Новогоднее проклятие

Первое января. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, упал прямо на лицо Умути. Лидер зажмурился, пытаясь собрать в кучу обрывки воспоминаний о вчерашнем празднике: тихий ужин вчетвером, смех, проблеск неоновых огней за окном, когда они вышли на балкон в полночь… Ничего особенного. Никакого безумия. Он потянулся, и первое, что его насторожило, была… мягкость. Непривычная, податливая тяжесть на груди. Умути замер, ещё не открывая глаз, пытаясь логически объяснить ощущение. "Переел? Отёк?" Сердце начало стучать чуть быстрее. Он медленно, как на замедленной съёмке, опустил ладонь на собственную грудную клетку. И коснулся не твёрдой плоскости с рельефом мышц, а выпуклости. Тёплой, живой и очень реальной. Его пальцы инстинктивно сжались, и он почувствовал под тонкой тканью майки нечто, чего у него быть не должно. Совсем. Паника, холодная и острая, впилась продюсеру в горло. Умути резко сел на кровати, и это движение сопровождалось непривычным, дразнящим покачиванием в верхней части тела. Он посмотрел вниз. Под серой майкой отчётливо вырисовывались две округлые формы. Не малого размера и явно женственные. Словно в тумане, лидер сполз с кровати и, натягивая толстовку, побежал в ванную, спотыкаясь о собственные ноги, которые почему-то казались чужими. Он влетел внутрь, захлопнул дверь и, не включая свет, вцепился в край раковины, глядя в полумрак зеркала. Смутный силуэт с растрёпанными розовыми волосами… и явными изгибами на уровне груди. Умути щёлкнул выключателем. Яркий свет обрушился на продюсера, безжалостный и чёткий. В зеркале на него смотрело его лицо. Его острые скулы, его губы, его тёмные, расширенные от ужаса глаза. Его шея, его плечи… Но ниже… Ниже был кошмар. Или сон. Или чья-то очень злая шутка. Майка под расстёгнутой толстовкой обтягивала мягкие, аккуратные груди. Соски выделялись под тканью. Умути, затаив дыхание, медленно приподнял ткань. Кожа была его, белоснежная и гладкая. Но форма… Он коснулся кончиками пальцев. Кожа отозвалась привычной чувствительностью, но ощущения изнутри были чужими. Лидер сглотнул, и его рука, дрожа, поползла вниз, к поясу спортивных штанов. Умути стянул их вниз вместе с нижним бельём и замер, глядя на своё отражение в полный рост. Там, где должно было быть знакомое ему мужское достоинство, даже в спокойном состоянии имевшее определённую форму, теперь была… гладкость. И чуть ниже — аккуратная, розовая щель. Нежная, явно женская анатомическая деталь, которой там быть не могло. Вообще. Никогда. Нет, — выдохнул продюсер шёпотом. — Это не со мной. Умути легонько потрогал кожу вокруг нового органа. Она была гиперчувствительной, нежной. Лидер одёрнул руку, как от огня. Голова закружилась. Он схватился за раковину, чтобы не упасть. "Как? Почему? Вчера… вчера всё было нормально!" Умути лихорадочно вспоминал. Они не пили ничего странного, не ходили к гадалкам, не наступали на могильную плиту. Единственное мистическое, что пришло в голову — это старушка-цветочница у метро позавчера, которая, протягивая ему веточку падуба "на удачу", странно на него посмотрела и пробормотала что-то про "Новое начало в новом обличье". Он отмахнулся тогда, сунув ей деньги. "Неужели это… оно?" Паника сменилась леденящей, рациональной пустотой. Всё остальное было его. Руки, ноги, голос, шрамы от старых травм, татуировки на ребрах, предплечье и бедре, пирсинг. Изменилась только… комплектация. Базовый пакет остался прежним, но опции обновились до женских. Ужас становился густым и липким, как смола. Он заполнял лёгкие Умути с каждым прерывистым вдохом, стоя комом в горле. Ванная комната, обычно место быстрого душа и бритья, превратилась в единственную вселенную, где это кошмарное изменение было хоть как-то осязаемо и приватно. Мысли метались, как пойманные птицы: съемки, тренировки, пресс-релизы, друзья, которые обязательно начнут горлопанить…фанаты.. Нет. Он не мог выйти. Не мог никого видеть. И тут раздался стук. Настойчивый, ритмичный, с лёгким раздражением. — Мути-хён! Я знаю, ты там! Я вчера новую сыворотку для лица купил, она в шкафчике, а у меня рецидив! Открывай, или я буду ломиться! — голос Руи, обычно томный или игривый, сейчас звучал как единственная ниточка, связывающая с реальным миром. Стук в дверь был настойчивым, почти отчаянным. Лидер, обняв себя руками в попытке успокоиться, понимал — дольше тянуть нельзя. Мир сузился до размеров этой ванной, но даже здесь его настигал Чэнь, как всегда, непредсказуемый и настырный. Умути застегнул толстовку, надел штаны и щёлкнул замком. Руи ворвался внутрь, готовый выпалить какую-нибудь колкость, но слова застряли у него в горле. Он увидел своего друга. Не просто бледного или больного. Другого. Острый взгляд танцора, привыкший подмечать малейшие изменения, мгновенно зафиксировал неестественную выпуклость на груди лидера, новую линию плеч и скованную, почти сгорбленную позу. Шутка умерла, не родившись. — Что с тобой? — выдохнул Чэнь вместо приветствия, медленно закрывая за собой дверь. Умути не ответил. Он лишь потянулся к молнии на груди. Руки дрожали так, что он с первого раза не попал в металлическую собачку. Этот мелкий провал, эта потеря контроля над собственными пальцами, казалось, окончательно сломала его. Розововолосый зажмурился, сделал усилие и резко дернул молнию вниз. Под толстовкой была обычная серая майка. Но она лежала на теле уже не так, как должна была. Ткань обтягивала две явные, округлые выпуклости. Не слишком огромные, но абсолютно, категорически чужие на привычно плоской, мускулистой грудной клетке Умути. Руи замер. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Он моргнул, как будто картинка должна была исчезнуть. — Это… — голос главного танцора сорвался. — Это что, хён? Грим? Спецэффекты к новому клипу? Ты… ты что, приклеил… — Брюнет не мог даже выговорить. Его рука сама потянулась, инстинктивно, желая проверить, дотронуться, опровергнуть бред. Продюсер поймал запястье Руи в воздухе, не давая прикоснуться. Его пальцы были ледяными. — Нет, — прошептал Умути, и в этом слове была вся бездна его паники. — Это настоящее. Я проснулся… и оно было. Здесь. Лидер отпустил руку танцора и, не глядя ему в глаза, медленно, с видом человека, идущего на плаху, приподнял подол майки. Чэнь увидел его кожу. Бедную, гладкую, с маленькой родинкой чуть ниже ключицы, которую он видел тысячу раз в гримёрке. Но к этой коже теперь крепилась… грудь. Аккуратная, женственная, с розовыми, напряжёнными сосками. Это не было накладкой. Это была живая плоть. — Ахуеть… — слово сорвалось с губ Руи шёпотом. Вся его привычная насмешливость испарилась, оставив чистый, немой шок. Это невозможно. Такого не бывает, но это было. Прямо перед ним. На теле человека, в которого брюнет был по уши, тайно, безнадёжно влюблён. В Умути-парня. В умного, дерзкого, красивого мужчину. А теперь… теперь… — Дотронься, — тихо сказал лидер, словно прочитав мысли танцора. Это был вызов и крик о помощи одновременно. — Дотронься и скажи, что это сон, что я сплю. Чэнь медленно, будто в трансе, протянул руку. Дрожащими кончиками пальцев он коснулся. Сначала тыльной стороной, будто проверяя температуру. Кожа была тёплой. Живой. Затем он перевернул ладонь и легонько, с невероятной осторожностью, обхватил одну из мягких выпуклостей. Брюнет почувствовал её вес, упругость, пульсацию под кожей. Это было абсолютно, шокирующе реально, и он в испуге дёрнул руку назад. — Внизу… тоже, — выдавил Умути, уже не в силах смотреть на лицо своего друга и просто стоял, опустив голову. Руи, не говоря ни слова, опустился на корточки. Его пальцы потянулись к поясу спортивных штанов розововолосого. Танцор посмотрел на него снизу вверх, в последней попытке найти в глазах друга намёк на розыгрыш, но там была только пустота и ужас. Чэнь развязал пояс и стянул штаны вместе с боксерами. И тогда он увидел. Гладкость там, где должна была быть мужская форма. И ниже — аккуратную, розовую складку. Это была явно женская анатомия. Совершенно не принадлежащая Умути. И тогда в груди брюнета что-то оборвалось. Это не было отвращением. Это было странным, искажённым горем по тому телу, которое он знал и безумно любил. Руи так любил резкость лидера, его силу, его высокомерие, даже его раздражающий контроль. И всё это было неразрывно связано с тем, как тот выглядел. С его плоской грудью, узкими бёдрами, с тем, что было между ног. А теперь перед ним было что-то иное. Красивое? В каком-то сюрреалистичном смысле — да, безупречное. Но как будто это был не его Умути. — А… — голос танцора предательски дрогнул. Он всё ещё смотрел туда, не в силах отвести взгляд. — А внутри ты всё ещё тот же? Умути наконец опустил глаза своего друга. В них стояли слёзы, которые он отчаянно сдерживал. — Я не знаю, — честно признался лидер. Его голос был хриплым, сломанным. — Я чувствую всё то же. Мысли те же. Страхи те же. Просто тело изменилось, и я не знаю, что с этим делать. Чэнь поднялся. Он стоял так близко, что чувствовал дрожь, исходящую от тела Умути. Разум был в хаосе. Его тайная влюблённость сталкивалась с новой, невозможной реальностью. Любил ли он друга только за форму? Нет. Он влюбился в ум, в талант, в огонь, в ту странную, болезненную красоту его души, но эта душа жила в определённом теле. И тут, сквозь шок и смятение, прорвалось что-то другое. Желание защитить. Его любимый был в панике и уязвим, как никогда. И он, Руи, был единственным, кого тот впустил. Единственным, кому лидер показал эту немыслимую правду. Брюнет очень медленно поднял руку. Но на этот раз он прикоснулся не к новой груди, а положил ладонь на щёку Умути. На знакомую, любимую щёку с острыми скулами. —Ладно, — прошептал Чэнь, и его голос обрёл какую-то новую, незнакомую даже ему самому твёрдость. — Это случилось. Это… чертовски странно, но это ты. Потому что позволил мне это увидеть, и это доверие… оно не изменилось. Руи провёл большим пальцем по скуле лидера, смахивая слезу. — Мы разберёмся. Я не знаю как, но мы разберёмся. — он запнулся, пряча за привычной бравадой слова, которые так и не решался сказать. — Ты — мой человек. В каком бы корпусе ты ни был. В его глазах Умути прочёл не шок, не отвращение, а сложную, болезненную решимость. Принять. Понять. Быть рядом. И в этот момент что-то ледяное внутри лидера начало таять. Он не был один. Чэнь всё ещё стоял так близко, что их дыхание смешивалось в узком пространстве ванной. Его ладонь на щеке продюсера была якорем, единственной тёплой и твёрдой точкой в рушащемся мире. Но эта точка контакта вдруг высветила другую, оголённую реальность. Умути медленно опустил взгляд — не на Руи, а на себя. На свои голые бёдра, на непривычную гладкость между ними, на открытую грудь. Его сознание, оглушённое паникой, наконец догнало факт: он стоит полностью обнажённый перед перед своим другом. Даже в душевой после тренировок, даже переодеваясь в одной гримёрке, они всегда сохраняли какую-то базовую дистанцию. Такой тотальной, уязвимой наготы они никогда друг другу не демонстрировали. Румянец стыда, жгучий и немой, разлился по его шее и щекам. Лидер попытался инстинктивно прикрыться, скрестить руки, но движение было резким, неуклюжим, и от этого стало только хуже. Новые, мягкие формы груди податливо сжались под его предплечьями, и это ощущение было настолько чужим, что он замер, не зная, что делать. — Я… — его голос сорвался. — Я не… Я просто хотел, чтобы ты поверил, что это не бред. Что это на самом деле. Умути говорил правду. В момент острого ужаса ему нужно было внешнее подтверждение кошмара. Чтобы Чэнь стал свидетелем, доказательством, что он не сходит с ума. Эстетика, стыд и личные границы — всё это сгорело в примитивной потребности доказать. Но теперь, когда реакция Руи стала ответом, подтверждением реальности, наступила расплата — леденящее осознание последствий этого доказательства. Брюнет видел этот стыд. Видел, как тело лидера, всегда такое уверенное и контролируемое, теперь дрожит мелкой дрожью, пытаясь спрятаться от взгляда Руи, который сам же и пригласил. И что-то в груди танцора сжалось — уже не от шока перед чудом, а от боли за этого гордого человека перед собой. — Я верю, — тихо сказал Чэнь, и его рука мягко, но настойчиво опустилась с щеки, чтобы поймать холодные, скрещённые руки Умути. Он не стал их разнимать, просто обхватил своими ладонями сверху, как бы согревая. — Я вижу и мне жаль, что ты через это проходишь, но прятаться сейчас бессмысленно. Особенно от меня. Прежде чем розововолосый успел что-то возразить или понять, сильные руки Руи обхватили его под бёдрами. Ловким, уверенным движением — таким, каким ставят партнёра в сложную поддержку в танце, — он приподнял своего лидера и посадил на гладкую, холодную крышку стиральной машины. Металл неприятно заломил кожу, заставив вздрогнуть. — Что ты… — начал было Умути, но его голос превратился в сдавленный выдох, когда пальцы брюнета вцепились в толстовку и сорвали её окончательно. Далее он ловко нашел пояс спортивных штанов и боксеров лидера и, без церемоний, одним непрерывным движением, стянул всё вниз по ногам, до самого