскучился, – категорично заявляет Гарри.       – Это как?       – Ты что, пришелец? – почти строго вопрошает отстраняющийся Гарри, испытующе щурясь. – Или ты тоже потерял память?       – Тогда почему я помню, куда подходить?       – Напоминалка где-нибудь на глазах? – не сдаётся Гарри, способный оформить любую теоретическую версию в более-менее правдоподобную. Киму даже становится немного жаль Бердяеву, вынужденную читать отчёты от этого человека и разбираться в том, как дела обстоят в действительности.       – Нет, Гарри, я твой Ким и я без провалов в памяти. Давай... – он осекается, уже по произнесению ощущая, как странно звучит середина фразы. Гарри, наверняка улавливающий то же самое, потрясённо закрывает рот ладошкой. – ...пойдём занимать столик, – заканчивает он, не теряя самообладания.       Гарри кивает, блестя глазами так, словно только что бахает пятьдесят грамм, и он из всё той природной язвительности додавливает тему немногим позже, после выбора укромного столика и блюд.       – Так как ты успел соскучиться?       – Мы давно не виделись, – напоминают ему. – Ну, до вчерашнего. Слишком много стресса за день, так что сообразил я уже сегодня. Знаешь, богатый внутренний мир не поспел за событиями, – с самоиронией хмыкает Гарри; затем сосредоточенно почёсывает подбородок, упирая взгляд в стол, словно выслушивает что-то внутри себя. – Вот так и успел соскучиться...       Киму хочется спросить про дневник, но он пока терпит, не желая создавать впечатление, будто идёт поужинать только ради этого.       – М-м... как день? – дальше тащит Гарри беседу сам.       – Преимущественно скучно. Вынужден пока заниматься рутиной.       – Та же фигня, – вздыхает тот. – Ладно, давай я сразу буду тебя расстраивать, чтобы потом не портить вечер.       – А ты должен? – игриво интересуется Ким, не особенно желающий чем-то огорчаться.       – Ну, ты попросил...       У него резко идёт на спад настроение, чего он не выдаёт, всё ещё пытаясь сохранить надежду на то, что получит в руки конкретный дневничок.       – В общем, я твоих инструкций не послушал, Ким, потому что мне стало интересно, – откровенно признаётся Гарри. Ким с усилием подавляет вздох. – Подумал, мол, не такие же у нас говны, чтобы вещдок по общему делу зажать. И первым делом тихонько сходил в архивы.       – То есть ты всё-таки сомневался.       – Усомнился маленько. Немножко, – Гарри слегка щурит глаз.       – М-м, – понимающе тянет Ким. – Токсичная рабочая среда.       – Есть чуток. Но ежели своих на зубок пробуют, то чужих... – тот многозначительно шевелит усами. – Нет в архивах ничего.       Ким озадаченно хмыкает.       – Может быть, они как раз собирались отправить?       – Не знаю, что они собирались, – Гарри на всякий случай наклоняет голову и понижает тон. – Но я пошёл дальше и той же тихой сапой нашёл нужный журнальчик. Регистрации там тоже нет. Предмета как будто не существует в природе.       Гарри испытующе глядит ему в глаза – спроси, мол, что дальше, и по нему проходит лёгкий озноб: он вспоминает собственные слова, сказанные на Краю земли в защиту Гарри. «Он никогда не останавливается».       – Ты ведь писал про всё это в отчёте? – уточняет он вполголоса, начиная догадываться, что кое-кто идёт смотреть дальше.       Отстраняющийся обратно к спинке стула Гарри улыбается так, что сразу становится понятно: влез. Теперь только остаётся вопрос о том, какие масштабы требуют сокрытие одной маленькой вещицы, и против чего ему велено отыскать Руби...       – Всё в порядке? – храбро интересуется приносящая заказ официантка, внимательно глядя на Кима. Эта об его ориентации догадывается, так что Ким надевает на лицо улыбку:       – Да, конечно. Спасибо. Мы просто после работы.       – Ага. Простите за кислые лица, – понятливо вторит ему Гарри. На этом их обоих оставляют в покое.       – Итак... ты пошёл почитать свой отчёт?       Гарри кивает.       – Человека тоже нет.       – И это подписано твоей рукой? – тихо уточняет Ким. – У вас ведь тоже печатные машинки, верно?       – Конечно, подписано. Неделя та выдалась длинная, – припоминает ему Гарри с намёком, приподнимая брови. – Листов много... Бердяева тогда ещё попросила не скреплять, чтобы читать удобнее было.       Тянущийся к приборам Ким застывает ненадолго: его в участке касательно этого просят ровно то же самое, когда он собирается печатать чистовой вариант. Интересно, у него тоже теперь заменена парочка листов?..       – Я бы очень хотел для тебя что-нибудь сделать, – добавляет Гарри затем – всё так же негромко. – Но – увы. Разве что...       – Да? – с надеждой вопрошает он, и сам не зная, на что надеется.       – Скажем... пока я валялся в лазарете, я от нечего делать его читал.       – Ты его читал из любопытства, – подлавливает того Ким. Гарри поднимает взгляд к потолку:       – А может быть, и не его... я уже даже не помню...       – Ладно, ладно, от нечего делать, если это менее угнетает твою память, – виляет Ким, заинтригованный. – Что дальше?       – Предположим, я мог бы попробовать припомнить всё, что смогу, и выписать тебе. У меня есть парочка свободных вечеров сейчас.       – Было бы очень мило с твоей стороны; во что мне это встанет? – незамедлительно открывает он торг.       – Да ну брось. Я разве буду товарища об...       – Гарри. Я тебя знаю.       Тот разводит поднятыми ладонями:       – С тебя ужин, когда закончу.       Ким хмыкает, отправляя в рот кусочек котлеты.       – Договорились. А теперь скажи мне кое-что, Гарри. Что это ты так внезапно с места в упор вспомнил концепцию совместного ужина?       «Только бы не подхватил идею из масс-медиа», – загадывает он, наблюдая за тем, с загадочным видом хватающимся по его примеру за котлету. А впрочем...       – Ну... ты у меня всё спрашивал, что я делаю вечером, и вчера мне... сделалось маленько подозрительно, – приподнятым тоном делится соображениями Гарри. Ему и самому становится... подозрительно. – Разузнал. Вик сказал, что я трус и идиот.       – Ты сказал ему?! – вспыхивает Ким, не успевший сдержаться.       – Нет, я же трус! – ещё бодрее рапортует Гарри. Затем серьёзнеет. – Я уже понял, что ты разозлишься, так что обошёлся туманным «кое-кто».       – А если бы я всё равно разозлился, в ход пошла бы отмазка «я же идиот»? – елейно интересуется Ким, старательно пряча ехидство.       На него коротко бросают взгляд, прицениваясь, и Ким лишний раз напоминает самому себе о мощностях социального анализатора, закованного в пространство черепа напротив его собственного. Помнить не особо хочется, потому как определённое доверие друг к другу между ними уже взлелеяно, и немалое... но пока что не мешает.       – Очень вероятно, – наконец размыкает губы Гарри, чтобы выдать наружу почти беззаботный тон. – А я идиот?       – К счастью, ты всё ещё очень умный мальчик, – урчит Ким. Гарри прикладывает ладонь к груди с таким видом, словно старое скрипучее сердечко маслицем обдали. – Да ладно...       – Да! Ты знаешь, что я от нашего криптозоолога о себе услышал?       «Ах, он уже наш», – думает Ким, придерживая эту же ремарку при себе, – и он вознаграждён забавнейшим пересказом вчерашней беседы с Жоржем.       Гарри наблюдает за тем, как он, не имеющий сейчас нужды поддерживать образ профессионализма, тихо смеётся, с чем-то очень похожим на обожание. Кажется, он кое-кому нравится...       – Я хотел спросить... в прошлый раз ты уклонился от конкретного обозначения животного, – поднимает он замятую вчерашним утром тему: ему хочется очертить границы приемлемых для разговора тем и заодно узнать, как сам Гарри к этому всему относится. И знать, как не обидеть случайно. – Однако выбрал для примера волка. Офицер Викмар и криптозоолог говорят, что собака. Ты что-то... среднее?       Ему отправляют довольно долгий взгляд.       – Почему спрашиваешь?       – Вопрос, от которого ты уклонился. Значит, тема чувствительная, – перебирает цепочку размышлений Ким. – Я бы хотел понимать, как правильно обо всём этом говорить; наверняка время от времени придётся. И...       – Тебе интересно, – безошибочно определяет Гарри.       – Довольно-таки да.       Тот протяжно хмыкает, целиком машинально потроша котлету и вминая её бренные останки в картофельное пюре.       – Что-то мне подсказывает, что ты не въезжаешь, – изрекает Гарри в итоге. Ким скептически изгибает бровь. – Ага. Но я не буду ходить вокруг да около как некоторые... – тот ехидно щурится; он щурится в ответ. – Тебе не нравятся собаки. Я не хочу тебе разонравиться. И не хочу вынуждать говорить что-то о классических оборотнях, которые волки, потому что тебе эти ребята тоже не нравятся.       – А они существуют?..       – Нет. В городе, по крайней мере.       Гарри ничего после этого не добавляет, сосредоточенно хрустя взятым к основному блюду салатом, и Ким начинает ощущать себя так, словно он действительно капельку не въезжает... причём по части того, какой реакции от него ждут. Затем до него чуток запоздало, но доходит: это сейчас приоткрывается настоящий Гарри. Точнее, тот, который немного глубже обычно видимого, и, кажется, готовый сразу спрятаться.       – Я ценю честность, – сразу обозначает он хоть какое-то понимание со своей стороны. – Как и откровенность. Спасибо.       Ему тепло улыбаются, отчего теперь у него ощущение, словно на что-то из внутренностей падает капелька масла. Или это заблудившаяся частичка крови Гарри оседает к остальным в лёгких...       – Ты мне всё ещё нравишься, собака это или нет.       Тот чуточку розовеет – надо полагать, от удовольствия.       – Ты мне тоже. Однако вопрос не снимаешь, да?       – Мне интересно, – мурлычет Ким игриво. – Что там с задними лапами?       – Немного не дотягивают до привычных глазу, – Гарри пожимает плечами. – Я бы с ума сошёл, наверное, если бы голеностоп двигался в положенное ему у животинок место. И так всё зудит, болит и ломит...       Того передёргивает от воспоминания; декоративные цепочки на жилете нежно шуршат.       – Я припоминаю, когда мы с тобой только начали работать над делом, я слышал, что доамнезийный ты, кажется, упоминал что-то из разряда... «не хочу быть»... «таким животным»? – осторожно припоминает Ким. Гарри коротко роняет «и?». – Просто подумал, что ты и сам можешь не знать, раз ты не помнишь.       «Бедняга», – думает он, наблюдая, как у того омрачается лицо.       – Я не знаю, если ты это хотел услышать, – совсем тихо говорит Гарри. – Для человека похоже на собаку с отклонениями, но обобщит в собаку. Для собаки – вообще что-то чуждое. Настоящие собаки нас не любят и не принимают.       – И сколько... вас?       – Я знаю ещё двоих. Мы переписываемся, – чуть более охотно делится Гарри, кажется, хватаясь за возможность сменить тему. – И ходим видеться на полнолуние. Ну, я хожу, когда есть возможность. Один живет в Фобуре, другой – прямо в Коул-сити. Молодой ещё, ещё не обижен, чтобы сторониться...       