Глава 1. Пробуждающийся родник желания
30 января 2026 г., 18:43
Красные верёвки врезались в кожу и шёлк, оставляя нежные борозды. Одежды шицзуня, предназначенные для сна, съехали набок, волосы струились по обнажённому плечу. Ло Бинхэ хотел быть лунным светом, что лился на фигуру мужчину. Дом шицзуня — их дом — был тесным и тёплым, даже несмотря на ночной ветер, уносящий жар, который Ло Бинхэ, казалось, не мог в себе подавить. Его взгляд был скован этой красной верёвкой прочнее, чем конечности шицзуня.
— Бинхэ, — произнёс учитель, и его распущенные волосы водопадом упали на расслабленные плечи. — Подойди, поговори со мной.
Длинные пальцы похлопали по простыне рядом с собой, а после того, как его ученик присел рядом, вплелись в волосы Ло Бинхэ.
— Я знаю, что ты скрываешь. — Его губы сложились в загадочную улыбку, что разлилась теплом по спине Ло Бинхэ. — Я знаю, что ты не человек. Не совсем человек.
Ло Бинхэ следовало бы испугаться. Ему следовало бы выкрикнуть извинение, объяснение, но его голос вдруг пропал. Улыбка шицзуня нисколько не померкла. Его большой палец коснулся скулы Ло Бинхэ, будто утешая плачущего ребёнка.
— Всё в порядке, Бинхэ. Даже если ты демон… — Его палец скользнул вниз, к губам Ло Бинхэ, подобно слезе — такой же лёгкий, такой же солёный, коснувшись его языка. — …Ты всё равно мой.
— Я сказал, сосредоточься, щенок! — визг разнёс образ шицзуня на клубы дыма. Дом рухнул в одно мгновенное, превратившись в ничто. Мэнмо, скрестив руки, с усмешкой смотрел на него из прозрачного эфира. — Ты должен контролировать свои сны, а не потакать каждому вздорному желанию, что шевельнётся в твоём сердце!
— Простите, — пробормотал Ло Бинхэ.
— Извиняйся, когда сможешь провести хоть одну ночь, не фантазируя об этом… этом человеке! — Мэнмо тут же исчез в вихре чёрного тумана. Ему повезло, что он вовремя остановился, не оскорбив Шэнь Цинцю, иначе он бы так легко не ушёл.
Один в пустоте, Ло Бинхэ провёл пальцем по губе. Шицзунь выглядел таким настоящим. Казался таким настоящим на вкус. Первым шагом тренировок Мэнмо было полностью погрузиться в царство снов, сделать его как можно более ярким и реалистичным. Это было легко. Второй шаг — помнить своё место во сне и свою власть над его построениями — давался уже не так просто.
Прошло больше месяца, а терпение Мэнмо становилось тоньше осеннего льда. "Контролируй своё желание, контролируй своё желание!" Как Ло Бинхэ мог это сделать, если он сам не знал, чего желает? Просто поговорить с шицзунем? Он делал это каждый день. Но эти навязчивые сны не были похожи на их беседы в реальной жизни. Шицзунь мог иногда потрепать его по голове, но уж точно не с таким выражением лица. С того случая с демоном Кожеделом, с этим вервием бессмертных, Ло Бинхэ чувствовал себя… странно. Он краем глаза видел своего учителя, ещё спящего ранним утром, с помятой одеждой и чертами лица, смягчёнными приятными сновидениями, и… и это рождало в нём зуд, жар, который днём был смирен, но ночью выл как волк под луной.
Прижав побелевшие костяшки пальцев ко рту, он рассеял царство снов. Его глаза открылись навстречу полной темноте. Сверчки стрекотали в колышущемся бамбуковом море за окном. Стояла ранняя осень, было прохладно, но тепло пробежалось тропинкой от щеки вниз, к губе, и ещё глубже — к чему-то неизвестному в глубине живота. Его грудь была влажной от пота. И, конечно же, та штука между ног снова стояла колом.
Он не совсем понимал, что это значило. Однажды он видел, как такое случилось с одним из других учеников в купальне. Все отвернулись, хмурясь, хихикая или перешёптываясь, так что он решил, что это плохо. Только вот это продолжало происходить с ним. Он не знал, как это остановить. Холодный воздух помогал, холодная вода — ещё лучше, но это же его собственное тело, разве он не должен был уметь его контролировать? Он чувствовал себя глупо.
В углу комнаты билась моль. Пробуя снова и снова, она пыталась полететь навстречу свету, который не могли поймать бамбуковые решетки. Ло Бинхэ наблюдал за ней с какой-то глупой общностью. В конце концов, моль была настолько убеждена, что свобода должна быть прямо за этой бумажной ширмой, что не замечала открытой двери.
Он прокрался к озеру позади Бамбуковой хижины как раз тогда, когда рассвет окрасил облака в фиолетовый. В этот час бодрствовали только самые дисциплинированные из его братьев по учению, и никто из них никогда не приходил сюда его потревожить. Ледяная вода всегда помогала успокоить синяки, на которые у него никогда не было мази, а теперь она замораживала того назойливого зверя, что приставал к нему по ночам. Он добрался до кухни, свежий и сосредоточенный, с большим запасом времени, чтобы приготовить для завтрака те блюда, что шицзунь любил больше всего.