конца и сбросил на пол. Одновременно одна из рук танцора потянула за край майки, задирая её выше, к горлу. Майка не упала вниз и не скрыла живот, а, наткнувшись на сопротивление, замерла. Её удержала та самая, новая, непривычная выпуклость. Ткань натянулась, обрисовывая две мягкие округлости, которые теперь были полностью обнажены снизу. Майка скомкалась и застряла под мышками, превратившись в жалкую, бесполезную тряпку, которая лишь подчёркивала наготу вместо того, чтобы скрывать её. Умути был словно парализованный. Шок от происходящего сковал его сильнее ледяного металла под бёдрами. В голове пульсировала одна мысль: "Это всего лишь Руи. Он не причинит зла." Но эти руки, снимающие с него одежду, этот пристальный, изучающий взгляд. Это переходило все границы. Розововолосый чувствовал себя одновременно и в безопасности, и абсолютно беззащитным. А Чэнь смотрел. И его разум, всегда такой ясный и спокойный, тихо трещал по швам. Умути сидел на холодной белой поверхности, как на пьедестале. Его бёдра, красиво "растеклись" по гладкому металлу, создавая плавные, гипнотические линии. Колени, розовые от холода и смущения, были инстинктивно сведены вместе, пытаясь укрыть самое сокровенное — ту новую, незнакомую хрупкость между ног. Кожа везде была ослепительно белой, почти фарфоровой, будто её никогда не касалось солнце. Талия, которую он всегда помнил сильной и узкой, теперь казалась невероятно тонкой, хрупкой, словно перехваченной невидимым корсетом. И на этом плоском, гладком животе сиял, притягивая взгляд, знакомый пирсинг в пупке — одинокий дерзкий штрих на новой, нежной картине. Выше была грудь — нежная, молочно-белая, с тяжёлыми, совершенными округлостями. Соски, крупные и розовые, набухли от холода или чего-то иного, став твёрдыми, полустоящими точками на этой бледной глади. Завершало это всё лицо. Малиново-розовое каре, обычно такое безупречное, было растрёпано после сна. Одна прядь послушно лежала за ухом, открывая идеальную линию скулы. Губы были полуоткрыты от немого шока. А глаза, огромные и тёмные, были распахнуты в чистом, животном страхе. В них читался вопрос, мольба и полная потерянность. Руи всегда считал себя геем. Его влекла мужская сила, резкость линий, твёрдость мышц. Но то, что он видел сейчас, не вписывалось ни в один шаблон. Это была не мужская красота. Это была красота уязвимости. Хрупкой, дрожащей, откровенно женственной, и она манила его с гипнотической, пугающей силой. Он хотел не просто утешить, а рассмотреть, убедиться, что это реально. Понять эту новую, шокирующую привлекательность, которая исходила от самого близкого, самого дорогого ему человека. Его собственное дыхание стало чуть глубже, а в груди что-то сжалось, но он видел уже не просто проблему или чудо. Танцор видел искушение в самом неожиданном обличье, и стоял перед ним, заворожённый и сбитый с толку, чувствуя, как старые, ясные границы внутри него начинают таять под этим немым, прекрасным взглядом. —Ты показал мне, потому что доверяешь или потому, что больше некому. Неважно. Теперь это наша общая проблема. И мне нужно знать, чтобы помочь. Ты понимаешь? — взгляд брюнета был серьёзен, без намёка на привычное кокетство. Умути кивнул, почти неосознанно. Его разум цеплялся за логику. "Да, нужно понять. Нужно исследовать. Как проблему. Как аномалию. Так проще." — Эти… органы, — Руи произнёс слово чуть запинаясь, но твёрдо, — Ты чувствуешь их своими? Или это как что-то прицепленное? Вопрос был настолько точным и острым, что лидер вздрогнул. Он сам не задавал его себе. — Они часть моего тела, — медленно ответил розововолосый, глядя куда-то поверх плеча друга. — Кровь течёт, нервы… реагируют. Но "своими"… Я их не ощущаю. Как будто в мою операционную систему установили чужие драйверы. Они работают, но интерфейс незнакомый. Метафора, странная и технократичная, сорвалась с его губ сама собой. —Драйверы, — повторил Чэнь с легкой улыбкой, и в его голосе прозвучало что-то вроде облегчения. Его лидер, его продюсер — всё ещё там, внутри. — Значит, нужно изучить новый интерфейс. Его руки, легли на бёдра Умути и начали мягко, но неумолимо разводить их в стороны. Лидер сопротивлялся долю секунды, но всё-таки позволил. — Дыши, — тихо скомандовал Руи. — Просто дыши и смотри на меня. Умути послушно перевёл взгляд на тёмные глаза танцора. И странным образом это помогло. Он не видел своего отражения в зеркале, не видел чуждых изгибов — только сосредоточенное, знакомое лицо друга. Чэнь же начал свой "осмотр". Теперь его прикосновения были другими — не испуганно-исследующими, а методичными. Он снова коснулся груди, но теперь не тыльной стороной руки, а кончиками пальцев, слегка надавливая, определяя плотность ткани, чувствительность. — Болит? — спросил он, когда палец скользнул по соску. — Нет… щекотно. И… странно, — честно ответил розововолосый, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Это было как проверка чувствительности у врача, только врачом был Руи, и от этого было в тысячу раз более интимно и неловко. Затем брюнет опустился на корточки. На этот раз его движения были увереннее. Он не пялился, а изучал, проводя пальцем по лобку. — Депиляция прошла на высшем уровне, — пробормотал он, и в его голосе снова мелькнула тень старого, язвительного танцора. Это, как ни странно, заставило Умути фыркнуть — коротко и нервно. А потом Чэнь сделал нечно весьма неожиданное. Он очень аккуратно, одним пальцем, коснулся внешних складок новой, нежной анатомии. Лидер резко вдохнул, и всё его тело напряглось. —Здесь? — спросил Руи, глядя ему в лицо. — Чувствуешь? — Да, — выдохнул Умути. Ощущение было острым, чётким, не болезненным, но чрезмерно ярким. — Очень… ясно. Чэнь кивнул, как учёный, делающий пометку. Он убрал руку и поднялся, глядя на друга. Большой палец брюнета скользнул по левой груди лидера, подчеркивая тяжесть, и затем лёгким, едва ощутимым движением провёл через напряжённый сосок. Умути вздрогнул. Дрожь пробежала от рёбер к позвоночнику и застряла комом в горле. Он сидел, разведя ноги, опираясь руками о край машины, и понимал каждый сигнал собственного тела с болезненной ясностью. Он был взрослым мужчиной и прекрасно знал, что эта гиперчувствительность, это сжатие внизу живота, этот предательский жар под кожей — не просто реакция на шок. Это было желание. Дикое, неуместное, невозможное желание, прораставшее сквозь трещины его паники. Розововолосый не хотел в это верить. Не сейчас. Не когда мир перевернулся. Проще было списать всё на стресс, на адреналин, на чудовищную странность