Ким чувствует себя так, словно ему пересказывают какие-то невыпущенные страницы фантастического произведения, в которое он попадает, едва знакомится с Гарри. Закулисье мира, о котором нигде не прочтёшь. И он не может сдержать любопытства.       – Сторониться чего именно?       – Ле-Ройома, – шепчет Гарри. – Многие из нас там бывали, но некоторые заходят куда-то, куда не следует.       – Куда? – только и может спросить Ким, пытаясь поспевать за воображением: он не знает, как выглядит место под шахтами Коул-сити. Просто понятия не имеет, знакомый с этим только понаслышке.       Гарри пожимает плечами.       – У меня амнезия, помнишь? Я не всё вспоминаю. Остальные не хотят об этом говорить, даже Вик.       – Но он же... – Ким осекается. – Я видел его нормального рядом с тобой...       Тут Гарри гыгыкает:       – Нормального... Я не буду рассказывать, пока вы не соприкасаетесь особо. Это его штука. Я не вправе разглашать.       – Но... ты упомянул. Зачем?       – Просто пример. Чтобы ты был в курсе, что бывает и другое, и не пугался в случае чего. У баек, знаешь, ноги не из пустого места растут, – лихо скрещивает Гарри два устойчивых выражения; Ким и не думает поправлять, озадаченный тем, что подобных аномалий ещё и не одна разновидность. – Бывают другие. Ещё другие. Ариман не просто так «Бессмертный». И Джон с ним не просто так напарник, пусть они изначально не особо и хотели. Со временем сработались, конечно. Да и характеры поменялись в течении жизни, взгляды... – тихо вещает Гарри дальше. – Не копай ничего и не присматривайся. Мы этого не любим. Держу пари, что и наш серенький дружок тоже... но ему деваться некуда. Надо было вести себя прилично.       – Погоди, а... как же... ты был там ещё ребёнком, верно? – уточняет Ким, из упорства пытаясь приткнуть куда-то провисающие концы истории. – Ты же работал потом в школе?       Тот смахивает несуществующую слёзку, театрально всхлипывая «он помнит», но потом отвечает и на этот вопрос:       – Всучить кому-то свои уроки несложно. Особенно когда у вас есть договорённости. Второй физрук так-то занимался бухгалтерией определённого толка, – Гарри намекающе дёргает бровями. – Ему тоже нужны были парочка дней в месяц. Иногда ещё в другое время. Такой был симбиоз. Ты ешь, остывает же.       Ким вспоминает о пище только после этого. И оставляет при себе вопрос о бывших: как же, мол... Видимо, неудобоваримо, раз в итоге расходятся. Спрашивать наверняка неуместно.       – Ты планируешь при всём этом снова заводить отношения? – выбирает он другой неуместный вопрос. Гарри очень занятно – и целиком непонятно – блестит глазами.       – «Планируешь» – интересное слово, лейтенант.       Ким слегка подбирается: в последнее время его так называют крайне редко.       – Посмотри на меня, – продолжает тем временем Гарри. – Какой из меня человек планов?       – Хм... н-да, ты больше человек импровизации, – улыбается Ким, подыскивая хоть какой-нибудь ответ, которым можно сгладить острый угол, потому что взгляд у того немного колючий. – И уклонения от вопросов. Я перефразирую, если позволишь. Ты хотел бы их заводить?       Неуверенно хмурящийся Гарри долго советуется сам с собой, прежде чем что-то ответить, поглядывает на него, пока наконец не рожает коротенький ответ «да».       – Долго думаешь для человека, который так открыто зовёт меня ужинать, как только вспоминает концепцию, – поддевает того Ким. Ну, вот такой он человек, не может удержаться конкретно от этого... – Если ты до этой минуты не знал, хочешь ли ты – как тогда всё это понимать? Включая бесстыжий флирт? М-м, Гарри?       Последний внезапно ни капли не смущён и только склоняет набок голову – то ли как птица, то ли как любопытствующий щенок. Оба вида, правда, не смотрят настолько цепко в глаза.       – Понимать как то, что мне хочется всё это делать с тобой без оглядки на условности. Хочется и всё тут.       Ким чувствует, что у него загораются уши. Сильно. Морально ощущение такое, будто дают щелбана в лоб как ребёнку, планомерно на это нарывающемуся. Ответ буквально очевидный и лежит на поверхности.       – Это у тебя надо спрашивать, где ты захочешь меня притормозить, в общем-то, – продолжает развивать мысль Гарри. – С меня-то что? С меня взятки гладки, я как... ну, не то чтобы чистый лист, но что-то около того.       – Рад слышать, – вызывающе сообщает Ким, всё равно удерживающий лицо. – План-капкан, Гарри.       – Тебе нравится, – обвиняют его, указующе поднимая вилку, и он, не выдерживая – второй уже раз за два дня, – ловит того за кисть, попутно приговаривая прекращать так делать. Гарри хоть бы хны (пусть вилку и опускает). – Видишь, я, человек импровизации, состряпал ради тебя план.       – Очень мило с твоей стороны, – ехидничает Ким в ответ. – Но на будущее – не вкладывай никому в руки привилегию что-либо регулировать.       – Ладно. Отдай обратно.       – Поздно.       – Я раздобуду ордер на обыск к следующему разу, – обещает Гарри полусерьёзно.       – Какая досада. Даже не успею попользоваться толком.       – Ты сам себя сдал, – Гарри ухмыляется. Затем показывает взглядом на его руку: – Нам несут чай, кстати. Но если тут ничего не скажут...       Ким спешно убирает пальцы. А потом им и впрямь приносят чай, и он берётся обеими руками за чашку, размышляя, как касание воспринимает сам Гарри.       – А... начальство знает насчёт этого всего? – тихо спрашивает он, принудительно переключая самого себя с предыдущей мысли. Гарри угукает. – Надо же... А! Я вспомнил, что я хотел у тебя спросить. Я не вижу, чтобы ты с трудом передвигался, хоть тебе ещё положено быть на реабилитации. Как твоё ранение?       – Восстановилось по большей части. У меня организм подлечивается при смене формы. Потому и болячки никакие не подхватываю, когда сожру лохматым что-то, чего не стоило.       – И ты всё равно...       Ким осекается на полпути, заталкивая обратно замечание ещё более неуместное, нежели прежние вопросы, но Гарри каким-то образом всё равно знает, что он собирается сказать.       – Убил себе печень и сердце? Да, – с оттенком вызова завершает тот его слова. – Видишь ли, оно учитывает старение. Несложно вывести, что организм возвращается не в идеальное состояние, а в привычное. Обжитое.       «Значит, ситуация с бывшей ещё тяжелее, чем могло показаться», – отмечает Ким мысленно, чувствуя, что уши снова теплеют, но на этот раз целиком от стыда. Гарри бросает на него острый, проницательный взгляд.       – Хорошо, что у меня амнезия, да?       – Извини. Не задавался целью обидеть, просто... Да. Хорошо, что у тебя амнезия. Я рад, – вымучивает из себя Ким ответ жестокий, но честный. – Я радею за то, чтобы ты смотрел и двигался вперёд.       – Спасибо, Ким.       Он неловко угукает, надеясь, что Гарри найдёт, куда перевести тему, потому что у него это выйдет столь же неловко. Тот, пристально глядя на него, чуточку, как будто с неким дополнительным смыслом двигает стул чуточку ближе к столу. Затем ещё раз, совсем чуть-чуть.       – Что ты де... – до него затем доходит, и он едва не смеётся. – Нет-нет-нет, притормози. Не надо двигаться вперёд прямо уже. И, я думаю, стол тоже ещё не готов к твоему нашествию.       Гарри смотрит на столешницу с таким видом, словно только мебель всему виной, отчего он, не выдерживая, прыскает; к нему присоединяются похихикать, и атмосфера сразу светлеет.       Они ещё немного болтают, а потом расходятся. Гарри, к некоторому его облегчению, не пытается за ним увязаться провожать, сразу от кафе направляясь по своим делам, что вроде как хорошо... однако у собственного подъезда Ким испытывает некоторое замешательство, сперва малопонятное для него самого: всё ведь нормально и правильно. Затем до него доходит.       «Не всё сразу», – осаживает он себя сам. Гарри ещё явно не в той стадии понимания, чтобы сознавать, чего куда.       На следующий день Ким прямо с утра, не откладывая, заглядывает в кабинет капитана. Его сходу встречают фразой «я вас ждал».       – Я слушаю, – отвечает Ким, избегая садиться на гостевой стул, пусть ему предложено жестом: ему нравится сохранять господствующую высоту. Возможностей не так уж много.       – Я думаю, это я вас слушаю.       Он даже бровью не ведёт, без труда сохраняя самообладание. У капитана Дейнана забавное имя Патрикей (Ким полагает, что кто-то из особо дремучей родни через поколение настоял приткнуть к нормальному имени окончание) и совершенно не забавный тяжёлый взгляд, от которого в первое время знакомства с этим человеком почти у всех ёжатся даже внутренности. Привыкают не все. Ким привык.       – Зашёл проинформировать по поводу ведущегося расследования.       – Так скоро? Значит, весть вовсе не благая, – заключает Патрикей.       – Именно так. Я запросил вещдок у сорок первого, ключевой источник информации...       – Задерживают? – впечатывает капитан слово в пространство между ними, стремящийся всегда, сколько Ким помнит, сводить общение со всеми до минимума. Кроме провинившихся.       – Я склонен полагать, что они его утратили, капитан Дейнан.       Последний приподнимает брови.       – Интересно. И что вы в связи с этим собираетесь предпринимать?       – Уже попросил изучавшего его коллегу задокументировать мне всё, что помнится. Это займёт какое-то время, – извещает Ким капитана. – Я собираюсь на эти дни переключиться на дела, тоже требующие внимания.       Патрикей несколько секунд просто изучает его лицо. У них с этим человеком так заведено: его изначально взращивают самостоятельным – и он становится таковым. И не стесняется уведомлять об этом начальство. Теперь он просто ждёт обратного уведомления о степени спешности поиска Руби.       – Хорошо, – звучит голос капитана затем – снова будто штамп: одобрено. – Это продуктивнее. Почему в Мартинезе зацепок не нашли?       «Да бог его знает, почему», – думает Ким, силясь прочесть контекст. А затем машет на это рукой и – всё-таки плохо Гарри на него влияет – просто прёт напрямик:       – Не понял контекста вопроса.       Капитан Дейнан слегка щурится, всверливаясь в него взглядом.       – Объяснитесь, лейтенант.       Ким быстро раскидывает мозгами: во-первых, обычно с ним не рассусоливают, сразу говоря по делу, во-вторых, Патрикей слишком уж – даже для себя – интенсивно держит его взглядом, в-третьих... капитан тихо выдвигает ящик стола и столь же тихо берёт в руки авторучку. Из ящика показывается небольшой обрывок бумаги. Оба предмета кладут перед ним на стол.       Первым делом у Кима мелькает иррациональная мыслишка «ну вот и всё», сразу прогоняемая: заявления, всё-таки, пишутся на более достойных листах бумаги. Патрикей, к тому же, одними губами артикулирует ему «говори».       «О боже, он подозревает, что у него прослушивается кабинет», – озаряет Кима. Он торопливо берёт ручку.       – Я имею в виду... – неторопливо, рассудительно начинает он, тихо царапая на бумажке три слова. – Это вопрос к моему профессионализму?       – Нет, хочу знать местечковые обстоятельства, – охотно поддерживает отделяющуюся нить разговора Патрикей, поворачивая бумажку к себе. И на предложение, в которое изящно укладывается Ким – «её ищет Мадре», – беззвучно выговаривает «вот дерьмо». Ким склонен согласиться.       – Прошло время, потеплело, дожди размыли большинство следов, – рапортует он, сомневаясь, что погружающийся в мысли капитан сейчас вообще вникает в произносимое. – Что-то более осязаемое – растащили детишки. Двое практически сирот. Эти буквально слизывают всё, что плохо лежит.       – Прелестно, – саркастически лязгает Патрикей, что-то тоже быстро записывая на обратной стороне бумажки и показывая ему. – Что же, тогда ждите ведомостей от вашего коллеги.       «М. и М.» – написано вверху; под первым инициалом нарисован цветочек, видимо, призванный обозначить «пионов» Мадре, а вот от второго отходит стрелочка, указывающая на надпись «следи за ботинками». И ещё чуть ниже – «девочка должна выжить».       Ким кивает, обозначая, что видит и запоминает (обдумает он позже).       – Идите, – отпускают его коротко.       Едва он приближается к двери, сзади щёлкает колёсико зажигалки. Обычно капитан курит, высунувшись в окошко... а раз никто никуда не движется – вполне возможно, что сжигают клочок бумажки. Поэтому Ким не оглядывается. Он всегда оставляет припуск на то, чтобы выглядеть чуть менее догадливым, чем он есть. Много нового открывает в людях...       «Люди Мадре и что-то на «м»... с ботинками», – размышляет он потом, припоминая, что ещё может начинаться на эту букву помимо очевидных вариантов – из того, что способно составлять безоговорочную и заранее известную угрозу. Однако других догадок у него нет, и остаются только две: либо Мазда, либо Моралинтерн. Первый... строго говоря, под влиянием Мазды находятся самые обычные люди с самыми разнообразными приметами, и вычленить что-то, связанное с обувью, буквально невозможно. Вот агенты Моралинтерна... пусть Ким и плохо представляет себе причину, по которой Руби может понадобиться этим людям в обход подчинённой им РГМ (достаточно ведь просто спустить приказ), но агенты Моралинтерна и впрямь частенько светят хорошей обувью, неминуемо этим себя выдавая. Видимо, сложно отказаться от привычных удобств...       Последняя фраза от капитана ему тоже не нравится. Напоминание это выглядит как манипуляция: само содержание назначенного ему задания предполагает, что Руби нужна живой, да и обязательства свои перед гражданскими он помнит.       «Ладно, по мере поступления», – решает он, переключаясь на другие дела. По максимуму подбить всё остальное, чтобы потом плотно заняться сведениями от Гарри...       Последний звонит ему вечером.       – Уже? – не на шутку удивляется Ким.       – Не-а, просто хотел услышаться. Я пока в процессе. Пытаюсь всё как-то организовать, потом перепишу тебе на чистовик...       – Я дам тебе блокнот, – предлагает он: у него их всё равно вагон и маленькая тележка, и некоторые не особенно подходят для работы. Зато для личного пользования сойдёт.       – А, да не надо... – пытается отмахнуться Гарри.       – Восемь вечера, то же место. Я угощаю, – просто назначает Ким место передачи канцелярии чуть ли не бескомпромиссно. Почему нет? Он понятия не имеет о том, сколько у него потом останется времени, как и том, что с ним самим будет впоследствии. Почему бы не выхватить момент чего-то приятного...       Несколько мгновений из динамика ничего не слышно. Затем Гарри торопливо подтверждает:       – Понял, услышал, буду.       – Прекрасно. Что-нибудь хочешь мне ещё сегодня рассказать?       – Всё завтра! – жизнерадостно постановляет Гарри, следом очень приподнято с ним прощаясь.       Ким непроизвольно задаётся вопросом, как оно с Гарри живётся. Держится ведь как-то с тем женщина чуть больше десяти лет, прежде чем уйти... есть на чём, значит.       Сутки пролетают моментально. Ким даже опомниться не успевает: вроде только-только договариваются увидеться – а уже и пора на место встречи прибыть. И подлетающий к нему Гарри – всё в том же салатовом жилете – коротко его обнимает, почему-то не слишком ловко по сравнению с прошлым разом. И сами объятия... чуточку твёрже.       – Всё в порядке? – негромко уточняет Ким, опять не успевающий даже дёрнуться в ответ.       – Да, а что?       – В прошлый раз... – Ким немного медлит, а потом передумывает спрашивать. – Нет, ничего. Давай пойдём занимать столик.       И уже внутри, после сделанного заказа, его снова тянет спросить. На этот раз он не сопротивляется.       – У тебя всё в порядке? В тот раз ты... несколько... свободнее меня обнял.       Последние слова выползают наружу ещё корявее недавних объятий: он умеет свободно об этом говорить, но только с близким – хотя бы физически – человеком. Так как с Гарри подобный разговор впервые без шуток и без флирта, естественно, выходит косно.       Тот коротко мычит, показывая, что он услышан, но над ответом думает.       – Мне кажется, у меня немного смещается норов около полной луны, – негромко признаются ему. – Я многое делаю... – Гарри морщит лоб, подбирая точное слово. – Более непосредственно. И обдумывать уже получается потом.       – Так... и что именно ты успел обдумать сейчас?       – У объятий наверняка есть границы, да? Где-то заканчиваются дружеские... вдруг ты не жалуешь выход за их черту. Я-то не знаю. Злить тебя не хочу тоже...       – Это ты после откровенного флирта с обеих сторон считаешь, что я это не жалую? – уточняет Ким, начинающий испытывать некоторые сомнения касательно восприятия Гарри.       – Ой, да балаболить можно сколько угодно, – фыркает последний. – На рынке за посмотреть денег не берут; тут за поговорить тоже нет спроса.       – А если есть? – поставляет Ким отменный образец пресловутого откровенного флирта.       – О нет. И крупно я встрял?       – Очень. Возврату не подлежит, прежде чем ты спросишь.       Гарри притворно цокает языком, скалясь.       – Ладно, шутки шутками... Мне, значит, можно?       – Что именно? – на всякий случай уточняет Ким, знакомый с тем, что отчебучить этот человек может всякое.       – Обниматься.       – Тебе хватит устного разрешения или тебе нужна моя подпись? – не удерживается Ким. Ей-богу, ну хочется с Гарри позубоскалить, слишком давно не с кем...       – Я думаю, я обойдусь устным разрешением, большое спасибо, – сообщает тот, ни капли не задетый. Однако следом немного мрачнеет. – Я не очень хочу заводить ещё бумажки в журнале...       – Хм?       Однако Гарри ничего больше не добавляет, только хмурясь, и ничего не проясняет, оставляя Кима с его озадаченностью наедине до прибытия ужина. Последний – ровно тот же, что и в прошлый раз, чему Ким весьма симпатизирует: если человек способен потреблять одно и то же, то, вероятно, способен формировать длительные взаимосвязи.       – Кстати, мне нравится твой жилет, – помогает он разговору клеиться дальше. – Очень живенько.       Лицо у Гарри моментально светлеет.       – Спасибо!       – На здоровье. Рассказывай, как делишки?       Гарри на мгновение запинается, словно что-то придерживает при себе, а потом развлекает его участковыми историями. Интересно... то ли что-то по работе не ладится, то ли ему избегают сообщать подробности о разыскиваемом оборотне.       – Кстати, как там мсье Жорж поживает? – интересуется он с достаточно прозрачным намёком: ему хочется знать, как идёт дело, потому что затея, мягко говоря, небезопасная. Ещё – приучать Гарри говорить прямо. Очень полезная привычка...       – Да нормально он поживает... Слушай. Ким. У нас есть подозрения, что у нас образовываются перекрёстные дела, и я пока что не хочу об этом говорить. Дурная примета. Потом, когда чётко будем знать, что к чему.       – Перекрёстные с другими участками?       – Нет. Это внутренние дела.       – Ладно... – осторожно тянет Ким, теперь чувствуя, что тема под запретом. – Ценю прямоту. И не принимай за пассивную агрессию сейчас. Иногда лучше просто сказать.       – Оки, – беспечно отзывается Гарри. – Что у тебя?       – Абсолютно ничего интересного, к сожалению. Давай-ка я тебе твой блокнот отдам...       Ким достаёт из внутреннего кармана куртки блокнот и двигает по столу. Взгляд Гарри задумчиво застревает на этом предмете. Ким продолжает спокойно ужинать, почти не заботясь реакцией: по идее, Гарри наверняка плевать на внешний вид расходника, но всё же есть некоторая вероятность того, что розовый блокнот, подаренный ему парочкой говнюков-коллег, сейчас обсмеют.       Гарри негромко прочищает горло.       – Так вот какая у его высочества канцелярия...       – Эй! – кратко вспыхивает Ким. – Ну ты и... лягушонок бессовестный.       Тот смеётся, ничуть не задетый.       – Говорил тебе, не надо было тот визор брать, – додаёт Ким сверху. Гарри аж хрюкает, спешно прижимая запястье к носу, и трясётся почти беззвучно. – А ты – нет, нет, так глаза хорошо от солнца прикрывает...       – Ну как же собрата не спасти было? Он в той коробке просто пропадал.       – И теперь ты лягушонок.       – Я попрошу, я взрослый половозрелый лягу... – Гарри слегка запинается. – Э... Так вот зачем они меняют пол...       Теперь открыто смеётся Ким, тоже любящий шутки со стажем, и потом без изысков объясняет происхождение блокнота, от которого просто предпочтёт избавиться по случаю.       – Ага, – отзывается Гарри с видом «я так и поверил».       – Эй.       – Нет-нет, хорошая рабочая версия, если его у меня кто-нибудь заметит.       – Скажешь, что приданое, – предлагает Ким. Гарри незамедлительно хватается за сердечко:       – Меня застолбили!       – Хм... да.       – ...а? – после очень большой паузы переспрашивает Гарри, кажется, претерпевающий неудачу в расшифровке вполне серьёзного тона.       – Да, Гарри, тебя застолбили, – повторяет Ким расширенно, старательно держа лицо. – Я же сказал, что ты встрял.       На лице напротив брезжит понимание.       – О нет. Когда планировать отпуск? – задаётся вопросом Гарри. – Сколько будет гостей?       – Нисколько. Мы никому не скажем.       На этом моменте им приносят чай, отчётливо косясь на розовый блокнотик на столике, и они оба старательно держатся, чтобы не хихикнуть.       – Ну... – гудит Гарри, когда их оставляют наедине. – Раз уж меня застолбили... можно провести тебя до дома?       Взгляд у того бегает, отчего у Кима, начинающего подозревать неладное, поднимается бровь.       – Та-а-ак... а что там офицер Викмар ещё тебе сказал об ужинах?       – Э... – Гарри то ли тоже начинает что-то подозревать, то ли просто делает вид. – Дай-ка припомнить... он сказал, что можно провести кое-кого домой после ужина, и если повезёт... – тот подпирает голову ладонью, хитро щурясь. – В общем, прекрасный принц мне всё ещё кое-что торчит.       – Ого. Какие запросы от его высочества, – ёрничает Ким. – А что он сказал насчёт того, если очень повезёт?       На мгновение у Гарри в глазах отчётливо читается вопрос «откуда ты знаешь?». Тут, впрочем, не нужно быть семи пядей во лбу; главное, чтобы Викмар не рассказывал этого всего снисходительным тоном.       – Это уже сдача экзамена?       – Нет, только контрольная работа.       – Ага... В общем, он сказал, если очень повезёт, то меня могут зазвать попить чай, – делится Гарри, осторожно щупая взглядом его лицо. Ким отвечает столь же осторожным взглядом, силясь рассмотреть, понимает ли тот что-нибудь из этого ряда эвфемизмов (и если да, то на что напрашивается). – Или кофе, – уже менее уверенно добавляют к сказанному.       – Хм... очень интересно. А в чём разница?       – Вопрос со звёздочкой? – Гарри нервно ухмыляется. – Я всего лишь лягушка, я не знаю. Кроме того, что всё это пьют вдвоём. В отличие от... м-м... скажем, цикория.       Тут, по крайней мере, становится понятно, что Гарри хоть о чём-то в курсе: цикорий – кофезаменитель. Эрзац.       – И много ты пьёшь цикория? – лукаво интересуется Ким. И незамедлительно жалеет о вопросе: Гарри сразу становится угрюмым.       – У меня нет цикория.       – О... – он, собственно, и не знает, что тут сказать, не знаючи-то конкретики и причины. Будто мало загвоздки с хвостатой стороной Гарри, так ещё и это...       – В смысле, сам цикорий-то есть, – уточняет тот, уткнувшись взглядом в свою чашку. – Он даже заваривается. Но не пьётся...       «Ладно, с этим можно иметь дело», – с облегчением думает Ким, сочувственно касаясь пальцев Гарри, выглядящих так, словно вот-вот сейчас помнут попавшую в их тиски чашку.       – Приелось?       – Нет, просто не выходит...       – А если очень повезёт? – осведомляется Ким. Гарри поднимает на него взгляд – колючий, будто думает, что он это с издёвкой. – Угостишься чаем? Не сегодня, в перспективе.       – Я думаю, да?.. я думаю... так далеко я ещё не заглядывал, – неловко отшучивается Гарри. – Я знаю, что могу, когда пьяный, но я так не хочу. Ну... физически всё работает, если ты это хочешь знать, просто... одному сразу пропадает смысл.       – Звучит обнадёживающе.       – Можно поменьше сарказма?       – Никакого сарказма, Гарри, – мягко уверяет того Ким. – У многих наших коллег там вообще ничего не работает. Я буду только рад, если у тебя со мной будет получаться.       – Спасибо, Ким...       Растроганный Гарри, однако, ни на чём потом не настаивает и сразу после посиделок в кафе направляется к себе домой – дописывать обещанное. Но над чаем (или кофе) обещает подумать.       Ким и сам впоследствии думает. В частности – о том, не заносит ли его с этими всеми разговорами: он не может ничего твёрдо обещать; он не может быть твёрдо уверенным в том, что сумеет составить нужную долю привлекательности для Гарри, а потом её ещё и поддерживать. Всё это слишком индивидуально.       «Пойдёт как пойдёт», – решает он в итоге. Нечего делить шкуру ещё не соблазнённого медведя...       Ещё два дня проходят в том же темпе, чуть ли не молниеносно, и по их истечению Кима зазывают встретиться. Вот и конец спокойной неделе, видимо...       Гарри всё в том же жилете, но штанцы в этот раз сочного клубничного цвета. И в нежно-розовой рубашке-поло с поднятым стоймя воротником. Ну чисто ягодка. У Кима только мелькает подозрение, что штаны женские, но присмотреться он не успевает; с Гарри, впрочем, станется и женские натянуть.       На этот раз Ким готов к приветственным объятиям и тоже успевает схватить Гарри в охапку.       – Смотрите-ка, кто это у нас обзавёлся скоростью реакции? – ёрничает Гарри, довольный как слон: улыбается. Ким посылает улыбку в ответ.       – У меня превосходная скорость реакции, уверяю тебя. Пойдём, корнеплод.       – Сам ты редиска, – бухтит Гарри, замечая ещё один отправленный штанам взгляд. – Это клубничный цвет, вообще-то...       – Я ещё дальше от редиски, – замечает Ким, поправляя рыжую куртку. – Морковка разве что.       – Я бы сказал, где у тебя морковка, – тот фыркает. – Почему ты тяготеешь назвать нас парой овощей?       – Потому что из пары овощей можно сделать блюдо. А из пары фруктов...       – Ассорти.       – Ладно, ладно, уговорил, – усмехается Ким. – Пойдём.       Он не удерживается и сразу просит показать выписанные Гарри заметки. Последних оказывается не так уж много, чтобы заполнить и половины блокнота, но всё это – очень ценная выжимка, конкретно и по делу, включающая, к тому же, подробно расписаннный образ действий Руби за охватываемое дневником время; что ещё более ценно – ему выписывают конкретные адреса с краткими объяснениями того, что это за место (или как минимум догадками). Просто золото.       – Гарри... ты волшебник, ты знаешь? Выбери себе ещё какой-нибудь десерт.       Тот шутливо прижимает ладони к щёкам:       – Меня балуют!       – Очень заслуженно. Ты спасаешь меня от пары недель глупой и откровенно дурной работы, – признаётся Ким, заставляя себя пока что отложить блокнот резко возросшей ценности. – Почему ты всё это решил запомнить?       Гарри пожимает плечами.       – Жан тогда так нарычал на меня по её поводу, что я на всякий случай хорошо вчитался, раз в лапы попало. Вдруг отправили бы с наркооборотом разбираться...       – Значит, большое спасибо твоей предприимчивости, – заключает Ким. – Спасибо, Гарри. Я очень ценю помощь.       Тот немного розовеет от удовольствия. Дозаказанный десерт, однако, чуть ли не в принудительном порядке делит с ним, почему-то стремясь сделать ему приятно ещё, и сам он не розовеет, наверное, только потому, что у него в принципе в организме этого не заложено.       В итоге он сам предлагает себя же проводить до дома, а там увлекает Гарри в подъезд и обнимает; тот сперва изрядно напрягается, но затем входит во вкус и немного расслабляется, превращая объятия в уютные и тёплые. Приятно...       ...и пока что это единственное послабление, которое он себе позволяет на ближайшее обозримое время. Дальше – сосредоточиться на работе без умственных отвлечений.       Записи от Гарри он изучает тем же вечером – сугубо из любопытства. Интересно знать ещё немного больше о том, кого он ищет, а ему и эти заметки поставляют вкупе с собственными соображениями; всё вместе позволяет уже намечать кое-какие прикидки и планы. Особенно полезно в том случае, если Руби всё ещё продолжают искать агенты Мадре. Этого записи не проясняют окончательно: Гарри и сам примечает, что женщина параноидальна, и с уверенностью утверждать сложно. Ким, впрочем, предпочитает быть настороже, потому что Руби полагает, что кого-то подставила, а такое с рук обычно не спускается; даже не в крупных случаях сюда могут входить личные обиды, для мнительных людей (а мнительность любым агентам свойственна) вполне себе составляющие мотив для соответствующей деятельности. Проще говоря, если кому-то крепко наступить на хвост – пойдут чинить самосуд вне распоряжений шефа.       Первым делом Ким с утра просто проезжает мимо отмеченных адресов, разбросанных по западному Ревашолю, пока что проверяя доступность всех этих мест и примечая оптимальные пути отступления в случае чего (он ведь не идиот, чтобы лезть на рожон). Заодно и поглядывая, не присматривает ли за этими же местами кто-нибудь ещё. Затем несколько часов спокойно работает по другим имеющимся в наличии делам, и тогда идёт уже по-настоящему проверять: посещать буквально. Сразу уже и опросить близлежащих жильцов, наверняка уже добирающихся домой с работы...       Он проходит по трём адресам, пока что выбранным на этот вечер. Один из них – квартира на окраине Фобура – явно нежилой, и уже давно, и Ким ставит напротив этого в списке отдельную отметку: жильцы вокруг открещиваются от любого вопроса (никто ничего не знает, не видит, не слышит), взглядом передавая ему здесь не ковыряться. Вероятно, место для сомнительного рода сделок. Вряд ли Руби найдётся тут, но проверять придётся и часто, потому что в таких вот пустующих квартирках иной раз и людей передерживают.       Следующий адрес отмечает что-то вроде съёмных комнат, тоже в многоквартирном доме. Владелец, содержащий тут несколько таких квартир и сразу волшебным образом осведомлённый о его прибытии, смотрит на него волком, не жалуя копа в своих владениях. Видимо, квартирует всякий сброд, пока денежка звенит и катится в кармашек, однако ответственным ни за что быть не желает. Расколоть можно, но, учитывая поток постояльцев, вряд ли продуктивно.       Третий адрес радует его совсем мало: блошиный, сокрытый в сложной системе двориков рынок радиотехники. Ким немного расспрашивает о Руби, но никто ничего не помнит; да и сложно спрашивать, когда женщина радикально меняет цвет волос: Гарри помимо красного упоминает ещё голубой и фиолетовый, и когда он спрашивает обо всех этих цветах, на него чудно глядят в ответ. Приходится объяснять, что пропажа молодая и прогрессивная, но продавцы всё равно преимущественно качают головой со смешанным выражением на лице: пойди, мол, проспись...       Впрочем, пока что Ким не расстраивается: у него начинает очерчиваться чужой образ действий, по которому, когда предоставленные Гарри адреса закончатся (он допускает мысль о том, что это может случиться безрезультатно), он сумеет выбирать места для проверки самостоятельно. Тот же рынок радиотехники весьма показателен, как и съёмные ночлежки, многие из которых состоят у достаточно умных детективов на собственном негласном учёте, весьма облегчающем работу.       На следующий день он добивает список известных адресов, чтобы потом уже заниматься подбором других, и на этот раз охватывает и ничем не примечательный адрес возле пересечения Пердишен и Мэйн, около которого записано «загляни на всякий случай», однако оттуда не отвечают: никого нет дома. Место, однако, жилое, так что Ким откладывает визит на более позднее время – тем более что сегодня ещё есть что проверить.       Зато другой выглядит обещающе: полуподвальное помещение, плохо обнаруживаемое не только беглым, но и внимательным взглядом; очень помогает небольшая приметка по поводу высоты этажа, видимо, где-то вскользь упомянутая в дневнике Руби. Ким тихонько стучится, гадая, жилище это или некое место для собраний, и никто не отвечает изнутри; тогда он щупает ручку двери и, обнаруживая, что последняя не закрыта, впускает себя внутрь сам.       Помещение освещено единственной включённой фиолетовой настольной лампой над большим столом, заваленным мелкими и крупными радиодеталями, за грудами которых не сразу видно сидящую за столом женщину – короткостриженую полноватую брюнетку, с сосредоточенным сопением что-то выпаивающую из текстолитовой электронной платы. Ким тихонько прочищает горло, обращая на себя внимание.       – Да заходите уже, придурки, – ворчит женщина, не отвлекаясь от своего занятия. Ким, спускающийся на парочку внутренних ступенек ниже, задумчиво смеряет взглядом её видимое отсюда плечо, начиная подумывать, что она, скорее, коренастая, нежели пухлая. Интересно, кого ждёт...       – Кто это? – настороженно вопрошают от двери; напрягающийся Ким немного разворачивается, чтобы иметь обзор на всех. В дверном проёме видно двух мужчин: один уже и впрямь пухлый, везде округлый и до того похожий на плюшевого медвежонка, что Киму становится немного стыдно за мысленное сравнение Гарри с медведем (тот не настолько мягкий ни с виду, ни на ощупь), второй – мелкий, почти тщедушный, но не выглядит паршивцем – просто обычный. Эти двое за ним шли?..       Женщина резко поднимает голову и натыкается взглядом на Кима.       – Что-то ищешь? – резковато спрашивают его. – У нас тут закрытый клуб, вообще-то.       – Отлично. Я искал закрытый клуб.       – Он коп! – замечает один из пришедших – тот, что помельче. Второй неуверенно хмурится и гудит:       – Нам тут копов не надо...       – Гюнтер! – почти что лает женщина – с предостережением. Так-так...       – Ну, время уже позднее, я уже не при исполнении... так, завернул по дороге домой, – перехватывает Ким инициативу в разговоре. Женщина жестом показывает своим приятелям закрывать входную дверь. – Друг дал адрес, – добавляет Ким, не дожидаясь ремарки о том, что сюда сложно просто свернуть.       – Друга как зовут?       – Гарри.       – Мы таких друзей не знаем, – сразу отзывается женщина. Видимо, главенствует в этом... клубе, если о последнем корректно выражаются.       – Зато ваша подруга знает, – точно так же в лоб сообщает ей Ким. В глазах у женщины что-то меняется.       – Мона, он про Ру...       – Цыц!       – Да, про Руби, – легко подтверждает Ким, выбирая переть дальше напролом. – Мы познакомились в Мартинезе какое-то время назад. В марте.       – Что вы со своим Гарри от неё хотите? – ворчит Мона, нехорошо щурясь. Ким прикидывает вероятность того, что тут о Руби уже спрашивали. Вероятность есть, учитывая отсутствие в архивах её дневника.       – Во-первых, справиться о ней. В последний раз, как мы виделись, она была нестабильна. Мягко говоря. Она связывалась с вами после двенадцатого марта?       У беззвучно шевелящей губами Моны смягчается лицо.       – Это вы с ним эти... агенты Мадре, которые не агенты Мадре в итоге?       – Значит, связывалась, – он изображает слабую, вежливую улыбку. – Хорошо. Мне нужно с ней поговорить.       – Это твоё «во-вторых»? – Мона снова щурится. – Откуда нам знать, что просто поговорить, а не «потолковать»?       Кавычки настолько ощутимы, что чуть ли не повисают в воздухе.       – Скажем... – Ким ненадолго задумывается. – Мне от неё нужна сугубо техническая информация, и больше никаких срочных дел у меня к ней нет. Я не заинтересован в причинении вреда кому-либо. А вот те, кто её ищут... к вам уже кто-то приходил, верно? Не от Мадре. Возможно, кто-то c парочкой очень интересных вещиц... – Ким указывает на собственные ботинки.       – Да! – внезапно вклинивается Гюнтер, подпихивая друга локтем. – Он тебе ещё не понравился.       – Эге, с него чуть ли не мёд тёк...       – А что с ним? – осведомляется Мона недовольно. – Ну, помимо...       – Да у него шикарные модельные туфли! – восклицает Гюнтер. – Я на них только и смотрел, боже.       Ким снова перехватывает контроль над беседой:       – Он не назвался толком, но очень хотел знать, где Руби можно именно найти?       – Ну, технически, назвался, – Мона фыркает. – Сказал, что Коннор О'Брайан. И да, именно найти, вот такое впечатление у нас и сложилось.       – Я ещё не слышал настолько отчётливо сфабрикованного имени, – ворчит Ким. – А я слышал... ну, достаточно на своем веку.       – Аналогично. А что ты от нас собираешься испросить? И хорошо бы тоже назвать своё... возможно, настоящее имя, – язвит Мона.       – Мне нечего скрывать, – отзывается Ким: если кто-то из Моралинтерна здесь уже появляется, то и о нём осведомлены. Ещё и прослушка где-нибудь здесь может быть оставлена... – Лейтенант Ким Кицураги. Так и передадите. А Руби – если появится – пусть просто передаст вам координаты места, где её можно встретить, а я буду периодически заходить, проверять, не оставила ли она весточку.       – Э...– неуверенно подаёт голос Гюнтер. – Не просто позвонить в?..       Мона громко шикает, перебивая того и так угрожающе показывая кулак, что Гюнтер ёжится; затем обращается уже к Киму:       – Будешь подходить, стучись, у нас закрыто обычно. Это эти оболтусы выперлись ненадолго и не закрыли, обиженцы великие.       Она вдобавок поднимает пальцы: три по очереди и быстро, и затем ещё по два с большей паузой. Кажется, тоже подумывает что-то о прослушке... Ким кивает, запоминает пароль, пока что нигде не записывая, благодарит – и после этого отправляется снова к пересечению Пердишен и Мэйн, где парой часов ранее ещё никого нет. Может быть, такая же пустая квартира...       На стук в дверь из-за последней высовывается очень знакомая каштановая лохматая башка.       – Ты потерял всякий стыд, – констатирует Ким, мигом понимая, что к чему. – «Загляни на всякий случай», значит, да?       – У меня как раз случай, – Гарри честно хлопает глазками. Учитывая, что блестят оные с абсолютно бесстыжей мордахи, Ким ни капли не убеждён. – Нет, правда, заходи. Минут через двадцать выпущу, если у тебя ещё есть работа.       Временной промежуток вполне сносный, пусть и немного подозрительный, так что Ким ступает внутрь узкой тёмной прихожей; Гарри щёлкает выключателем, только когда он закрывает за собой дверь – да и то, включается лампочка не на потолке, а висящая у зеркала, крохотная и тусклая. Зато тёплая. Сыроватый душок квартиры, набирающейся влаги за дождливый снежный март, сильно перекрывает запах выпечки – или что-то около того.       – Что это у тебя за чудо осветительного декора? – интересуется Ким, с интересом глядя на проводок, тянущийся к выключателю. И не лень ведь заниматься...       – Да всё руки никак не доходят новую вкрутить, – отмахивается Гарри. Зная последнего – это просто нежелание покупать нормальную лампочку. Наверняка и эта просто где-то стащена. – Идём. Можешь не разуваться, у меня нет на тебя тапок.       Киму в равной мере жаль что носков, что пола – последний именно той степени чистоты, – но он не разувается, раз уж разрешают, и следует за шлёпающим на кухню Гарри. Дверь в спальню закрыта, на кухне прибрано, словно кое-кто заранее знает, что он сегодня придёт. Ещё здесь сильнее стоит тот самый вкусный запах и теплее от прогревающей помещение плиты. Рядом на кухонной тумбе стоит вскрытая банка сгущёнки с воткнутой в неё большой ложкой и плоская тарелка с парочкой пластиков хлеба в яичном растворе.       – О. Гренки, – наконец вспоминает Ким специфику витающего в воздухе аромата. – Это – твой случай?       – Нет, это, – Гарри указывает на сгущёнку. – Садись, угощать буду.       Ким пытается отвертеться, но желудок, явно настроенный против него, раскатисто орёт «дай», и ему укоризненно цокают языком:       – Что же его высочество за кормёжкой не следит...       – Не монаршее это дело, – чопорно ответствует Ким, поддерживая шутку.       – Значит, вне своей юрисдикции слушаешь меня. И садишься.       – Я уже говорил, что ты потерял всякий стыд?       – Говорил, – подтверждает Гарри, переворачивая гренки на сковороде. – Придётся придумать что-нибудь новое.       – Не придётся. У тебя его всё ещё не появилось.       – Стабильность – признак мастерства, – поучительно изрекает Гарри. – Всё, бегом за стол, сейчас эти тебе выложу, сволочи остывают моментально. И не спорь. Я один всю банку не утопчу, а её надо прикончить за сорок восемь часов.       Ким повинуется – сугубо под внутренним давлением. Сначала он собирается просто угоститься, но голод и то, как Гарри без всякой задней мысли продолжает кромсать хлеб и взбивает ещё два яйца, наводят его на догадку о том, что продукты и впрямь пропадают, и он потихоньку наполняет жадно обнимающий еду желудок. Заодно вспоминает о том, что гренки со сгущёнкой – безумно вкусно. У него их давненько уже в рационе не встречается...       – У тебя прямо совсем-совсем всё зажило? – не выдерживает он минут через десять, наблюдая за тем, как Гарри периодически приподнимается из-за стола, дабы перевернуть обжаривающийся хлеб, и опускает зад обратно на развёрнутый для удобства стул. Не устаёт, не морщится...       – Чего? Пулевое? – переспрашивает Гарри, не очень удачно в этот момент поднося гренку ко рту и загребая усами налитую сверху сгущёнку. – Вот блин... Думать о нём уже забыл.       Ким озадаченно хмыкает, размышляя о пределах возможностей этого странного восстановления, параллельно наблюдая за Гарри, старательно слизывающим с усов сгущёнку и неразборчиво бубнящим «чёрт побери» в процессе.       – Ты бы тоже не думал, – чуть более отчётливо роняет тот между делом.       – Почему?       – Ну... – Гарри снова отворачивается к плите, переворачивая уже последние на сегодня гренки. – Зачем? И так много странностей. Эта вообще ничем не мешает.       – Тогда тебе было бы всё равно, – подлавливает того Ким. – Что с этой штукой не так?       – Да нормально всё с ней. Просто неестественная, вот и всё...       Гарри затихает под его взглядом, молча дожёвывая.       – Меня это не беспокоит, – выбирает Ким заведомо правильный ответ. Привыкший к аналитической работе мозг, однако, продолжает пытаться обработать информацию и уложить в какие-то адекватные рамки.       – Да-да. Я прямо вижу, как у тебя там шестерёнки крутятся...       На этом разговор глохнет: Ким наконец замечает, что на эту тему действительно не хотят говорить, а не отбрыкиваются игриво.       – Знаешь, я думаю, меня можно приглашать к себе обычным путём, – меняет Ким тему, с удовольствием попивая предложенный между делом чай. – Необязательно подходить к этому столь неочевидным образом.       – Очевидный не гарантирует того, что ты вообще появишься.       – Гарри, я очень ценю строго ограниченное количество сюрпризов в жизни.       Названный нелегко вздыхает, поглядывая на часы.       – Топай давай, я уже тебя задерживаю больше, чем на двадцать минут.       Взгляд Гарри не возвращается к нему после этого, и он приходит к простому заключению: кое-кто внезапно огорчается. Или вообще обижается.       – Ты что, дуешься? – урчит он, от обилия сладкого приходящий в настроение пошалить. – Смотри, а то лопнешь.       – Не-а, не дуюсь, – Гарри отправляет ему милую улыбку, граничащую с ехидной. – Хочешь скучно – будет скучно.       – Этого я не говорил, – Ким отзеркаливает улыбку, поднимаясь из-за стола, и огибает последний, чтобы остановиться около Гарри, нервновато вопрошающего «что?». – В большинство игр могут играть оба.       – Что ты...       