***
— М-м, спасибо, Бинхэ. Танбао очень вкусные. — Этот ученик рад, что шицзуню они нравятся, — сказал он, немного ерзая. Он застал своего учителя до того, как тот успел надеть свою гуань. Обычно убранные волосы волнами ниспадали на его плечи, смягчая лицо. В этом было что-то… что-то… личное. Уютное. Уязвимое. Остальные ученики никогда не видели своего учителя с распущенными волосами. Ло Бинхэ сжал пальцы на коленях. Сохраняя почтительную позу, он сидел за низким столиком напротив шицзуня, который с глухим мычанием откусил ещё один пельмень. Утреннее солнце пробивалось сквозь окно, подсвечивая его лицо и играя лучами на ложке, исчезавшей за бледными губами. — М-м-м… — Низкие вибрации голоса шицзуня согрели осенний воздух. Но почему? Шицзунь просто наслаждался едой, так отчего же у самого Ло Бинхэ в животе становилось жарко и тревожно? Он уже ел на кухне и не мог снова быть голоден. Но та тварь внутри снова шевельнулась, словно расслабленное бормотание шицзуня было всем, что потребовалось, чтобы растопить лёд, которым он её сдерживал. — Бинхэ, — позвал шицзунь и потянулся через столик, держа в руке чашку чая, готовясь поднять её… Мелкий звереныш. Холодный голос отправил его в прошлое. Безразличие, насмешка, струйка свежезаваренного чая, ошпаривающая щёки… Ло Бинхэ моргнул. Шицзунь сидел перед ним, поднимая чашку над столом, но никакая жидкость не лилась на него сверху вниз. — Вот, выпей чаю. С тщательно скрытой дрожью Ло Бинхэ принял чашку. Она была тёплой меж его ладоней. Он склонил голову в благодарность, и шицзунь вернулся к еде. Та масса сложных эмоций, что впервые осела у него в животе после инцидента с демоном Кожеделом, всё ещё варилась в его внутренностях. Он не мог сопоставить отстранённого и насмешливого бессмертного с тем добрым учителем, который дал ему лекарство и личное руководство по бою. Был Шэнь Цинцю, отправивший его одного сражаться с ужасным демоном, и был шицзунь, закрывший его от того же демона собственным телом. Был Шэнь Цинцю, выплеснувший церемониальный чай во время их первой встречи, и есть шицзунь, предлагающий ему чай из своего собственного чайника за тихим завтраком. Шэнь Цинцю заставлял его спать в сарае. Шицзунь предлагал собственный кров в качестве убежища. Ло Бинхэ так и не понял, что он сделал, чтобы заслужить гнев Шэнь Цинцю. Он был в таком же замешательстве насчёт того, чем он заслужил его доброту. Учитель в чём-то всё ещё оставался отстранённым. Иногда его взгляд наполнялся таким трудноразличимым водоворотом эмоций, что, казалось, он смотрит на мир через совсем иные линзы, нежели все остальные. Но та суровость, которую Ло Бинхэ принимал за унижение, отступала, а те прежде мимолётные, призрачные мгновения тепла и заботы становились всё чаще. Когда он увидел Шэнь Цинцю обнажённым и связанным в когтях демона Кожедела, он не мог игнорировать его ослепительную красоту, но это было подобно прекрасной маске, надетой на гниющую груду отбросов. Как бы ни была прекрасна оболочка, вонь изнутри делала внешнюю красоту лишь отвратительнее. Однако после той ночи, когда впервые появился Мэнмо, когда шицзунь проявил к нему такую нежную заботу, этот «запах» становился всё больше похож на чарующий аромат мифического цветка. — О чём задумался Бинхэ? Этот учитель не может быть настолько прекрасен, что его созерцали бы так долго. — Ни о чём, — ответил Ло Бинхэ. — Этот просто размышлял над вчерашним уроком литературы. — О, какой прилежный ученик, — сказал шицзунь с интонацией, звучавшей почти как поддразнивание. Неужели он не заметил? Ло Бинхэ был осторожен в своих наблюдениях. Ему нужно было знать: что реально, Шэнь Цинцю или шицзунь? Было ли ледяное презрение маской, за которой ему предстояло заслужить путь к истинной сладости? Или же эта гниль просто припудривалась ароматом цветов, заманивая его, чтобы однажды снова обрушиться на него пренебрежением и жестокостью? Так же, как «мелкий звереныш» стал «Бинхэ», станет ли однажды «Бинхэ» снова «мелким зверенышем»? Шицзунь улыбнулся ему, и взгляд его был мягок, несмотря на всю резкость черт. Желудок Ло Бинхэ свело судорогой от трепетания крыльев мотылька и остроты обрубленных когтей. Мелкий звереныш. Внутри него и вправду что-то скреблось, и становилось лишь голоднее. Возможно, Шэнь Цинцю был прав. Возможно, он в самом деле зверь.***
— Бинхэ, выпей чаю, — сказал шицзунь. Его пальцы скользнули под дрожащей челюстью, приподняли её, а большой палец погладил распухшую нижнюю губу. Ло Бинхэ смотрел на него снизу вверх, его дыхание сбилось. Учитель поднёс чашку к чужому лицу, пар затуманивал зрение, и обжигающая жидкость хлынула ему в рот. Она закружилась на языке, обострив каждое чувство, и стекала в живот, словно лужица огня. Его веки задрожали и закрылись. Челюсть всё ещё безвольно повисла, и он вздрогнул от тяжелого дыхания шицзуня на ней. — Я тоже попробую, — произнёс тот, прежде чем тёплая тяжесть опустилась в рот Ло Бинхэ, растёрлась по его языку, смешав горький чай со сладостью, не пролившись наружу лишь благодаря плотно сжатым мягким губам. — Ах ты, совершенно неисправимый щенок! Сколько раз мне повторять? — Мэнмо отмахнулся от сна, будто от дыма костра. — Если не можешь справиться с этими вздорными желаниями, так хоть разбирайся с ними днём, чтобы они не прерывали мои уроки! Ло Бинхэ так вздрогнул, что руки сами поднялись, чтобы остановить чай, брызнувший у него изо рта. Конечно, внутри ничего не было. Лишь фантомное тепло на языке, да единственная струйка слюны, стекавшая по подбородку. Он уставился на Мэнмо свирепым взглядом. Как смеет он прерывать? Как смеет он видеть шицзуня таким, каким его должен видеть только Ло Бинхэ? — Не смотрите на него, — прорычал он. Даже сквозь вспышку гнева он осознавал, что наполовину был ведом именно