ситуации. Руи нежно погладил бёдра Умути своими широкими, тёплыми и сильными ладонями. От этого простого, прикосновения лидеру стало нечем дышать. Он и раньше ловил себя на мысли, что Чэнь безумно красив, что его близость волнует, но сейчас это было в тысячу раз сильнее. Может, от беспомощности. Может, от того, что брюнет был единственной точкой опоры в этом хаосе. Главный танцор не отрывал от продюсера своего тёмного, сосредоточенного взгляда. Картина перед ним была настолько сюрреалистичной и в то же время откровенно эротичной, что на секунду перехватило дыхание. Поза розововолосого, его раскрытость, его взгляд, полный стыда и чего-то тёмного, горячего — всё кричало о близости, о сексе, о чём-то, что не должно было происходить в холодной утренней ванной комнате. Руи никогда не делал такого с девушками. У него и не было такого желания. Мысль даже в голову не приходила — изучать женское тело с таким болезненным, острым интересом. Но это было не женское тело. Это было тело Умути. А он был для брюнета всем. Объектом обожания, раздражения, бесконечного сравнения и тайной, запретной точки отсчёта всех желаний. И сейчас это желание, всегда сидевшее глубоко внутри, вырвалось на свободу, маскируясь под заботу, исследование и необходимость. Чэнь продолжил, и его голос стал звучать глубже. — Здесь, — он коснулся малых половых губ, теперь уже двумя пальцами, — Концентрация нервных окончаний явно выше. Ты чувствуешь разницу температур? Прохладу воздуха? Умути кивнул, не в силах вымолвить слово. Он чувствовал не прохладу. Он чувствовал огонь. От прикосновений Руи, от его взгляда, от собственного предательского тела, которое отвечало на эту "медицинскую" проверку чисто физиологически, и ему было стыдно до слёз, но и останавливать это он не мог. Это было единственное, что казалось реальным. — Ну реакция явно присутствует... — пробормотал брюнет, наблюдая, как кожа на внутренней поверхности бёдер лидера покрывается мурашками, как его собственное дыхание становится прерывистым. В воздухе повисло напряжение, густое, сладкое и опасное. Чэнь видел всё. Как нежные пряди каре Умути прилипли к влажному виску. Как его взгляд, полный паники, начал мутнеть, а губы — слегка приоткрываться с каждым прерывистым вдохом. Как в раскрытой, влажной плоти, появился едва заметный, стыдливый блеск. Руи сам чувствовал, как его собственные руки дрожат от сдерживаемого неистовства, от желания не просто понять, а ощутить, познать это новое тело в самом прямом, самом животном смысле. Чэнь делал вид, что не замечает реакцию Мути, а его лицо оставалось маской сосредоточенного исследователя. Только тень в глубине тёмных глаз выдавала истинный интерес — не научный, а хищный, голодный. — Мне нужно осмотреть тебя как следует, — проговорил танцор голосом, который звучал подозрительно ровно для ситуации. Его руки, снова лежавшие на бёдрах лидера, мягко, но с непререкаемой силой развели их ещё шире. Металл стиральной машины был ледяным под обнажённой кожей, контрастируя с жаром, исходящим от тела. — Расслабься. Напряжение искажает картину. Это была наглая ложь. Напряжение и было той самой "картиной", которую брюнет с таким упоением созерцал. Умути закинул голову назад, ударившись затылком о плитку. Ему было невыносимо стыдно. Продюсер тёк, и это было так унизительно и странно. Его разум цеплялся за соломинку: "Руи не понимает. Он просто изучает аномалию. Он гёндерно-нейтрален, он видит в этом только биологический факт." Но эта мысль, вместо того чтобы успокоить, зажигала внутри новый, извращённый огонь. Значит, можно просто позволить этому сильному, красивому человеку трогать его там, куда он сам даже мысленно не решался проникнуть. Под благовидным предлогом. Чэнь, чувствуя эту молчаливую, дрожащую капитуляцию, перешёл грань. Притворяясь, что оценивает структуру тканей, он снова провёл подушечкой указательного пальца сверху вниз по внутренним губам. Кожа была невероятно мягкой, податливой, и от его прикосновения она словно сама приоткрылась, став ещё влажнее. — Гиперчувствительность подтверждается, — констатировал танцор, и его палец совершил обратное движение, чуть более настойчивое. Руи чувствовал, как под пальцем всё напрягается и пульсирует, как дыхание Умути превращается в серию коротких, заглушённых всхлипов. — Интересная реакция на стимул. Это рефлекторное или… осознанное? Брюнет задавал вопрос, но ответ был ему ясен. Лидер не отвечал, а лишь стиснул зубы, пытаясь подавить стон, когда палец танцора задержался у самого входа, не проникая, просто рисуя бесконечные, дразнящие круги. Чэнь наблюдал, как на бледной коже живота выступил лёгкий пот, как соски стали твёрдыми, почти болезненно напряжёнными. Внутри самого Руи бушевала буря. Он никогда не был так возбуждён. Эта смесь абсолютной власти, запретного влечения к человеку, который всегда был для него недосягаемой вершиной, и сюрреалистичности происходящего сводила его с ума. Брюнет пользовался ситуацией, как подлец, и каждая клетка его тела ликовала от этого. Ему хотелось не изучать, а вкусить. Не анализировать, а заставить Умути кричать его имя, забыв о стыде, о чуде, и обо всём на свете. Тем не менее Чэнь сдерживался. Игра в безразличие была слишком сладка, чтобы её заканчивать. Его палец прижался чуть сильнее, ощущая под собой трепетное, горячее биение. Он видел, как судорожно сжались пальцы розововолосого на краю машины, как его ноги задрожали от напряжения. — Кажется, здесь эпицентр сенсорной активности, — прошептал Руи, ведя палец выше, и его голос наконец дал трещину, став низким, густым, как мёд. Он констатировал факт, глядя на то, как Умути медленно, не в силах сопротивляться, начинает мягко, почти незаметно двигать бёдрами навстречу его теперь неподвижному пальцу, ища большего давления, большего трения. Чэнь стоял между разведённых ног друга, словно у ворот в новый, немыслимый мир. Взгляд прилип к тому месту, где его палец, мокрый и блестящий, продолжал своё методичное, пытливое движение. Он уже не просто касался, а массировал. Медленными, целенаправленными кругами находил тот крошечный, скрытый бугорок — клитор, и водил по нему с хирургической точностью, наблюдая, как от каждого прикосновения всё тело лидера содрогается в немой судороге. Умути потерял всякую связь с реальностью. Он не думал о чуде, о стыде, о том, что происходит. Его мир сузился до точки огня между ног, до влажных и настойчивых прикосновений Руи. Розововолосый тёк так обильно, что слышал тихий, неприличный звук — каждый раз, когда палец танцора скользил, собирая