Взятый за голову Гарри осекается, беспрепятственно позволяя её приподнять – и шумно вздрагивает, когда наклоняющийся Ким без экивоков выдаёт сюрприз от себя и целует. Учитывая реакцию, Ким собирается отстраниться, но ему не дают, приподнимаясь следом, чтобы поцеловать в ответ, и суетливо придерживая за локти; кажется, Гарри в конечном итоге нравится, так что Ким усаживает того обратно и зависает за тем же занятием ещё на десяток секунд.       Когда он выпрямляется, Гарри поднимает на него глаза так осоловело, словно единолично выедает остаток сгущёнки из банки. Потом очень задумчиво моргает, старательно прислушиваясь к себе.       – Что? – осведомляется Ким, приподнимая бровь. – Только попробуй сказать, что тебе не понравилось, лягушонок ты бесстыжий.       – Нет, мне понравилось, но...       – Но?       – Мне кажется, я меняю пол...       Ким коротко прыскает.       – О нет, только не это. Ну-ка... – он ещё раз касается губ Гарри своими. – Вот так. Всё встало на свои места?       – Ну, не то чтобы на свои места, но...       Договорить тому не даёт закрывающая рот ладонь Кима.       – Как есть бесстыжий, – констатирует он беззлобно. Едва он убирает руку, у Гарри уже – кто бы сомневался – назревает вопрос:       – И ты вот такого хочешь строго ограниченно?       – Нет, конечно; в следующий раз ты уже не удивишься. Так что... Один – один, к слову, – ухмыляется Ким, только наполовину отвечая на вопрос. – Спасибо за гренки. Очень вкусно.       Гарри не пытается его задержать; только провожает до выхода, но поцеловать ещё раз остерегается, вместо этого просто обнимая. Нет, без вопросов, тоже приятно, просто... кажется, он немного торопится.       С другой стороны, очень любопытно посмотреть, как Гарри будет себя вести в таких случаях ближе к полнолунию. Там, судя по объятиям у кафе, должно быть видно, трусит или просто себя придерживает...       Последующие дни текут очень однообразно. Ким методично навещает все отмеченные для этого места и столь же методично пробивает всю доступную ему информацию, до которой только может дотянуться. По сравнению с Моралинтерном у него, очевидно, меньше возможностей, но он и не без преимуществ: он лучше понимает, что именно искать, и зацепок может нагрести больше, чем кто-то, кто не находится в прямом соприкосновении с городом. Заходит он периодически и к Моне с её клубом, но пока что новостей нет; с Гарри видится редко и почти что украдкой, немного опасаясь того, чтобы на хвост тому тоже кого-нибудь не посадить: он временами замечает одного и того же человека, почти неприметного, спокойного, с виду такого, о которых люди среднего возраста говорят «славный старик». Славный старик, однако, в модельных туфлях и почти наверняка со спрятанным в брюках объёмного кроя небольшим многозарядным пистолетом. Ким по этому поводу переговаривается на мигах с капитаном, и последний только пожимает плечами. «Ничего не поделаешь. Следи за спиной», – передаёт ему Патрикей, и на этом вся поддержка заканчивается. Неприятно... но другой работы нет. И впрямь ничего не поделаешь.       Дни текут медленно, но незаметно, и неминуемо переваливают в последнюю треть апреля... а там Ким вспоминает, что у Алисы Деметри совсем скоро день рождения. Этого корпоратива – в общем-то, совсем небольшого – он не избегает, потому что у них хорошие отношения, и из её рук он принимает и стаканчик вина, и конфетку (в более-менее хорошие годы бывает и кусочек домашнего тортика). Не избегает и в этот раз, а потом его ещё и угощают в диспетчерской конфетой с заспиртованной вишней перед уходом, и домой он идёт приятно пьяненький, делая себе небольшое послабление на сегодня. Почему бы и нет? Да и газетных кроссвордов уже поднакопилось...       Ими он по приходу и занимается, борясь с желанием набрать себе ванну (иначе завтра будет очень сложно встать и куда-то пойти), всё ещё немного под градусом, и когда в дверь стучатся, он даже не заботится заправлять так и не снятую рубашку в просторные домашние штаны. Ему лень. Наверняка просто один из соседей по какому-нибудь пустячному дельцу...       Кого он не ожидает увидеть в глазок, так это Гарри. Ким пару секундочек ждёт той самой умной мысли, обычно приходящей опосля, не дожидается (вспоминает только, что у него тапок под ласты Гарри тоже нет) и отпирает дверь.       – Привет, – непосредственно изрекает это чудо. У Кима мелькает мысль о том, что должно быть что-то связано именно с этой непосредственностью, но он уже не помнит. – Можно у тебя поболтаться с полчасика?       – Ну... допустим, – озадаченно изрекает Ким, теребя полу рубашки внизу: мысля опосля действительно приходит как и называется и гласит, что надо было всё-таки заправиться. – А что такое?       – Скоро перекинусь. Хотел пообщаться немного, чтобы потом хвостатым не донимать. Если не буду соскучившимся – не попрусь сидеть у тебя под дверью.       Ким моргает, обрабатывая услышанное: у него появляется подозрение, что в обычном порядке он такого не услышит. У Гарри тоже есть какое-никакое достоинство.       – У тебя точно ничего не случилось?       – Не-а, всё в порядке, – безмятежно ответствует тот, ступая ближе, едва Ким даёт для этого пространство... и вдруг вытягивает шею, принюхиваясь. – Ты что, бахнул?..       – Немного. Мне нельзя?       Гарри отчётливо сглатывает и внезапно отпрядывает. Взгляд бегает. Очень нервно.       – Я, пожалуй, пойду...       – Почему?       Тот снова сглатывает, словно слюна обильно набегает, и до Кима доходит: кое-кто хочет тоже. А ведь может и найти по дороге...       – Ты же хотел зайти, – напоминает он, просто втягивая Гарри в квартиру окончательно.       – Я немного передумал... Ким, слушай, ты... – Гарри неопределённо ведёт рукой у лица. – Я в завязке; я лучше пойду, отвлекусь чем-нибудь, чтобы об этом не думать... Ким?       Последний запирает дверь, наконец-то вспоминая, что за непосредственность: луна. Вот сейчас он и проверит, как Гарри себя ведёт и что себе там втихаря думает...       – Я постараюсь тебя отвлечь, – обещает он, закидывая руки тому за шею, и сходу целует, не тратя время, раз полчаса на всё про всё; если не может или не хочет – сам скажет, большой уже мальчик.       Гарри недовольно сопит – а потом плотно подхватывает его под лопатками и целует в ответ так, словно из него пытается напиться. У него аж немного кружится голова. Вдыхает Гарри, следом утыкающийся ему носом в шею, столь же жадно, словно весь-весь сосредотачивается на нём; затем крепко берёт за бока и двигает вглубь квартиры.       – Разуйся! – с возмущением командует Ким. Тот бухтит что-то едва слышно, но повинуется, не глядя сбрасывает зелёные туфли, сразу становясь капельку ниже ростом, однако это Кима ни от чего не спасает: его продолжают уволакивать в спальню, на ходу опять прилепляясь к губам. Он, собственно, не прочь – за полтора месяца ему хватает времени определиться со своими желаниями, – только он ещё хочет что-нибудь сказать или очертить, а рот занят так, словно для Гарри через полчаса весь белый свет закончится. Возможность появляется уже у кровати, где он пытается того придержать... но внезапно оказывается, что Гарри чёрта с два удержишь, и его мигом разворачивают и вместе с собой приземляют на край кровати.       «Ну, ты напрашивался, Ким, ты и напросился», – думает он, прикидывая, что делать – и делать ли вовсе: Гарри пусть наваливается на него сзади, но не подавляюще, всё ещё упираясь ногами в пол, чтобы не давить на него всем весом, и вовсе не агрессивный. Только пристраивает жутко твёрдый член у него на ягодице, мягко придерживая за верх бедра, и той же ладонью ведёт вверх, параллельно утыкаясь лицом ему сзади в шею, отчего он передумывает дёргаться вовсе: его всё устраивает. Пусть себе трётся. Ну, почти всё; ещё бы кое-кто удосужился и его погладить где надо...       Гарри тихо выдыхает его имя между поцелуями, ловко расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки на нём, и у него снова слегка кружится голова: ему хорошо. Более того, он изначально немного опасается того, что у Гарри и тут привычки собачьи, но на деле от собачьего тут негусто, даже поза в эту категорию не влезет. И его не кусают; в охотку облизывают, правда, пробуя кожу на вкус, однако без избыточной мокроты: Гарри периодически сглатывает набегающую слюну, и скользит по нему языком иной раз даже щекотно, так что он расслабляется совсем и тянется назад поощрительно потрепать каштановые баки. Владельцу оных поддаётся ещё парочка пуговиц на рубашке; последнюю оттягивают сзади, обнажая плечо, и Ким резко передумывает: в таком виде лейтенанта Кицураги никому заваливать не дозволено.       – Эй! – шипит он, поднимая голову. Гарри лишь толкается в него сильнее, чтобы достать до уха, и чмокает его, щекоча усами; Кима всего пробивает дрожь. Ладно, с другой стороны, в остальном с ним всё ещё обращаются аккуратно, что весьма льстит, так что, может быть...       На вкус пробуют и ухо, сразу краснеющее от смешанных чувств по этому поводу, и Ким, тихо ахая, плюёт на всё и суёт себе руку в штаны сам, раз его обделяют там вниманием (может, долго решающийся Гарри пока ещё не уверен в прямом контакте). Гарри вздыхает – то ли с облегчением, то ли от удовольствия, – оглаживает его по этой же руке почти до запястья, а потом подсовывает свою ему под плечи, немного его приподнимая и совсем обнажая шею, устающую держать на весу голову и опускающую последнюю на постель. Теперь усами щекочет открытый участок спины, следом обогретый дыханием Гарри и лихорадочно тёплыми обветренными губами. Ким прерывисто вздыхает, уже испытывая некоторый недостаток кислорода, и плотнее сжимает на члене пальцы: ему хорошо и горячо и капельку стыдно из-за рубашки, но последнее теперь только подливает масла в огонь. Гарри сзади тоже словно разогревается, обдавая теплом сквозь одежду, несильно прикусывает его около шеи и стонет, не разжимая зубов. Звук даёт Киму в голову примерно как ещё парочка конфеток с вишней в спирту. Ещё и запах у распаляющегося Гарри крепкий, приятный...       Он сдавленно стонет сам, пытаясь отогнать мысль о том, что не успеет себя довести до оргазма, потому что Гарри, сбивающийся с собственного ритма потираний, подёргивается и переносит вес на обнимающую его плечи руку, чтобы сунуть под себя ту, на локоть которой прежде опирается.       – Я ещё не дошёл, – выдыхает он, когда довольно постанывающий Гарри умолкает. – Не смей меня сейчас оставлять.       – Даже не думал, – заверяет его тот, утыкаясь носом ему в шею. – Господи, Ким, ты так приятно пахнешь...       Ким снова вздыхает, ускоряя собственный темп стимуляции и подставляя шею и плечо под поцелуи. Рубашку на нём тихонько расстёгивают дальше, но он уже не обращает внимания, списывая на кое-чью неугомонную тягу посмотреть всё. И Гарри, полагая, видимо, что получает зелёный свет вообще на всё, вытаскивает из-под него и вторую руку и поднимает спинку рубашки чуть ли не до самой шеи.       – Ты там не заигрываешься? – с ноткой предостережения интересуется Ким, вообще-то, желающий внимания к шее обратно.       – Нет, – невинно отвечают позади, следом обращая пресловутое внимание на оголённую спину. Тёплая ладонь помимо этого скользит по боку, коротко оглаживает бедро и заползает на ягодицу познакомиться. – Может быть, немного планирую...       – Хм?       Ягодицу с нажимом проглаживают большим пальцем у ложбинки, отчего Ким слегка прогибает спину, сильнее толкаясь себе в руку – а потом его шаловливо щёлкают широкой резинкой трусов; Ким коротко ахает, только подстёгнутый кусачим шлепком по коже.       – Я сейчас всё... – кратко извещает он Гарри, надеясь, что последний всё-таки опустит ещё какие-нибудь глупости и даст ему спокойно закончить. Вместо глупостей тот ещё разок мягко сжимает лапищей всё ту же ягодицу и опять потирает его большим пальцем, не отрывая остальных.       Вот тут Ким уже открыто стонет, ещё сильнее будоражась аккурат на финишной прямой; он не помнит, когда ему в последний раз с кем-то так хорошо, и это, собственно, говорит само за себя.       Когда он обмякает, Гарри скромно поправляет на нём рубашку, словно опасается, что он сейчас вспомнит упрекнуть того по этому поводу, но на полпути тормозит.       – Мне кажется, я должен сделать что-то, что велит мне нарратив, – глубокомысленно изрекает тот.       – Что, – утомлённо изрекает Ким, откровенно ленясь выдать вопросительную интонацию. Вместо ответа его прикусывают за бок, и он тихо смеётся, понимая, что к чему. – Эй, вообще-то, ты сам меня с краю положил, серенький.       – А кто тебе виноват? Надо было нормально на кровать заползти.       – От сказочных персонажей я ещё не ползал...       Гарри нависает над ним, улыбаясь, чмокает его в висок и окончательно приглаживает рубашку обратно. И извещает его, что возьмёт тряпку для пола.       – Так... ещё нарратив? – со вздохом вопрошает он, пока тот поднимается.       – Нет, пол вытру, где наследил.       «Забыл сразу обо всём на свете, придурок», – едва слышно ворчит Гарри в ванной себе под нос; Ким невольно улыбается, польщённый, и садится нормально, уже всерьёз прикидывая, что делать теперь. И замечает валяющуюся у кровати сумку. Очень знакомую. Гарри, наверное, и о ней вспоминает только тут, и тут и спускает лямку с плеча...       – Гарри? Тут твоя сумка, – констатирует он очевидный для них обоих факт, не зная, уместно ли спрашивать, и немного наклоняется, чтобы видеть Гарри в дверном проёме. – В ней... вещи?       – Нет, пока что она для вещей, – кряхтит тот из прихожей, похожий из-за форменного плаща на здоровенную моль, чем-то заинтересованную на полу.       – ...о. Ты не останешься, – тихо озвучивает Ким логичный вывод, давая понять, что ему хочется предложить.       Пауза.       – Мне нужно идти, – выпаливает Гарри, шмыгая обратно к умывальнику.       – Только не говори, что тебя ждёт Викмар снаружи. Это ужасно.       – Ни в коем случае. Мне нужно идти, потому что... – Гарри старательно отжимает тряпку. – Потому что. В тыкву не превращусь, конечно, но к девяти я обычно стараюсь притопать домой и начинать готовиться.       Ким проверяет время. Без пяти девять.       – А тебя... не прихватит по дороге?       – Вряд ли. Если быстрым темпом... к половине десятого успею, наверное. В прошлый раз началось без пятнадцати. Может, даже чесаться по дороге не начну, – возникающий на пороге Гарри подбадривающе ему улыбается, и Ким обнаруживает, что больше не понимает, суетливый тот сейчас из-за поднятия чувствительной темы, или из-за луны. Характер движений Гарри всё больше и больше смахивает по на ту, другую форму...       – А ты без сменки с собой? – Ким показывает взглядом пониже поясного ремня на брюках Гарри. Последний беспечно пожимает плечами:       – Да сниму сейчас и в карман суну; в первый раз, что ли?       «Тик-так, Ким, отпускай его домой», – приходит к нему мысль, пытающаяся пересилить желание побыть с Гарри рядом после близости – особенно первой. Ким знает, что сам на неё напрашивается и сам торопит события, но всё же...       – Не хочешь остаться?       Гарри молча качает головой.       – Извини, Ким. Я не готов. У меня самого пока мало знания нюансов. Да и ты, по большому счёту, не готов тоже. Дай мне ещё минутку и иди закрой за мной.       С этими словами тот скрывается в ванной, где торопливо шуршит и позвякивает брюками. Ким находит, что ему несколько неприятно; затем он осаживает себя, напоминая самому себе, что всё ещё чуточку пьян – что от алкоголя, что от близости, – так что лучше обо всём подумать утром на свежую голову.       – Позвонишь, когда доберёшься? – только и позволяет он себе спросить у входной двери, на прощание поглаживая Гарри по плечу, чтобы не заводиться с объятиями.       – Постараюсь. Но если меня по дороге прихватит – то уже вряд ли, так что особо не жди.       – Ладно...       Гарри чмокает его в щёку и торопливо улетучивается. Он ещё немного стоит, не закрывая дверь до конца, потому что тот бегом слетает вниз по лестнице... но Гарри ни разу не запинается, хоть подъезд уже давно тёмный и получает крошки света только снаружи, от не особо близких уличных фонарей. Ну и ну...       Примерно через полчаса телефон и впрямь звонит; запыхавшийся Гарри скороговоркой выпаливает «я дома, всё хорошо, спокойной ночи» и сразу кладёт трубку. Ким не успевает даже сказать «и тебе».       Что занятно, его и впрямь не беспокоят на протяжении следующих трёх дней; единожды только звонит Жан, чуть ли не со скрипом и кряхтением интересующийся, не околачивается ли Гарри где-то у него. Видимо, кое-кто задерживается на свободном выгуле. Зато ему звонят по истечению этих самых трёх дней прямо с утра, предлагая выгуляться уже вместе, и Ким капельку меняет планы, дабы освободить вечер: в разговоре звучит довольно мощный аргумент «сколько у тебя выходных теперь вообще?», отчего он и впрямь задумывается об их количестве за последнее время. Жать на него ниоткуда не жмут, с людьми Мадре он не сталкивается (возможно, Руби и впрямь немного параноик), старик в модельных туфлях всё так же продолжает за ним наблюдать, словно просто ждёт момента вмешаться...       Он отгоняет мысль о том, что его могут искусственно держать впереди некой гонки потому, что на финише поджидает опасность. Пока что не время об этом задумываться. Опасность подождёт ещё немного, никуда не денется, а ему нужно поговорить с Гарри.       Последний умыкает его прямо из-под его участка, хоть они договариваются встретиться на обычном месте.       – Это ещё что за обозначение территории? – смешливо вопрошает он, сразу приходя в настроение.       – Территории? – Гари непонимающе хмурит брови. – Ты имеешь в виду... э-э...       Тот умолкает, так и не договаривая «себя», пусть и, судя по румянцу, понимает.       – Ну, если я тебя застолбил, то и ты имеешь право, я всё понимаю, – Ким притворно вздыхает, выжимая этим из Гарри смешок. – На сегодня сюрпризы закончились?       – Думаю, да... пойдём, я хотел немного поговорить. Чтобы не за ужином, знаешь...       Некоторое время Гарри молчит, пока они неспешно прогуливаются: собирается с мыслями.       – Вчера... – и сразу сбивается: – Ну, то есть, не вчера, это мне вчера, у тебя там что было...       – Я понял. Просто говори, – скупо откликается Ким, немного обеспокоенный перспективой того, что Гарри после обдумывания решит его в чём-нибудь упрекнуть. А за форсирование событий вполне может.       – Я... ничего не учудил такого, что тебе не понравилось?       – Нет, ты очень обходительно на меня навалился, – ёрничает Ким, на деле испытывая определённое облегчение.       – Ким, я серьёзно. Я очень даже могу чудить социально неприемлемое. Всё было в порядке?       – Да. С моей стороны тебе всё было в порядке?       Гарри невнятно, чуточку возмущённо пыхтит, более-менее разборчиво выдавая что-то вроде «да как мне могло быть не в порядке».       – Я не знаю; но если захочешь обвинить меня в малоактивности – вспомни, что ты сам меня не особенно пригодно для этого уложил, – проясняет Ким на всякий случай. По обдумыванию ему отправляют фирменный честный нагловато-бесстыжий взгляд:       – Нет, меня всё устраивало.       – Тем не менее, это не значит, что так будет всегда, – извещает того Ким прямо и открыто. – Я тоже захочу тебя вниз положить. По-всякому.       Гарри воровато оглядывается, проверяя, не слушает ли кто.       – Что-то мне гренки вспомнились...       Он прыскает в кулачок.       – Не переживай, посреди процесса я тебя точно ворочать не буду. Никакого здоровья так на тебя не хватит.       Они обмениваются взглядами, оба чётко сознавая, о чём речь, и Гарри не выдерживает первым, нервновато выдавливая из себя ту самую ухмылку. К счастью, эта на лице не застревает, сменяясь лёгким румянцем.       – На этом ты закончил разбор полетов? Или ещё что-то хочешь узнать? – добивает того Ким до полноценной красноты в щеках.       – Я пока что сделаю передышку от познавательных процессов, если ты не против...       – А если против? – не удерживается Ким.       – Тогда тебе придётся угощать меня ужином ещё.       – Как же просто тебя подкупить...       – Ага, я очень простое создание, – лукавит Гарри, ухмыляясь.       – Сказочник.       – Не сказочник, а сказочный персонаж, сам говорил, – напоминают ему поучительно.       – Ах да...       Бесцельный (но приятный) дальнейший обмен репликами в том же духе пресекает тихим ходом подъезжающая к ним полицейская сороковая «Купри». В опускающемся окошке видно поднимающего солнцезащитные очки Жана и сидящего за рулём Джона Маккоя.       – Гарри, – почти сурово говорит Жан, большим пальцем показывая на заднее сиденье.       – Ты чего как из детсада забирать приехал? – возмущается Гарри. Жан морщится.       – Как будто ты знаешь, как приезжают. Лейтенант... – тот коротко салютует Киму. – Мы его у вас отберём.       – На сколько? – скупо формулирует вопрос Ким, недовольный прерыванием намечающегося вечера.       – На сколько? – требовательно удваивает этот вопрос Гарри, упираясь взглядом в Жана.       У последнего кратко мерцают красным зрачки. Ким моргает, подавляя желание протереть очки (а то и глаза).       – Там посмотрим, – зловеще обещает Жан. – А теперь сел без пререканий и поехал. Ради своего же блага. Выясним, и пойдёшь себе выгуливаться. Или не пойдёшь. Это как выясним. Лейтенант Кицураги... если хотите, – тот пожимает плечами, кивая всё туда же, на заднее сиденье мотокареты; жест выглядит примерно как «если вам откровенно нечего делать», и Ким, в обычном порядке просто нашедший бы себе эти самые дела, из раздражения кивает. И забирается в «Купри» следом за Гарри.       Парочка на передних сиденьях едет молча, словно что-то приключается очень серьёзное. Гарри тихонько касается его колена своим, то ли ища поддержки, то ли её предоставляя.       