стыдом. Почему он так неспособен контролировать эти сны? Каждый был страннее предыдущего, заставляя живот скручиваться и внутренности переворачиваться, и с каждым разом становилось всё более неловко, что старый демон, парящий перед ним, заставал его в таком виде. — Я был бы счастлив никогда больше в жизни не видеть лицо этого человека! Так что перестань заставлять меня на него смотреть! — И что же мне делать, по-вашему? — фыркнул Ло Бинхэ. — Вы должны учить меня, так учите! На виске старого демона задергалась вена. — Как я уже сказал, если не можешь контролировать свой аппетит здесь — утоляй голод днём! Если ты не можешь даже признать свои желания в реальности, в конце концов они поглотят твой разум. Мне всё равно, придётся ли тебе идти в бордель или засадить своему учителю, главное — разберись с этим! — Бордель? — поперхнулся Ло Бинхэ. — З-засадить? — И чего ты так заикаешься? — Не хочу я засадить шицзуню! Мэнмо закатил глаза так сильно, что те, казалось, готовы были выскочить из орбит. — Ты всё ещё веришь в это? После всего, что ты заставил меня увидеть? — Мои… мои чувства к шицзуню… совершенно чисты! — Щенок, да ты верно шутишь. — Мэнмо опустился до уровня его глаз. — Ты жаждешь того человека сильнее, чем низшие демоны жаждут гниющей плоти. — Нет, — проговорил Ло Бинхэ, и паника поднялась в нём, затапливая легкие. — С чего ты так разволновался? Демоны — создания страсти, а люди немногим лучше. Просто утоли свою нужду и двигайся дальше. — Я не могу… Я не стану утолять её на шицзуне! — закричал Ло Бинхэ. — Не смей так о нём говорить! Если ты ещё раз проявишь к нему неуважение… — Неуважение? — фыркнул Мэнмо. — Это ты выдумываешь все эти пошлые сны, щенок! Я больше не буду тратить на тебя время, пока ты с этим не разберёшься. Охваченный безмолвной яростью, Ло Бинхэ разорвал мир снов в клочья. В своей постели он тяжело и прерывисто задышал, а между ног пульсировала боль. Нет… нет, это не может быть тем, чем кажется. Он не может хотеть засадить своему доброму учителю. Он не может быть настолько неблагодарным и отвратительным. Ло Бинхэ, может, и не знал всего, что конкретно означает «засадить», но понимал достаточно. Он слышал, как его шисюны облизывались при виде учениц пика Сяньшу и даже, что отвратительно, при упоминании Нин Инъин. Они говорили так, будто пускали слюни на еду. Они никогда не говорили такого в пределах слышимости самой шицзе Нин или шицзуня, но осуждающие взгляды Ло Бинхэ и его вмешательства лишь провоцировали насмешки о том, что он просто завидует, что сам не может попробовать «мясца». Он даже слышал рассказы о старших учениках, сбегавших в бордели, полностью запятнавших репутацию их секты. То, как они отзывались о женщинах, работавших там, было ужасно. Он не может быть таким человеком, правда? Как животное, вынюхивающее сырое мясо, готовое вырвать его с кричащей кости, просто чтобы… чтобы утолить голод. Демон. Зверь. «Мой милый Бинхэ никогда не станет таким мужчиной, что ходит в подобные места», — сказала как-то утром его мама, когда туман был особенно густым. Ло Бинхэ привлекли красивые фонари и яркие узоры с цветами, но он послушно последовал за маминой рукой, потянувшей его. Он не понимал — место выглядело таким весёлым, куда красочнее унылых коричневых и серых тонов окружающей улицы. Он спросил её, что там плохого, и её улыбка обрела грустные очертания. «Место не плохое, и люди, работающие там, тоже не плохие. Но они оказались в очень трудной жизненной ситуации, поэтому им приходится улыбаться и делать вид, что им хорошо, даже когда клиенты грубы с ними». «Как ты?» — спросил Бинхэ с детской непосредственностью. Он пнул камешек на земле. «Хозяйка так груба с тобой, но мама всегда улыбается ей». «Ха-ха, да, немного как я», — сказала она и увела его прочь. «Ненавижу, когда ты улыбаешься, пока она бьёт тебя», — проворчал Бинхэ. «Знаю, крошка. Но мы все делаем то, что должны, чтобы выжить». Это был не последний раз, когда он проходил мимо обветшалого борделя в их крошечной деревушке. Когда он подрос настолько, чтобы выполнять поручения по ночам, фонари уже горели. Вышитые бабочки светились сквозь туман, слишком ярко, пришитые так, что не могли взмахнуть крыльями. Мужчины шатались вокруг, пьяные, их искажённый смех и хватающие руки наполняли его отвращением, которое он едва мог терпеть. Женщины снаружи хихикали, грим у их зубов напоминал кровь, и провожали мужчин радостными обещаниями о скорых встречах. «Я люблю тебя», — прохрипел краснолицый мужчина-свинья, сжимая хватку на хрупком запястье. «Я тоже люблю тебя», — сказала яркая женщина, улыбаясь, улыбаясь и улыбаясь. Бинхэ отвернулся и побежал домой. Это было то слово, которое он слышал нечасто. Он размышлял: неужели это и есть любовь?***
— Бинхэ, — позвал его шицзунь, и шёпот раздался так близко. Вышивка на его изумрудных одеждах была тонкой и замысловатой, ловя свет, словно чешуйки крыла бабочки. — Не подойдёшь ли ближе? Этот учитель так скучал. Дай мне взглянуть на тебя. Подобно нищему, влекомому запахом медленно жарящегося мяса, он шагнул вперёд. Ладонь шицзуня коснулась его щеки. Гладкий большой палец провёл по шершавой губе. Ло Бинхэ не мог вымолвить ни слова. Он поймал это изящное запястье, зажав тот лёгкий, словно перышко, палец между зубов. Шицзунь на вкус был так же сладок, как и пах. Откинувшись назад, тот раздвинул полы халата, обнажив молочно-белые бёдра, раскинутые на пёстрых простынях, его глаза были полуприкрыты и тёмны, словно приглашая к большему. — Бинхэ, — сказал шицзунь, голос полный чего-то незнакомого и трепещущего. — Бинхэ, я люблю тебя. Он вырвался из сна, задыхаясь. — А-ло, с тобой всё в порядке? Тебе приснился кошмар? — спросила Нин Инъин, склонившись над ним. — Ничего, шицзе. — Он заставил себя улыбнуться, пока холодный