влагу. Тёплая жидкость текла на холодный металл стиральной машины, оставляя блестящие следы. Его ноги, зафиксированные сильными руками брюнета, подрагивали в такт этим кругам, мелко и беспомощно, как у животного на убое. И тут взгляд лидера, затуманенный наслаждением, упал ниже. На выпуклость в серых спортивных штанах Руи. Огромную, твёрдую, отчётливую. Ткань была натянута до предела, обрисовывая каждую деталь. Умути задохнулся от ослепительного, шокирующего возбуждения. Это было доказательство. Доказательство того, что его Чэнь — якобы холодный и аналитичный танцор — тоже вовлечён. Что это не просто исследование. Что он чертовски возбуждён, глядя на своего друга, на его унижение и свою власть. Это зрелище ударило по розововолосому с новой силой. Волна жара накрыла его с головой. Его спина выгнулась дугой, он вскрикнул — коротко, сдавленно — и его таз сам, помимо его воли, рванулся навстречу пальцам Руи, жаждая большего давления, большей глубины, чего угодно, лишь бы это безумие не прекращалось. Брюнет видел этот взгляд. Видел, как глаза Умути, полные слёз и наслаждения, прилипли к его паху. И его собственное дыхание, до этого нарочито ровное, сорвалось. Он видел, как лидер сходит с ума. Как это новое, незнакомое тело, диктует свои правила, моля о продолжении, и Чэнь, наконец, сдался. Движения танцора изменились. Они стали не изучающими, а утверждающими. Руи перестал водить кругами. Он начал надавливать. Сильнее. Целенаправленнее. Его большой палец прижался к чувствительному узлу, а указательный скользнул ниже, к растёкшемуся, пульсирующему входу. Не проникая. Просто ощупывая край, раздвигая нежные, налитые кровью губы, демонстрируя, насколько открыт Умути, готов и залит своей же собственной влагой. Чэнь наклонился ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от воспалённой, влажной плоти. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло нежную кожу половых губ, и розововолосый застонал, длинно и безнадёжно. — Мне кажется, оно хочет, чтобы его взяли, — шёпот Руи был подобен удару кинжала, вызывая у Умути новый стон. Танцор снова коснулся пальцем входа, на этот раз надавив чуть сильнее, ощущая, как напряжённые мышцы поддаются, готовые его принять. Картина была сюрреалистичной и невероятно эротичной: он, одетый, но с явной, грубой эрекцией, стоял над полностью обнажённым, раскрытым и залитым соком телом своего лидера, которое трепетало в ожидании следующего прикосновения. Но Чэнь выпрямился и казалось, нашёл новую точку для пристального изучения. Он снова поднял руки, сминая грудь Умути, и теперь его прикосновения явно не были поверхностными. Большие пальцы с лёгким нажимом описывали круги вокруг ареол, собирая капли пота, а затем целенаправленно задевали соски, с лёгким щипком. Каждое такое прикосновение заставляло розововолосого выгибаться, его живот втягивался судорожной волной. — Мышечный тонус в этой области повышен, — проговорил брюнет, и его голос прозвучал хрипло, сорвавшись на полтона ниже. Он делал вид, что записывает ментальные заметки, но его собственное тело кричало об обратном. Ткань спортивных штанов натянулась до немыслимых пределов, а в глазах пылал тёмный, неотрывный огонь, который он уже даже не пытался скрыть. Умути видел этот взгляд, и это окончательно сломало его. Рациональное объяснение "он просто помогает" рассыпалось в прах, сметённое животной правдой, написанной на лице Руи и в его собственной плоти. Ноги лидера, согнутые в коленях, медленно поползли вверх по холодному металлу, пока пятки не упёрлись в край. А затем, с тихим, стыдливым стоном, он развёл их ещё шире. Максимально широко. Подчистую. Поза была неприличной, откровенной, кричащей о полной доступности. Он даже слегка приподнял таз, как будто бессознательно предлагая, подставляя себя. Чэнь, глядя на это, издал звук, похожий на сдавленное рычание. Всё его притворство, весь этот театр "научного исследования" рухнул в одно мгновение. Он резко опустился на колени, его руки вцепились в бёдра Умути и, фиксируя их в этой развратной позе, он наклонился. Руи глубоко вдохнул, с диким, почти болезненным любопытством. Его нос, его щеки — всё было залито этим пряным, совершенно ошеломляющим ароматом. Запах чистого, концентрированного возбуждения. Запах нового Мути. — Боже… — сорвалось с его губ, обжигая дыханием нежную кожу мокрой промежности. — Ты… ты пахнешь… как… — он не нашёл слов. Потому что это не пахло "женщиной" или "мужчиной". Это пахло правдой. Правдой желания, которое теперь било между ними током, не нуждаясь ни в каких ярлыках. Куаньджуй больше не думал, он действовал. Его язык, горячий и влажный, провёл одним долгим, плоским движением снизу вверх, собирая всю влагу, скользнув по набухшим половым губам, к тому маленькому, твёрдому ядру. Умути взревел. Это был не стон, а именно рёв — хриплый, сорванный, полный такого шокирующего наслаждения, что в нём не осталось ни капли стыда. Его рука впилась в чёрные волосы танцора, не отталкивая, а прижимая сильнее. Руи продолжал. Его движения языком были уже не исследовательскими. Они были жаждущими, алчными, знающими. Он проникал языком глубже, сосал, слегка покусывал, лизал, находя ритм, который заставлял лидера биться в истерике на холодном металле, а его крики глушились собственным предплечьем, зажатым в зубах. И в этот миг, глотая его вкус, чувствуя, как всё тело Умути бьётся в конвульсиях под его губами, Чэнь с ужасающей ясностью осознал: ему было всё равно. Всё равно, что там между ног у розововолосого сейчас. Член, вагина, крылья ангела — не имело ни малейшего значения. Его сводило с ума не "новое тело", а сам Умути, его власть над ним и эта абсолютная, разрушительная реакция на каждое прикосновение. Пол был просто неважной деталью. Потому что желание, которое пожирало его изнутри, оказалось глубже, примитивнее и страшнее любых категорий. Брюнет оторвался на секунду, его подбородок блестел. Его глаза встретились с закатившимися глазами лидера. —Ты… — выдохнул Руи, и в его голосе не было ни насмешки, ни контроля. Только чистое, неподдельное изумление перед силой того, что он чувствовал. — Ты не представляешь… насколько ты… Он не договорил. Потому что Умути с рычанием, внезапно схватил его за затылок и притянул к себе в грубый, отчаянный поцелуй, солёный от слёз и сладкий от собственного вкуса. Это был поцелуй не благодарности и не нежности. Это была метка. Признание. Капитуляция. И начало чего-то нового, огромного и пугающего, что уже никогда не впишется в старые рамки. Чэнь оторвался от поцелуя, его дыхание