По проплывающему за окном городу ощущается, что Джон едет к окраинам Центрального Джемрока, граничащих с Виллалобосом. Место так себе. Не худшее, но можно без труда отыскать и получше. Следом Джон заворачивает в одну из глухих улочек и останавливается у тупикового переулка, от которого сразу бросается наутёк тройка любопытных детей.       – Идём, – взрыкивает Жан, спуская солнцезащитные очки обратно на лицо. Ким из интереса выбирается посмотреть, в чём дело, и тоже подныривает под жёлтую ленту, накленную поперёк тупичка, в конце которого сидит на корточках уже почти пожилой офицер над женщиной. Женщина лежит на спине – наискось, головой к одному из углов переулка. Судя по позе и состоянию одежды – жертва сексуального насилия. Но при чём тут Гарри, который три дня проводит в животной форме, а ещё полдня потом пытается оклематься?       Сам Гарри не спрашивает – просто направляется к медитативно курящему мужчине. А вот перед Кимом вдруг возникает рука Жана.       – Не стоит ближе, – говорит тот.       – Да ладно, не ребёнок, целый лейтенант, – гудит сзади Джон, проходящий мимо них с Жаном и присоединяющийся к Гарри. – Ну-ка смотри. Твоё?       – Да его, его, – ворчит Жан. – Он один у нас такой каштановый.       – Я бы на твоём месте не был уверен, – отзывается офицер, которого Ким опознаёт как Аримана Деметри: подходит под описание напарника Маккоя. – И вообще, вопрос ещё в том, с какой это луны. Выглядит старым.       – У всех выглядит старым, когда луна сходит, – замечает Джон, протягивая напарнику фонарик и пару тонких нитриловых перчаток. – Давай присмотримся.       Деловито зажимающий зубами сигарету Ариман кивает, принимая всё протянутое, и скоро поднимает что-то с женской одежды на свет фонарика. Все втроём присматриваются.       – Сложно сказать, – наконец говорит Ариман. – А ты чего молчишь?       – А что я скажу? Я уже понял, в каком качестве вы меня сюда притащили, – огрызается Гарри. – Давайте, валяйте. Давайте ещё теперь под ногтями смотреть, может, там застряло?       – Нет, это уже смотрели, – резко встревает Жан. – Вопрос в сексуальном насилии postmortem. Это тоже преступление, если ты забыл.       Гарри поворачивает голову, глядя на Жана так, словно хорошенько дать последнему по лицу мешают только присутствующие коллеги. Да и то, не все.       – Пошёл ты, – наконец произносит Гарри обиженно, отворачиваясь.       – Да-да. Мы это уже проходили. Пошёл я. Пошёл я или нет, но давай, участвуй в первичном заключении, быстрее отделаешься. Или не отделаешься. Поглядим.       На этот раз Гарри не оборачивается, глухо говоря Ариману «ну?».       – Что? – вопрошает последний, следом указывая мёртвой женщине между ног. – Там тоже налеплено.       – Налеплено, – выразительно повторяет Гарри. – Ты ведь тоже детектив, Ариман.       Тот молча протягивает Гарри фонарик.       – А-а, Маккой не изволил пачкать руки...       – С удовольствием запишу всё, что вы мне, товарищи, надиктуете, – изрекает последний, показывая блокнот с ручкой.       – Посмотри-ка, у них многоходовочка, – фыркает Гарри, переступая труп и поудобнее усаживаясь на корточки возле устраивающегося между ног женщины Аримана, чтобы хорошо направить луч света от фонарика. Ким мимолётно задаётся вопросом о том, что он тут делает. Вопрос, естественно, риторический. Он очень надеется, что сейчас найдут что-нибудь, по чему можно определить, что Гарри тут непричастен, и что по пути к кафе из него выветрится лёгкая тошнота. Вечер уже наполовину испорчен. Может, просто привести потом Гарри к себе, да и вытеснить всё это друг другу из головы как следует...       Ариман тем временем вооружается широким металлическим пинцетом, орудует которым, несмотря на возраст, прицельно и аккуратно.       – Преддверие влагалища, – негромко озвучивает Ариман. – Разрывы...       – Так, давай без этого, – сразу прерывает напарника Джон. – Мы все знаем, что там как. Диктуй по текущей специфике.       – По текущей специфике – всё тот же каштановый волосяной покров.       – Ещё, – упрямо бросает Гарри, словно точно откуда-то знает, что тут и рядом не стоял, даже если ничего не помнит.       – Что ещё?       – Слушай, ну ты трахался когда-нибудь? – вопрошает Джон.       – Насколько мне известно по наличию двух дочерей – да, – язвит Ариман. Джон ненадолго зажимает блокнот подмышкой, чтобы жестами изобразить процесс. Довольно интенсивно причём. – Слушай, я понимаю насчёт пихания, можно и дальше найти всякое, но я могу что-нибудь повредить.       – Я не думаю, что там есть ещё что-нибудь целое.       Ариман вздыхает.       – Вот заставляете же старика корячиться...       – Давай-давай, дольше проживёшь, – отзывается Джон, закуривая.       Тот со вздохом наклоняется ниже к земле, избегая тревожить первичное положение покойной. Гарри с фонариком подстраивается.       – Вы действительно думаете, что это мог быть он? – тихо упрекает Ким Жана, не выдерживая.       – Да он же ничерта не помнит обычно! Как ему безоговорочно доверять?       «Тише, мать твою», – думает Ким, по коротким взглядам со стороны остальных троих угадывая, что от него заподозрили немного другой вопрос с другим смыслом.       – Я же не всё время с ним, не двадцать четыре на семь, – продолжает Жан, явно не читающий мысли и из рук вон плохо ощущающий атмосферу. – Мало ли что мог натворить сам по себе. Ходит же, гуляет, видится со своими...       – Понятно, – недружелюбно роняет Ким, уже совсем отчётливо передавая интонацией просьбу закрыть рот. К сожалению, к такому чувствителен только Гарри; Жана несёт дальше.       – Я имею в виду – мало ли, вы же видели, как эта псина себя ведёт; животное есть...       – Ясно! – злобно шипит Ким, не удерживаясь, и покрепче сжимает кисть руки позади, вложенную в другую. И договаривает уже гораздо тише. – Животное есть животное, я уже понял. Достаточно.       «Заткнись уже наконец, сволочь», – думает он, ненадолго прикрывая глаза.       Когда он их открывает – мельком ловит обращённый на него взгляд Гарри.       Взгляд этот медленно опускается обратно.       Ким подумывает, что если Гарри его каким-то образом точно слышит – ему тоже не помешает по лицу. Для профилактики. Надо было либо смолчать, либо передавать мысль более расширенно – что это он понимает чужие соображения, а не он тоже так считает.       «Гарри, ты ведь умеешь считывать такие вещи», – думает он, глядя на того, почти что просит мысленно, но на него больше не поднимают глаз. Сам Гарри изрядно бледнеет.       – Есть немного образцов спермы, – с сомнением извещает всех Ариман. – Вроде бы. Сложно сказать. Понятия не имею, возможно ли будет сличить...       – Ещё, – глухо повторяет Гарри.       – Ну не все же складочки обшаривать, ей-богу...       – Туда как раз и забивается, – вклинивается Джон, обильно выпуская дым. Ариман снова вздыхает. Зато довольно скоро оживляется, видимо, куда-то таки влезая.       – Смотри-ка, есть образец! Даже два...       – Да? – заинтересовывается Джон, поднимая наизготовку карандаш. Ариман поднимает пинцет под самое стекло фонарика, чтобы рассмотреть цвет, но Ким туда не смотрит. Ким смотрит на Гарри, у которого планомерно проступает нездоровая краснота на скулах.       – Серенький, – выносит вердикт Ариман. – И о чём это нам говорит?       – Я тебе покажу сейчас, о чём это нам говорит, – цедит Гарри сквозь зубы, агрессивно хватаясь за штаны, которые расстёгивает. Жан аж ахает, с запозданием сдвигаясь с места, пока двое напарников заинтересованно наблюдают. – Видел?       – Я тебе сейчас...       – Тпру! – гаркает Ариман; все аж вздрагивают от неожиданности – кроме скалящегося Джона. – Отбой, Викмар. Угомонись. Окрас совпадает в той форме. Он это не мог оставить, он каштановый везде, – кивает Ариман на застёгивающего штаны Гарри.       – Я породистый!       Джон фыркает от смеха, случайно выплёвывая почти докуренную сигарету; Ариман вторит. Киму, слышащему в голосе Гарри скрытый совсем не шутливый подтон, не смешно ни капли.       – Шутки шутками, а его кто-то попытался подставить, – серьёзно говорит Ариман следом. – Делегируем дело вам, это, очевидно, ваше, но если что – мы на подхвате, клетку пока держим в нашей «Купри» на случай.       – Хорошо, – отзывается Жан. – Так, ты – ты слышал?       Гарри даже не поднимает взгляда, присматриваясь к шее женщины. Видимо, фатальная рана там – и, видимо, от звериных зубов, раз речь заходит о клетке. Ариман стаскивает перчатки, пока направляется к мотокарете, жестом веля Джону её отпереть, и, пока оба с ней возятся, Ким ступает ближе. Зная Гарри, последний, скорее всего, выделит ему хотя бы несколько минут, если и вовсе не предложит на скорую руку схватить что-нибудь пожевать из ближайшего ларька – оба-то голодные после работы...       – Извини, пожалуйста, я хочу посмотреть всё, пока свежее, – глухо говорит Гарри, уже почти натужно багровеющий, не глядя ему в глаза. Ким опускает собственные, понимая, что тот всё-таки всё слышит.       – Хорошо. Я понимаю. Позвонишь мне к девяти?       – Ага. Жан, проследи, будь любезен, чтобы лейтенанта подвезли куда скажет.       – В смысле? – Жан складывает руки на груди. – Я им там зачем? У нас с тобой дело, вообще-то.       – Делай что хочешь, но пошёл вон отсюда на полчаса, – тяжело выплёвывает Гарри. – Оставь меня одного.       Объясняться при всех явно не вариант, особенно пока Гарри в таком состоянии, но Ким всё-таки отправляет взглядом Жана к мотокарете и ненадолго склоняется к Гарри.       – Я имел в виду, что я его понял, – вполголоса говорит он, мягко касаясь плеча того. – Я сам так не думаю. Позвони мне потом обязательно, поговорим нормально.       Гарри кивает, всё также не глядя на него, и он ретируется к «Купри», где Ариман придирчиво ковыряет аптечку.       – Ну, за неимением другого...       – Думаешь? – пространно вопрошает Джон.       – Да ты посмотри на него.       Джон послушно щурится, но Ариман ответа не ждёт, просто забирая с собой небольшую баночку с таблетками; Ким успевает заметить этикетку: нитроглицерин.       – Ну, сердцебиение тяжеловато...       Ариман загораживает собой Гарри, пока передаёт таблетку, а когда возвращается, не очень хорошо косится на Жана.       – За языком вы оба не следите, – только и роняет сателлит-офицер Джона.       – А что я? – безмятежно откликается последний. – Ты посмотри на него. Он об оборотнях как минимум уже в курсе.       Проницательно глядящий на Кима Ариман только вздыхает.       – Ну, куда вас подвезти, лейтенант?       Ким просто просит вернуть где взяли, не желая ничего афишировать.       Жана высаживают вместе с ним, и тот, неприкаянно поглядывая по сторонам, пытается увязаться за ним с разговорами.       – Мистер Викмар, – из последних унций терпения выговаривает Ким, разворачиваясь и в упор глядя тому в глаза. – Я не в настроении беседовать. И, пожалуйста, не следуйте за мной; найдите себе занятие самостоятельно. Я вам не нянька и скрашивать вам свободное время не намерен.       На этом он разворачивается обратно и стремительным шагом уносится домой.