пот явственно выступал на его лбу. — Ты выглядишь, будто у тебя жар. Ты точно в порядке после того, как та злая тварь тебя задела? — Это всего лишь царапина. Я действительно в порядке. — Хм, раз ты так говоришь. О, и, кстати, мы прибыли! — Она указала на дверцу кареты. Ранние сумерки одарили деревья золотым сиянием, зажигая оранжевые листья огненной вспышкой на склоне горы. Нин Инъин выпрыгнула и протянула ему руку. Всё ещё в полудрёме, он выбрался наружу и увидел других учеников, снующих вокруг и отводящих лошадей в простые конюшни. Деревянные пагоды усеивали склон горы, а большая центральная зала встречала их вывеской «Пурпурные Скалы, Горячие Источники». По высеченной в камне лестнице спускалась высокая фигура в ослепительных белых и зелёных одеждах, за ней следовали двое слуг. — Шицзунь, — хором произнесли все ученики и поклонились. Веер с узором лотоса скрывал лицо учителя, но эта лёгкость в походке говорила Ло Бинхэ, что Шэнь Цинцю в прекрасном настроении. Построив учеников, он велел девушкам следовать за одной служанкой, а юношам — за другой. В рядах учеников пронесся возбуждённый шёпот, и все поспешили занять свои места, а шицзунь тем временем подошёл к карете. — Как себя чувствует Бинхэ? — спросил он. — Очень хорошо, шицзунь, — ответил Ло Бинхэ. — Инъин хорошо о нём позаботилась! — объявила Нин Инъин. — М-м, я вижу. Молодец. Горячие воды должны способствовать твоему исцелению, но если раны снова начнут болеть, дай знать любому из слуг, и они позовут меня. — А вы не останетесь с юношами, шицзунь? — спросила шицзе. Веер закрылся с характерным щелчком, выдавая легкое волнение. — Нет. Для меня подготовлена отдельная комната. Сердце Ло Бинхэ упало. На сегодня он и так получил достаточно особого внимания — ему предоставили место в карете после того, как он прикрыл собой нескольких более медлительных шисюнов в бою с трёхглавой каменной гекконой, — но разочарование всё равно было горьким. Это был первый раз за много месяцев, когда он не делил кров со своим учителем. И первый раз за долгие годы, когда ему предстояло делить его с другими учениками. Всё было так плохо, как он и боялся. — Неужели это шавка нашего учителя? И что, твоё подхалимство в этот раз не сработало? — Уверен, здесь для тебя найдётся дровяной сарай, ночуй там. — Наши комнаты и так переполнены. Ты же будешь хорошим шиди и не займёшь место, правда? С этим он мог справиться. Их насмешки, их презрение были для него привычны, как, например, крахмал, который он использовал для маринада каждый день. Но когда он увидел группу учеников, пытающихся прокрасться на женскую сторону источников, всё стало по-настоящему скверно. Он встал между юношами и их ничего не подозревающими «жертвами». Его немного потолкали, окружили, наступили на ноги и дёрнули за волосы, но не это отложилось у него в памяти. Хуже было то самое безразличие — то, как они, выталкивая его из своего круга, одновременно норовили туда же и затянуть. — Что, ещё не дорос, чтобы понять? Не прикидывайся, будто ты лучше нас, просто потому что слишком труслив, чтобы признать, что и сам хочет подсмотреть. — Не говори, что ты никогда не передергивал на шимэй Нин? Вечно к ней липнешь, ведёшь себя жалко, чтобы она с тобой возилась. Настоящие мужчины действуют первыми. — Бьюсь об заклад, ты даже голую девушку никогда не видел. Вот, тебе сегодня повезло! Шисюн покажет тебе… Ло Бинхэ толкнул старшего ученика к стене. Именно тогда избиение началось по-настоящему. — Что здесь происходит? — раздался скрипучий голос в конце коридора. — Мин-шисюн, — воскликнул один из старших юношей. — Этот извращенец пытался прокрасться к девушкам в источник, а мы преподавали ему урок. Спорить не имело смысла. Мин Фань знал, что Ло Бинхэ не стал бы делать такого, и был достаточно сообразителен, чтобы понять, что ситуация обстоит с точностью до наоборот. Тем не менее, его рот скривился в уродливую гримасу. — Все вы — прочь! Вам что, нужно, чтобы шицзунь следил за вами каждую секунду каждого дня, чтобы вы не вели себя как похотливые животные, а? Старшие ученики рассмеялись. Они побрели по коридору, игриво толкая друг друга, наградив Ло Бинхэ последним ударом локтем в ребро. Мин Фань ничего не сказал. Несколько мгновений Ло Бинхэ думал, что его легко отпустят. Но его старший шисюн завидовал ему даже тогда, когда у него была лишь одна фальшивая нефритовая гуаньинь, которую он мог назвать своей, а теперь, когда он ещё и привлёк внимание Шэнь Цинцю, вся та обида, которую уже нельзя было вымещать открыто, сгустилась, словно вода, разъедающая камень. — Думаешь, сможешь просто так улизнуть после того, как подглядывал за своими шицзе? Думаешь, раз ты маленький и пытаешься выглядеть жалким, мы не распознаём твоих мерзких намерений? — Он ударил ладонью о стену над плечом Ло Бинхэ. С бесстрастным лицом Ло Бинхэ посмотрел на более высокого юношу, чьё лицо покраснело и расплылось, словно у утонувшей жабы. Между ними двоими было очевидно, чьи «намерения» в отношении сестёр по секте были хуже. Но если бы Мин Фань догадался, где на самом деле лежали «намерения» Ло Бинхэ… Было бы гораздо, гораздо ужаснее. В конце концов Мин Фань не ударил его. Он просто открыл боковую дверь и вытолкнул Ло Бинхэ наружу, бросив напоследок, что тому следует спать на улице, как собаке, раз уж он ведёт себя соответственно. Он слышал, как журчали воды источника, смех и плеск его собратьев-учеников доносились из-за высоких бамбуковых заборов. Предзимний холод успокаивал свежие синяки на плечах и рёбрах. Ло Бинхэ вытер пятнышко крови с уголка рта и повернулся к лесу. Это определённо был не первый раз, когда ему предстояло провести ночь в одиночестве на природе. Он предпочёл бы спать среди настоящих зверей, чем среди этих волков в овечьей шкуре. Болели только