было тяжёлым и неровным. Взгляд был затуманен плотным, животным туманом желания. Он видел перед собой лидера— растерянного, сломленного, с разведёнными в немыслимой позе ногами, всем своим видом молящего о продолжении, о заполнении, о чём-то, что наведёт порядок в этом хаосе ощущений. И Руи понял, что хочет взять и ощутить эту новую, пугающую реальность изнутри. Его пальцы потянулись к поясу своих спортивных штанов, и он стянул их вниз вместе с боксерами одним резким движением. Тогда Умути опустил глаза и обомлел. Его собственное новое тело было конечно шоком, но это было шоком иного порядка. Член танцора, теперь освобождённый, был великолепен. Длинный, толстый, с чётко очерченными венами под тонкой кожей, идеальной формы. Он стоял твёрдо, почти грозно, и его вид был настолько откровенно мощным и красивым, что у розововолосого на мгновение вылетело из головы всё — и его собственная трансформация, и стыд, и страх. Осталось только ошеломлённое, чисто эстетическое восхищение, смешанное с новой, острой волной желания. Он хотел, чтобы эта красота, эта сила была внутри него. Чтобы она вонзилась в его новую, нежную плоть и доказала что-то на уровне инстинктов. Брюнет, следивший за реакцией лидера, увидел этот немой восторг и ещё большее раскрытие в его позе, и это стало последней каплей. Он был в шоке от собственной наглости, от того, что собирался сделать, не спросив, не подготовив как следует, пользуясь состоянием другого человека. Но остановиться было уже физически невозможно. Его тело горело, а разум отключился, оставив только одну чёткую команду. Руки танцора впились в бёдра Умути, а пальцы оставляли белые отпечатки на коже. Чэнь приподнял его таз повыше, направляя себя к блестящему, растёкшемуся входу, который, казалось, сам пульсировал в ожидании. Руи попытался что-то сказать, предупредить, но слова застряли. Он видел только расширенные зрачки розововолосого, его полуоткрытый рот, его полное, абсолютное доверие и согласие. Брюнет вошёл одним резким, непрерывным движением, пользуясь обильной смазкой, которую ему предоставило тело лидера. Головка, затем толстый ствол — всё скользнуло внутрь с влажным, тихим звуком, заполняя, растягивая, присваивая. Умути взвыл, его глаза закатились. На мгновение его поразила острая, разрывающая боль, но за ней, немедленно, нахлынуло нечто другое. Чувство наполненности. Невероятной, незнакомой, всепоглощающей полноты. Внутри него была та самая красота, которая только что вызывала его восхищение. Та самая сила, которая всегда притягивала его в Руи. Теперь она была внутри. Физически. Реально. И это было лучше, чем любая фантазия, любое предположение. Чэнь замер, полностью погружённый. Его собственное тело вздрогнуло от спазма наслаждения. Тепло, теснота, пульсация вокруг него — это всё принадлежало Умути. Всё тому же Умути, только принявшему его самым невозможным, самым интимным образом. Брюнет посмотрел на лицо лидера, искажённое смесью боли, шока и невероятного блаженства, и почувствовал, как что-то щёлкает в его душе. Руи начал двигаться. Сначала медленно, давая розововолосому привыкнуть, чувствуя, как каждое внутреннее сокращение того тела обжигает его. Потом быстрее. Глубже. Уже не думая ни о чём, кроме как о том, чтобы раствориться в этом соединении, оставить свой след в этой новой плоти, доказать себе и ему, что ничто — ни чудо, ни проклятие — не может изменить то, что было и теперь вспыхнуло между ними с новой, всепоглощающей силой. Тем временем, Мути, обнимая танцора ногами за спину, уже не думал о поле, о форме, о вчерашнем дне. Он думал только о Руи, о его силе внутри него, и о том, что, возможно, это новое тело было нужно только для одного — чтобы впустить его вот так. До конца. Без остатка. Каждый сантиметр движения брюнета отзывался эхом во всём тазу лидера, посылая вибрирующие волны к животу, к груди, к кончикам пальцев. Это было не локализованное трение, а обволакивающее давление, заставляющее его внутренности сжиматься в попытке вместить невместимое, принять эту огромную, прекрасную силу. Чэнь двигался не так, как представлял себе Умути в своих редких, смутных фантазиях о том, каково это — быть "принимающей" стороной. Это не было механическим. Это было изучающим. Каждый толчок был разным — то глубоким и медленным, заставляющим розововолосого выть от переполненности, то серией коротких, точных ударов, которые били прямо в какую-то невидимую, новую точку внутри, от которой взрывалось белое пламя за веками. Лидер ничего не контролировал. Он мог только принимать, его тело изгибалось на холодном металле, как тростник на ветру, полностью отданное на волю этого ритма. Именно в тот момент, когда Умути уже начал терять границы между болью, наслаждением и собственной личностью, за дверью ванной чётко, неоспоримо раздались шаги. Лёгкие, быстрые и неуклюжие — Хару. Куаньджуй замер, как хищник, уловивший шорох в кустах. Всё его тело напряглось, но он не выскользнул. Он стал неподвижным внутри, превратившись в живую, горячую пробку. Его ладонь молниеносно легла на рот лидера, заглушая его прерывистое дыхание и любой возможный звук. Вторая рука, лежавшая на его ягодице, впилась пальцами в нежную кожу так, что Умути вздрогнул от боли — острый, отрезвляющий укус реальности. — Руи-хён, ты там? — донёсся из-за двери спокойный, но настойчивый голос Хару. Чэнь заставил своё дыхание выровняться за две секунды. — Что такое, малыш? — голос танцора, когда он заговорил, прозвучал нарочито спокойно, даже слегка раздражённо. Снаружи послышался звук, будто кто-то взялся за ручку и слегка покачал её. — Я уже давно не малыш, ну ладно, — произнес Хару с лёгкой ухмылкой. — Пустишь, пожалуйста? Ты что-то слишком долго сегодня с утренней рутиной. Мне очень нужно стирку запустить, я бельё загрузил, пока чистил зубы, а включить забыл. Руи медленно поднял бровь, глядя в глаза Умути. В них читалась паника, стыд и полная зависимость от него. Танцор медленно убрал руку со рта, позволив тому дышать, но тут же обхватил его шею — не душа, а владея. Его большой палец погладил выступ кадыка, и розововолосый сглотнул, чувствуя, как этот жест пробегает дрожью по всему его позвоночнику. — Я просто занят. Впустить никак не могу, — ответил брюнет, и его голос был бархатным, но в нём вибрировала сталь. — Руи, а ты нашего замечательного продюсера не видел? — громко крикнул Хён с другого конца коридора, медленно и уверенно приближаясь к двери. — Он мне срочно нужен. Куда он мог деться? А? Даже телефон с собой не взял, не дозвониться. Чэнь, не сводя глаз