рёбра. И всё. Он не был хныкающим ребёнком, нуждающимся в матери. Он и один был в порядке. Он и вправду… слишком привык делить кров с шицзунем. Фонари, точно болотные огоньки, усеяли извилистые тропинки, манившие его в тёмные горные склоны, осталось лишь последовать их зову. Ночь была точно холодной рекой, омывавшей его босые ступни. Он брёл, может, время одной-двух палочек благовоний, чувствуя себя как дома на той тонкой грани между умиротворяющим уединением и гнетущим одиночеством, пока сквозь шум деревьев до его ушей не донеслось слабое плесканье. Здесь, в такой дали, уже не было фонарей, лишь маленькие свечи выстраивались вдоль неровной тропы. Огромный валун стоял на страже уединённого источника, от поверхности которого в тусклом лунном свете струился пар. Сквозь низко свисающие ветви по ту сторону воды проглядывал силуэт небольшого домика, освещённого изнутри бумажными фонарями с жёлтым оттенком. — Бинхэ, что ты здесь делаешь? Голос шицзуня пронзил его, словно раскалённый палец, проведённый вдоль позвоночника. Ло Бинхэ высунулся из-за валуна и… О. О, нет. Грудь и икры его учителя были полностью обнажены, скромность спасало лишь полотенце, обёрнутое вокруг талии. Волосы, обычно струившиеся изящным потоком, были туго собраны, что придавало его резким чертам суровую грацию, от которой всё внутри Ло Бинхэ перевернулось. — Бинхэ? — повторил шицзунь. Ло Бинхэ застыл, словно лёд. Не поздно ли убежать обратно в лес? Может, шицзунь решит, что ему привиделось? Вот только Ло Бинхэ не мог пошевелиться даже тогда, когда учитель приблизился, настолько он был заворожён полосой зарумянившейся кожи, что оказался парализован. Лицо шицзуня было спокойным, слегка озадаченным, без малейшей злобы за столь грубое вторжение. Должно быть, те фонари и вправду были лисьим огнём, а эта красота перед ним — лишь дух, принявший облик его учителя, чтобы увлечь его к погибели. — Что случилось? — в третий раз спросил шицзунь. Ло Бинхэ с усилием оторвал взгляд от его тела и поднял к глазам. — Шицзунь, этот ученик просит прощения, я просто бродил по горе и не… я не… — Не нужно так тревожиться. — Шицзунь почти улыбнулся, но брови его слегка нахмурились. Он поднял руку, как часто делал, чтобы обмахиваться веером, но в руке ничего не было. Вместо этого он прикрыл ею рот и слегка откашлялся. — Твои шисюны тебя обидели? — Нет, — рефлекторно ответил Ло Бинхэ. Затем он поправился: — Источник оказался не настолько большим, чтобы вместить всех, и в помещениях тоже не очень просторно. Выражение лица шицзуня помрачнело. В нём было что-то, что не было ни гневом, ни разочарованием, ни отвращением. Он развернулся, подошёл к краю источника и взглянул на Ло Бинхэ через плечо. — Что ж, этот источник достаточно велик для ещё одного человека. Если Бинхэ хочет отмокнуть, он может сделать это здесь. Шицзунь снова повернулся, потянувшись к полотенцу на своей талии, и у Ло Бинхэ потемнело в глазах. На мгновение мир погрузился во тьму, а колени подкосились. Не замечая этого, шицзунь отпустил полотенце, вступая в воду. Даже сквозь пар изгиб его бёдер был совершенно ясен, мягок, гипнотичен в своём плавном движении в туманную, завораживающую воду. Пары конденсировались в капли вдоль его крепкого позвоночника, стекая к ямочкам в нижней части спины, ниже… У Ло Бинхэ закружилась голова. Это наверняка лис-оборотень, и он уже безнадёжно увлечён. А как иначе? Он и раньше видел других мужчин обнажёнными, и даже в банях, и не думал об этом ничего дурного. Но перед этим одним человеком он был так беспомощен, будто какая-то незримая аура выманивала контроль из его тела и рассудок из его разума. Медленно шицзунь повернулся к нему, в поле зрения попал изгиб зарумянившейся щеки, а затем тёмные ресницы, лёгкая улыбка… Ло Бинхэ плюхнулся в воду. — Что… что на тебя нашло? — фыркнул шицзунь. Было время, когда Ло Бинхэ ожидал бы, что его вздёрнут и высекут за один лишь неправильный взгляд на учителя, но теперь, с лицом и волосами, мокрыми от горячих брызг, шицзунь был лишь слегка ошарашен. Ни гнева, ни даже раздражения. Пожалуй, в его глазах читалась скорее забота. — Этот ученик поскользнулся, — совершенно беспомощно солгал Ло Бинхэ. Он нырнул с головой под воду и спрятал тело как можно глубже под поверхностью, скомкав свои свободные одежды вокруг талии. Как оказалось, горячая вода была не так эффективна, как холодная. Когда ему наконец пришлось вынырнуть, он высунул из воды лишь глаза и нос. Шицзунь смотрел на него в полном недоумении. — Ах… Полагаю, мы сможем достать тебе другую одежду для сна. — Капли воды стекали по стройной шее, ручейками, столь похожими на ту тонкую красную верёвку, что опутывала его в логове Кожедела. Ло Бинхэ снова нырнул с головой. Он выпускал пузыри с яростью гейзера. Вскоре, задыхаясь, он вынырнул, подобно киту, откинув назад мокрые волосы. — Ах, — бесстрастно произнёс шицзунь. Почему он так близко?! Потирая переносицу, Шэнь Цинцю тяжело вздохнул, будто изнемогая от забот, и наклонился. — Ты головой не ударился, когда поскользнулся? И плечи все в синяках. — Он приподнял подбородок Ло Бинхэ снизу, скорее направляя, чем нажимая. Он продолжал говорить, но душа Ло Бинхэ уже покинула тело. Каким-то образом он оказался у края бассейна, а шицзунь суетился над ним, будто над птенцом, выпавшим из гнезда. Его ладонь легла на макушку Ло Бинхэ, и освежающий поток ци хлынул на его кожу головы, словно ведро прохладной воды. Он замер, как кролик в прицеле охотника, но не смог сдержать дрожь, которую этот поток энергии послал по всему телу. — Кажется, ты в порядке, — наконец сдался шицзунь. — Да, с этим учеником всё хорошо! Пожалуйста, шицзунь, не беспокойтесь обо мне. — Хм, ладно. Только выйди из воды, если начнёт кружиться голова. — Он рассеянно потрепал Ло Бинхэ по