с Умути, который сейчас, казалось, умрёт от напряжения, позволил себе похабную, широкую ухмылку. — Понятия не имею, — громко, почти весело бросил он в сторону двери и, глядя на лидера, медленно, демонстративно высунул кончик языка. Умути, ухмыляясь, закусил нижнюю губу до побеления, пытаясь подавить стон. — Руииии, пожалуйста-а-а, запусти машинку! Это очень срочно! Там гель уже налит и режим выбран, одну кнопку нажать только! — заныл Хару. Танцор наклонился к самому уху розововолосого, его губы почти касались раковины. — Хорошо, — протянул брюнет намеренно слащаво, низким, интимным голосом, который был слышен, наверное, только им двоим. Он отпустил ягодицу Умути и, не отрываясь взглядом от его испуганных, огромных глаз, нащупал пальцами кнопку "Пуск" на панели стиральной машины. Одновременно его большой палец на горле надавил чуть сильнее — не больно, но властно, фиксируя и напоминая, кто здесь решает. Раздался короткий, мелодичный писк, и машина ожила. Сначала был тихий гул, затем послышался звук набирающейся воды — размеренный, журчащий. И почти сразу лидер почувствовал вибрацию. Лёгкую, низкочастотную, исходящую из-под его бёдер. Она была едва уловимой, но в его гиперчувствительном состоянии казалась оглушительной. Эта мелкая дрожь передавалась его костям, его плоти, смешивалась с внутренними толчками Руи, который, ухмыляясь во весь рот, снова начал двигаться. Он входил глубже, будто пользуясь моментом, и каждый толчок теперь отдавался эхом в этой странной, механической симфонии. Умути не выдержал. Его глаза закатились, голова запрокинулась назад, а рот раскрылся в абсолютно беззвучном, но отчаянном стоне. От нарастающего наслаждения, от унизительной вибрации под ним, от невозможности крикнуть лидер чувствовал, как из него текут — обильно и горячо, прямо на холодную, вибрирующую крышку машины, потоки смазки, которые невозможно контролировать. — Спасибо! — радостно крикнул за дверью Хару, и его шаги застучали, удаляясь. Следом, немного помедлив, ушёл и Хён. Как только звуки затихли, Чэнь отпустил шею Умути, но его движения были не просто продолжением, а утверждением власти. Они стали грубее, глубже, требовательнее. Брюнет уже не просто занимался сексом. Он что-то доказывал, и себе, и лидеру. А потом танцор наклонился, и опустив голову, взял в рот один из набухших, розовых сосков Умути и обвил его языком, посасывая. Розововолосый вздрогнул всем телом, издав наконец сдавленный, хриплый звук. Это было слишком. Слишком пошло. Слишно интимно и унизительно. Его феминный, кокетливый Руи вдруг стал таким доминантным и грубым, знающим, чего он хочет. И Умути, к своему ужасу и восторгу, обнаружил, что ему это нравится. Что этот полный, тотальный контроль, эта наглая игра со страхом и риск разоблачения зажигают в нём что-то первобытное и невероятно сладкое. Тело кричало от кайфа, влагалище истекало соками на вибрирующую машинку, сжималось вокруг движущегося в нём члена, и от жгучего, нового наслаждения, которое разливалось из соска, зажатого между горячими губами друга. Чэнь был везде. Снаружи, внутри, в каждом звуке, в каждой дрожи. И лидер, откинувшись на холодную стену за машинкой, уже не мог и не хотел сопротивляться этому потопу. И тогда Руи добавил новое измерение. Его большой палец, скользкий от их общей смазки, нашёл тот самый маленький, невероятно чувствительный клитор над тем местом, где они были соединены, и начал тереть. Не кругами, а быстрыми, мелкими и неумолимыми движениями, прямо по самому центру гиперчувствительности. Это стало последней каплей. Ощущения с двух сторон слились в один ослепительный, невыносимый контур. Умути перестал стонать. Он закричал. Беззвучно, потому что воздуха не хватало, но всё его тело стало одним сплошным криком. Его ноги свело судорогой вокруг спины танцора, пальцы впились в его плечи так, что должны были оставить синяки. Казалось, его сознание сейчас разлетится на осколки от перегрузки. Это было в тысячу раз интенсивнее, чем любой мужской оргазм, который он когда-либо испытывал. Не взрыв, а непрерывный разряд, волна за волной, которые шли из самой глубины его нового существа, выжигая всё на своём пути. Лидер кончил, но это не было концом. Его внутренние мышцы сжимались вокруг брюнета в бешеном, неконтролируемом ритме, молотьбе наслаждения, и каждое такое сжатие заставляло его самого вздрагивать новым спазмом. Руи, наблюдавший за этим преображением — за тем, как гордое, замкнутое лицо Умути исказилось маской чистого, животного экстаза, — не выдержал. Вид этой абсолютной, шокирующей отдачи, ощущение диких, влажных пульсаций вокруг своего члена сломали все его барьеры. Его собственные движения стали глубокими, неуклюжими и потеряли всякий ритм. Брюнет впился пальцами в бёдра лидера, вдавив его в машину ещё сильнее, и с низким, хриплым рыком, больше похожим на стон умирающего зверя, достиг конца. Умути почувствовал это. Ощутил горячий, мощный толчок глубоко внутри себя, затем поток тепла, заполняющий его, смешивающийся с его собственными соками. Это чувство — быть заполненным не просто членом, но и самой сущностью Руи, его семенем — стало финальным, сокрушительным аккордом. Это был акт не просто секса, а метки. Грубый, примитивный и необратимый. Чэнь обрушился на розововолосого всем весом, прижав его к холодному металлу, их потные тела слиплись. Дыхание их было хриплым, рваным, единственным звуком в внезапно наступившей тишине. Запах секса, пота и чего-то нового, незнакомого витал в воздухе. Умути полулежал, не в силах пошевелиться. Его новое тело трепетало мелкими, остаточными спазмами, и каждое из них отзывалось эхом в его опустошённом разуме. Боль, восторг, шок, стыд, благодарность, ужас — всё смешалось в один нерасчленимый клубок. Он чувствовал внутри пульсацию танцора и своё собственное, всё ещё пульсирующее влагалище. Руи первым нарушил тишину, его губы прикоснулись к мокрому виску лидера. —Я… — он попытался что-то сказать, но слова застряли. Что можно сказать после такого? "Прости"? "Спасибо"? Оба варианта казались кощунственными. Умути просто повернул голову и прижался лбом к его щеке. Молча. В этом жесте не было прощения или одобрения. Было лишь признание факта: это случилось. Они перешли грань, о существовании которой даже не подозревали. Танцор притянул розововолосого ближе, и снова нашёл его губы в поцелуе — на этот раз не отчаянном, а глубоком, медленном, полном немого вопроса и невероятной нежности. Его руки скользили по мокрой спине Умути, впиваясь пальцами в его ягодицы, прижимая его так близко, что