волосам, прежде чем устроиться в естественной нише источника. С закрытыми глазами и запрокинутой головой его резкие черты обрели безмятежность, граничащую с уязвимостью. Ло Бинхэ отвел взгляд. Ночь и вправду была прекрасной, звёзды подмигивали сквозь клубы пара. Свечи и фонари догорали, а они оба пребывали в тишине под аккомпанемент капель воды и ночных насекомых. С жарой у Ло Бинхэ никогда не было проблем, и первым из источника вышел как раз шицзунь. Спустя время он вернулся из маленького домика, уже облачённый в одежды главы пика. Небрежно сложив второй халат, он позвал: — Вот, готово. Можешь выходить, когда захочешь. Ло Бинхэ поблагодарил его, и Шэнь Цинцю удалился обратно внутрь. Такая простая доброта — и всё же в ней не может быть ничего простого. Если однажды Ло Бинхэ обнаружит, что этот сладкий аромат — всего лишь ещё одна маска для той гнилой плоти внизу, он не удивится. Если эти моменты беспечной доброты — всего лишь фарс… если этот человек снова отшвырнёт его, будет сечь и унижать, это будет почти менее опасно, чем если этот новый поток привязанности продолжит расти. Пока что он всё ещё в безопасности. Если его отвергнут, он всё ещё сможет это вынести. Но если это продолжится… — Бинхэ, ты ещё не отмок? — Голос изнутри вырвал его из транса. — Сейчас выйду! — У Ло Бинхэ вовсе не кружилась голова, но подушечки его пальцев сморщились, как чернослив, а мышцы обмякли. Он постарался не слишком плескаться, выбираясь наружу. Халат из гостиницы был толще и тяжелее, чем он привык, слегка грубоват. Он был сшит на взрослого и висел на его худых конечностях, словно одеяло. Он слегка пах шицзунем. Ло Бинхэ замер на краю света, что дарили те милые жёлтые фонари. Дверь открылась, и шицзунь едва на него не налетел. — А, ты вышел. Не заставляй учителя волноваться, что ты упал в обморок, хорошо? — Он легко стукнул Ло Бинхэ по макушке своим веером, и от этого в животе Ло Бинхэ взорвался шипучий жар. — Этот ученик просит прощения, — пробормотал он. Почему? Всё, что сделал учитель, — слегка пожурил его, и всё же… И всё же он внезапно почувствовал себя так… Шицзунь покачал головой со вздохом. — Уже поздно. Проходи скорее внутрь. — Внутрь? — переспросил Ло Бинхэ. — Этот ученик не хочет вторгаться в личные покои шицзуня. — Ты уже несколько месяцев живёшь в моём доме. Неужели тебе так странно остаться со мной и здесь? Впервые за долгие годы Ло Бинхэ едва сдержал слёзы. Он вовсе не был в безопасности. Если шицзунь снова начнёт его ненавидеть, он и вправду не сможет этого вынести. Переступить этот порог было словно вернуться домой. Комната была простой, размером примерно с дом, что он когда-то делил с матерью. Но вместо утоптанной земляного пола и соломенной постели здесь был глянцевый деревянный пол и тёмная полированная мебель. Для сна был лишь один длинный диван, но по другую сторону ширмы на полу были разложены циновки и одеяла. Шицзунь сидел на диване, освещённый с двух сторон мягким мерцающим светом ламп. Он спокойно наблюдал за Ло Бинхэ, снова спрашивая о его прежних травмах, предлагая чай, удостоверяясь, что циновки и одеяла его устраивают. После того, как Ло Бинхэ выдавил достаточно уверений, доказывающих, что всё прекрасно, шицзунь просто пожелал ему «спокойной ночи» и раздвинул ширму между ними. Ло Бинхэ лёг поверх одеяла и уставился в потолок. Шицзунь не погасил фонари сразу. Послышался шорох переворачиваемых страниц. Шицзуня всегда очень забавляли сказки и небылицы, которые он находил, вероятно, не осознавая своих тихих смешков или стонов досады. Но Ло Бинхэ никогда в жизни не был так остро сознателен, как сейчас. Казалось невозможным, чтобы смех другого человека зажигал свет в его собственном сердце. Шицзунь был так близко, всего лишь по другую сторону той ширмы. Она была настолько тонкой, что свет от лампы для чтения очерчивал его силуэт так же чётко, как если бы он лежал прямо рядом с Ло Бинхэ. Он осторожно протянул палец, чтобы проследить по её краю, по щеке шицзуня, вспоминая ощущение тех изящных пальцев на своей челюсти. Рисовая бумага была едва уловимо шершавой. У шицзуня, при всём его мастерстве владения Сюя, были безупречные руки учёного. На холоде они были бы тёплыми. Его объятия могли бы окружить Ло Бинхэ, как самое надёжное одеяло, его сердце билось бы в унисон с бешеным стуком в груди Ло Бинхэ, его дыхание ласкало бы кожу, а пальцы гладили бы волосы, и… Он резко вдохнул и отдернул руку. Голова и сердце стучали в унисон, но не так яростно, как твёрдость между его ног. Он перевернулся на другой бок, отрывая взгляд от силуэта на ширме. Нет, он не будет смотреть на шицзуня, даже через ширму, не в таком своём состоянии. Как может Ло Бинхэ так его оскорблять, когда тот был с ним так добр? Почему… почему он такой зверь? И, подобно зверю, Ло Бинхэ был прикован к запаху своего хозяина. Шицзунь не мог носить этот халат больше часа, но всё же его аромат пропитал ткань, обволакивая Ло Бинхэ коконом этого чарующего, сводящего с ума благоухания. Он улавливал его отблеск, когда помогал шицзуню поправить верхнюю одежду по утрам, но никогда не смел подойти слишком близко. Но теперь ему не сбежать. Он был полностью охвачен этим тёплым, слегка пряным запахом, густым и дурманящим, как пар, что он вдыхал у источника. Из-за ширмы донёсся вздох. Лёгкий шелест бумаги, затем сдавленный смешок, воздушный, как дуновение ветра… Волна нежности наполнила лёгкие Ло Бинхэ в тот же миг, когда стыд перекрыл ему дыхание. Зажатый между двумя враждующими чувствами, он завис в бурлящей воде, едва способный дышать. Он взял себя в руки, сосредоточившись на температуре выдыхаемого воздуха у носа. Он всё ещё может это преодолеть. Он может быть дисциплинированным и сильным. Он не поддастся. Ло Бинхэ не знал, как долго пробыл в этой мучительной