его собственный, всё ещё твёрдый член прижался к размякшей, залитой спермой щели между его ног. Чэнь чувствовал, как тёплая жидкость вытекает и растекается по его коже, и ээтот запах их смеси сводил его с ума. И тут, в тот самый миг, когда пальцы брюнета сжали упругие мышцы ягодиц, а указательный палец машинально проскользнул по промежности в поисках знакомой чувствительности... он почувствовал изменение. Под его ладонью плоть неожиданно сдвинулась, перестроилась. Там, где секунду назад была влажная, нежная складка, теперь под пальцами прощупывалась знакомая, твёрдая выпуклость. И не только. Вся структура в его руках стала иной — мускулистой, мужской. Руи замер, его поцелуй прервался, глаза широко распахнулись от изумления. Он отстранился на сантиметр, не веря своим ощущениям, и посмотрел вниз. Между ног Умути, там, где только что была женская анатомия, залитая его семенем, теперь снова был полуэрегированный член. И ягодицы в его руках стали теми самыми — упругими, округлыми, абсолютно мужскими. Лидер, почувствовав шок и ступор танцора, тоже посмотрел вниз. Его собственные глаза округлились. — Вау... — выдохнул он, и в его голосе не было ужаса, только чистое, детское изумление. Он потрогал себя, как бы проверяя реальность. — Я... я снова... прежний? Как? Как это возможно? И тогда в висках Умути, тихим, как шелест листьев, прозвучал тот голос: "Ты познал свою суть. Истинную. Тело — лишь оболочка". Шёпот в его висках растаял, оставив после себя не страх, а кристальную, потрясающую ясность. Обрывки воспоминаний вспыхнули в сознании лидера с новой силой. Причиной всему была не просто старушка с падубом, а его собственные мысли, вырвавшиеся наружу в ту самую, звенящую тишину новогодней ночи на балконе. Умути стоял тогда, отвернувшись от смеха друзей, и смотрел на море огней Сеула. И под грузом бесконечных графиков, ответственности за группу, за каждое слово и каждый взгляд, под давлением образа, который он сам же и выковал, в нём родилось тихое, отчаянное желание. Не сформулированное словами, но вырвавшееся из самой глубины усталости: "Я хочу сбросить эту кожу. Хочу, чтобы всё было по-настоящему. Хочу… наконец-то стать собой". Это был не просто сиюминутный порыв. Это была молитва его измученной души. И новогодняя полночь — время, когда тонкая завеса между мирами истончается, — услышала её. Древние силы, те самые, что когда-то превратили медведицу Уннё в женщину, уловили его смутный крик о помощи. Но духи понимают всё буквально. Они дали ему не метафору, а физическое воплощение его же тоски по иному началу. Они сменили его внешнюю оболочку, самую очевидную "кожу", оставив лицо — печать его неизменного "я". И это испытание, как и в древнем мифе, требовало прохождения, только уже не в пещере, а в мире людей. Ему нужно было не просто переждать, а познать. Познать свою уязвимость, свою зависимость от других, свою потребность быть принятым не как символ, а как живой человек. И самое главное — познать природу своего собственного сердца, того желания, что горело в нём всегда, но было скрыто под слоями долга и контроля. Руи стал его волчьим чесноком. Его прикосновения, его принятие, эта шокирующая, всепоглощающая близость стали тем ритуалом, тем испытанием на подлинность. В момент абсолютного единения, когда иллюзии были сметены, а на поверхности осталась лишь голая, трепещущая правда их чувств, проклятие исполнило свою цель. Оно стерлось, как утренний туман, потому что Умути больше не нуждался в "другой коже". Он обрёл свою суть внутри — ту, что всегда была ему присуща, — и был готов принять её в своем изначальном облике. Тело вернулось к привычной форме не вопреки тому, что произошло, а благодаря этому. Потому что урок был усвоен. Испытание пройдено. Лицо лидера озарилось такой яркой, безудержной радостью облегчения, что у брюнета перехватило дыхание. Это был не просто возврат к норме. Это было освобождение. Умути рассмеялся — счастливо, почти истерически — и бросился в объятия танцора, обвивая его руками и ногами. — Получается, это ты меня спас, — прошептал розововолосый прямо в губы Руи, а его глаза блестели. — Хоть и таким... неожиданным способом. Аха-ха-ха-ха-ха! Чэнь, всё ещё потрясённый, но накрытый волной его счастья, прижал лидера к себе. Он вдыхал его запах — теперь знакомый, смешанный с их общей страстью, целовал шею Умути и зарывался носом в мокрые малиновые волосы. Руки брюнета снова сжали теперь уже знакомые, любимые ягодицы, а его член, снова возбуждённый всем происходящим, терся о такой же твёрдый, перепачканный спермой член лидера. И это ощущение — знакомое и родное, но теперь пронизанное только что пережитым безумием, — зажигало в нём новый, более глубокий огонь. Умути улыбался, перебирая пальцами тёмные волосы танцора и, глядя в его глаза, понимал, что правда, прозвучавшая в его голове, была чистой правдой, он познал грани себя, познал силу желания, которое оказалось сильнее любой формы. Лидер "XLOV" познал того, кто был с ним в самом его странном, уязвимом состоянии и принял его любым. —Руи, — тихо сказал Умути, с нежной улыбкой. — Спасибо... я люблю тебя. Слова, которые он никогда бы не произнёс в обычной жизни, сорвались с его губ так же естественно, как дыхание. Чэнь замер, и на его лице отразилась буря чувств — шок, облегчение, и такая всепоглощающая радость, что его глаза наполнились влагой. —Я... тоже давно тебя люблю, — выдохнул брюнет, а его голос дрожал. — Любого. Таким, какой ты есть. Всегда. Танцор не стал ждать ответа и снова поймал его губы в поцелуй, на этот раз полный всей той любви, что годами копилась втайне. Поцелуй был сладким, солёным от слёз облегчения и бесконечно правдивым. А потом Руи, не разжимая объятий, легко снял лидера со стиральной машины, подхватил на руки, как что-то бесценное, и, не прерывая поцелуя, понёс под тёплые струи душа. Вода смывала с них пот, сперму, следы безумного утра, но не могла смыть того, что произошло. Под льющейся водой они стояли, обнявшись, смеясь сквозь поцелуи, и Умути чувствовал, как каждое прикосновение возлюбленного теперь говорит: "Ты мой. Я твой. Всё остальное не имеет значения". Любовь, оказалось, и правда не зависела от пола. Она зависела только от готовности принять другого целиком. А они, пройдя через самое странное испытание, нашли эту готовность в самом неожиданном месте — в тесной ванной, на холодной стиральной машине, и теперь уносили её с собой под струи тёплой воды, в новый день, в новый год, где они были просто двумя счастливыми людьми, наконец-то нашедшими друг друга.