восприимчивости. Он вцепился пальцами в халат, одолженный шицзунем, тщетно пытаясь отвернуться от этого запаха. Сжимать ноги было слишком больно, поэтому ему пришлось оставить их разведёнными, уязвимыми, всё внутри него требовало сдаться, потянуться к тому острому облегчению, что он чувствовал, когда терся о простыни. — Бинхэ? — тихо позвал шицзунь. Ло Бинхэ не мог ответить. Спустя мгновение из-за ширмы донёсся ещё один тихий сдержанный смешок. Комната погрузилась во тьму, когда он погасил лампу. Шелест ткани, когда он укладывался спать, был так близок, что Ло Бинхэ чувствовал его на своей обнажённой спине. Ло Бинхэ в панике раздвинул полы халата. Холодный воздух хлынул на разгорячённую кожу, шокируя своим облегчением. Но без защиты ткани он видел себя полностью. Ох… оно стало таким красным, невероятно красным, поднимаясь к животу. Больно… ах, больно, пульсируя, как синяк в такт биению сердца. В тусклом свете на кончике выступила крошечная жемчужина жидкости. Что это? Он сломан? Осторожно он коснулся пальцем этой капли, сдерживая шипение от малейшего прикосновения к невыносимо чувствительной плоти. Холодный, спокойный мрак насмехался над огнём, который он не мог потушить внутри себя. Где-то из тумана всплывали слова Мэнмо: если ты даже не можешь признать свои желания в реальности, в конце концов они поглотят твой разум. Ло Бинхэ крепко зажмурился, и царство снов мгновенно нахлынуло на него. Так туманно, так жарко… вода плескалась у его груди, прилипая к коже, удушающе, как пар, согревавший его нос и горло изнутри. Шицзунь был перед ним. Ручьи золота оплетали его грудь, вода облизывала его бёдра, но она была настолько прозрачной, что Бинхэ видел всё. Одна рука протянулась, приглашая, и Ло Бинхэ взял её. Шицзунь притянул его к себе. Они сошлись грудью к груди. Звон капель дробил тесную тишину. Под водой их тела сливались друг с другом, и Ло Бинхэ понимал, что должен отстраниться. Его учитель наверняка чувствовал чужой позор, трущийся о него вот так. — Почему ты боишься, Бинхэ? — Слова были туманными, вились от его ушей к лёгким, в жилы. — Я не боюсь, — сказал он, опуская голову. Мягкий кончик пальца приподнял его подбородок одним лишь намёком. — Тогда что ты чувствуешь? — Волосы шицзуня были распущены, изящные, как ночь, усеянные золотыми искорками, словно звёздами. — Я не знаю, — признался он, и стыд окрасил его лицо. — Ничего. Давай разберёмся вместе? Ло Бинхэ кивнул. Шицзунь улыбнулся ему, эта улыбка была столь полной намерения, столь спокойной, что Ло Бинхэ перестал чувствовать себя таким глупым. Палец шицзуня всё ещё был у него под подбородком, не давая их взглядам разомкнуться. — Когда этот учитель смотрит на тебя вот так, что ты чувствуешь? Дрожащий комок сгустился у основания его позвоночника. Будто паук пробежал по спине, но почему-то это оставило в нём лишь жажду большего. Как он мог хотеть большего от чего-то подобного? — Я не знаю, — повторил он, опуская взгляд. — Не спеши. Сосредоточься на физических ощущениях, как при медитации. По одному за раз, назови мне, что ты чувствуешь. — Это… что-то вроде щекотки на макушке, что спускается по спине. И мне жарко, но не так, как в летний день на улице. Это внутри, и особенно… в животе. Он вздрогнул от лёгкого нажатия на живот. Большой палец шицзуня оказался у его пупка, наполовину скрытый водой. — Здесь? — Ниже. — Здесь? — Палец скользнул чуть глубже под поверхностью, нажав на несколько сантиметров ниже. Точка давления была словно искра, высекающая рой мотыльков. — Ниже, — прошептал Бинхэ, испытывая стыд, густой, как грязь. Один из больших пальцев шицзуня оставался у него под челюстью, пока другой опускался ещё чуть-чуть. Ло Бинхэ зажмурился, пытаясь заглушить те неистовые взмахи крыльев. — Что чувствует Бинхэ, когда этот учитель касается здесь? — Глаза шицзуня были тёмными и мягкими, сводящими с ума той лёгкостью, с которой он ласкал его между ног. Пузырьки собирались у их бёдер, тихо побулькивая. — Будто я вот-вот лопну, — почти всхлипнул он. — М-м-м? Какая часть Бинхэ лопнет? — Там… там что-то внутри, и оно всё пытается вырваться. Я знаю, что не могу ему позволить, но… — Почему ты не можешь позволить ему выйти? — спросил шицзунь. — Это неправильно! Я знаю, что это неправильно — простите, учитель, этот ученик слаб, и я не знаю, сколько ещё смогу это сдерживать! — Почему это неправильно? — Его рука скользнула от челюсти Ло Бинхэ, ладонь мягко обхватила его щёку. Смущённый, растерянный и в то же время чувствуя так безопасно и спокойно, Ло Бинхэ уцепился за эту ладонь. Капли, зацепившиеся за запястье шицзуня, скатились ему на губы. — Это неправильно! Это похотливо и грязно. Позволить такой вещи расти во мне, тем более из-за шицзуня… Я знаю, что это неуважение, я так виноват. — Чем же Бинхэ меня не уважает? Бинхэ повернул лицо к тому запястью, содрогающийся выдох разбросал воду с золотыми блёстками. — Этот… этот монстр во мне… Он хочет вас, шицзунь. — Чего он хочет от меня? — Я не знаю! Его голос сорвался, как в ту пору, когда у него случился первый резкий скачок роста. Чего он хочет? Правда в том, что Ло Бинхэ знает. Потому что этот маленький зверёк оскаливается не только когда шицзунь особенно обнажён или уязвим — нет, он рычит и бросается каждый раз, когда эта уязвимость открывается кому-либо кроме Ло Бинхэ. Чего он хочет — очевидно. Украсть шицзуня, чтобы тот не мог с такой нежностью смотреть на других учеников. Чтобы не мог смеяться с Лю Цингэ, когда тот даже не старается быть смешным. Удержать его одного в тёмной пещере, где никто не сможет его похитить. Взять эту плоть, поглотить его, пока от него не останется ничего, кроме доброго взгляда, который он дарит Бинхэ, мягкой улыбки, которую он дарит Бинхэ, лёгкого шлепка, который он дарит Бинхэ, Бинхэ, Бинхэ. — Ты должен знать, — говорит шицзунь. — Он — часть тебя. Не отворачивайся. Ло Бинхэ рванулся вперёд, руки сдавили рёбра шицзуня. Его обнажённые зубы замерли над той длинной белой шеей, так близко, что влага его дыхания смешалась с чистыми струйками воды. Источник забурлил, поднимаясь ему до середины груди, обжигая до красноты. Его челюсть ныла от потребности вгрызться. Прохладные пальцы на его позвоночнике дали ему сил оторвать зубы. Шицзунь держал его, их груди слились, словно пар. Запинаясь, Ло Бинхэ заставил свои объятия стать нежнее. Шицзунь гладил его по спине. Против нарастающего, бурлящего прилива это была последняя нить, за которую он мог ухватиться. — Какое существо не стало бы жестоким, если бы его морили голодом, игнорировали и избивали? Бинхэ сказал, что не боится, но зачем же тогда ненавидеть естественную часть себя и обращаться с ней как с чудовищем? — Он причинит вам боль, — прошептал Бинхэ, полувсхлипнув. Шицзунь мягко отклонил его голову назад, взяв за волосы. Их носы соприкоснулись. — Желать — не значит причинять вред. — Я… — Ло Бинхэ сглотнул слёзы. — Желание — не зло. Бинхэ, то, что ты называешь чудовищем, не обязано им быть. Прости себя. Обращайся с собой по-доброму. Выпусти его. Зрение Ло Бинхэ затуманилось от жара и пара, но лицо шицзуня было так ясно. На нём не было и тени страха. Вода кипела вокруг щёк Бинхэ, заливаясь ему в рот, обжигающе-тёплая, онемевшая, и то, что должно было быть болью, превратилось в яму из мягких, трепещущих крыльев. Шицзунь нежно посмотрел на него и повторил: — Выпусти его. И он это сделал. Вода с ревом накрыла их с головой, поглотив стремительным потоком, вырывая дыхание из его груди. Вот только… дышать ему не нужно было. Всё замерло. Его удерживали, не давая утонуть, ласковые воды, обвивая каждое его движение, словно мягкие, изношенные сном простыни. Золотистый свет струился с поверхности где-то далеко наверху, отбрасывая на кожу шицзуня мерцающие узоры. Шицзунь… он слышал его не ушами, а так, будто этот голос был гулом его собственной крови. Всё в порядке. Не нужно бояться. Мягкие губы сомкнулись над его губами. Пальцы, вплетённые в его волосы, направляли его навстречу. Два тела слились воедино, живот к животу, ноги переплелись, долгая, томная дрожь застряла между кожей и костями. Зубы нашли плоть, ногти — жилы. В нижней части его спины любящее прикосновение разлило тот огонь по бёдрам, скрючив пальцы ног, лёгкая искра, ярче ци в его меридианах, вздох и содрогание, объятые теплом и безопасностью, глубокая пульсация, что лишь нарастала по мере того, как два сердца сжимались вместе. Она поднималась и поднималась, насыщая от подошв ног до кончиков пальцев, до коленей, до бёдер. Он не мог удержать её… Он не хотел. С этим ослепительным светом, пропитавшим его грудь, он наполнился до краёв. Это была ласка, пробежавшая по жилам на его шее, расслабившая челюсть, наполнившая язык и губы искрящимся удовольствием. Он отдавал своё дыхание, своё зрение, всё — ощущению шицзуня рядом с ним, напротив него, внутри него. Чтобы никогда не разлучиться. Вот что значит любовь, Бинхэ, — запечатлел в нём шицзунь. Это было прекрасно. Несомненно, несомненно, что-то подобное никогда не может быть злом. Он позволил себе выплеснуться через край.***
Его дыхание стало глубоким и медленным. Окружённый тёплой водой со всех сторон, он дрейфовал так мирно, что не хотел шевелиться уже никогда. И всё же настал момент, когда его тело вновь ощутило тяжесть. Даже открыв глаза в тёмной комнате, он чувствовал такое умиротворение, что, должно быть, всё ещё видел сон. Он не знал, что в реальном мире вообще может быть такое совершенное удовлетворение. Разбросанные одежды и одеяла обнажили всё его тело, скромность едва прикрывал свободно завязанный пояс. Он был так покрыт потом, будто и вправду только что вынырнул из воды. Была и другая, липкая влага — на животе. Шицзунь всё ещё тихо спал за ширмой. На дрожащих, как у оленёнка, ногах Бинхэ добрался до источника, где вода приняла уставшие конечности. Он откинул голову назад, позволив кончикам пальцев скользнуть по той смягчённой части себя под поверхностью. Боль ушла, сменившись тяжёлым удовлетворением. Ло Бинхэ тщательно отмылся, надел теперь уже сухие ученические одежды и пробежался сквозь свежие утренние туманы, чтобы принести шицзуню пару паровых булочек к пробуждению. Остальные ученики вяло приводили себя в порядок, когда он проходил мимо. Некоторые смотрели на него с оттенком вины, но Бинхэ смог улыбнуться им в ответ светло и радостно. Шицзунь не шевельнулся, когда Ло Бинхэ закрыл дверь их отдельного домика. Его поза во сне была просто ужасной: одежды разметаны, волосы растрёпаны, и Ло Бинхэ не смог сдержать тихого смешка. Осторожно он открыл ставни и позволил робкому утреннему солнцу укутать лицо его учителя. Брови шицзуня нахмурились, и бледное запястье поднялось, чтобы заслонить закрытые глаза. Видны были только губы, и Ло Бинхэ не мог не задаться вопросом: такие ли они мягкие, как во сне? Его шицзунь… и вправду самый прекрасный человек в мире. Тот когтистый жар в животе никуда не делся — нет, он удвоил свою настойчивость, направляя его взгляд к язычку, что мелькнул, чтобы смочить губы, к ключице, проглядывающей в расстёгнутом вороте халата, заставляя прислушиваться к крошечным прерывистым вздохам, когда учитель пробуждался. Но уже не рычащая, не дикая тварь, маленький зверёк мурлыкал и устраивался внутри него. Когда затуманенные сном глаза шицзуня нашли его, он взъерошился, посылая тепло и свет в его грудь. — М-м-м… уже утро, Бинхэ? — Шицзунь приподнялся на локте. — Ты хорошо спал? — Да, шицзунь, — ответил Ло Бинхэ, чувствуя себя столь пресыщенным и столь ненасытным одновременно. Я люблю вас, шицзунь. Я люблю вас так, так сильно.
