Ведьмачий кодекс и вишня

Зима в Каэр Морхене была сукой — холодной, завывающей ветрами в щелях старой кладки и пробирающей до костей даже тех, в чьих жилах текла мутировавшая кровь. Геральт спал, завернувшись в тяжелое меховое одеяло, и во сне ему виделось что-то приятное, пахнущее хвоей и теплом. До тех пор, пока в бок не ткнулось что-то острое. А потом еще раз. И еще. — Зараза… — прохрипел Геральт, зарываясь лицом в подушку. — Лютик, если это локоть, убери. Если это колено — выпрями. Если ты просто решил меня разбудить, то лучше бы у тебя была веская причина, например, нападение лешего. — Это не локоть, — раздался тихий, обиженный голос. — Это я пытаюсь привлечь твоё внимание, не создавая лишнего шума. Геральт тяжело вздохнул, перевернулся на спину и открыл глаза. Потолок тонул в густой тени. — Ты его привлек. Что случилось? Опять изжога? — Нет. Хуже. Ведьмак напрягся, рука невольно потянулась к краю кровати. — Живот? Позвать Весемира? — Не смей будить Весемира, он меня прибъёт, — прошептал Лютик, и в его голосе послышались подозрительные дрожащие нотки. — Геральт… мне нужны вишни. Наступила тишина. Геральт медленно моргнул, переваривая услышанное. — Вишни. — Да. — Лютик, мать твою, сейчас середина зимы, — Геральт сел, и кровать под его весом скрипнула. — Мы в горах. Здесь из еды только вяленое мясо, соленая капуста и черствое дерьмо, которое Ламберт называет хлебом. Откуда я возьму тебе вишни? Из-под снега выкопаю? — Я знаю! — Лютик вдруг всхлипнул, и этот звук ударил Геральта под дых больнее, чем копыто Плотвы. — Я знаю, что я несу чушь! Но я просто… я не могу об этом не думать. Я чувствую этот вкус, этот сок… А он… — Лютик прижал ладони к животу. — Он просто избивает меня изнутри, потому что его отец не может добыть несчастную горсть ягод! Слезы покатились по щекам барда, блестя в тусклом свете камина. Он выглядел таким непривычно хрупким в этой огромной ведьмачьей постели, что Геральт почувствовал себя последним чудовищем на Континенте. — Черт бы тебя побрал с твоими песнями и твоим аппетитом, — проворчал Геральт, но голос его уже лишился всякой стали.  Он потянулся к Лютику ладонями обхватил его лицо и мягко вытер слезы большими пальцами. — Ну чего ты… Перестань. Не плачь, зараза ты такая, всё лицо уже мокрое. — Я не могу остановиться, — икнул Лютик. — Это гормоны. Я читал об этом… это не я, это природа. — Природа когда-нибудь меня доведет, — Геральт со вздохом прижался своим лбом к его. — Ладно. У Весемира в погребе была банка. Он клялся, что приберег её для настойки, и если он меня поймает, он заставит меня чистить конюшни до конца столетия. Лютик шмыгнул носом, в глазах мелькнула надежда. — Ты… ты правда пойдешь? — Куда я денусь, — буркнул Геральт, неохотно вылезая из-под теплого одеяла. — Если ты не съешь эти чертовы вишни, ты проплачешь до рассвета, а я этого не вынесу. Он быстро натянул штаны, ворча под нос что-то про «ведьмачьи кодексы, в которых ни слова не сказано о ночных кражах варенья». Перед тем как выйти, он обернулся и увидел, как Лютик смотрит на него с такой нежностью, что в груди стало тесно. — Жди здесь. И не вздумай родить, пока меня нет. Геральту потребовалось минут пятнадцать, чтобы проскользнуть мимо чутко спящего Весемира и вскрыть замок в дальний отсек погреба. Вернулся он замерзший, с ледяными ногами, но с заветной банкой под мышкой. — На, — он поставил банку на кровать и забрался под одеяло, пытаясь согреться. — Ешь, пока я не передумал и не отдал её Ламберту. Лютик вцепился в банку как в сокровище. Он ел вишни одну за другой, пачкая пальцы красным сиропом, а Геральт сидел рядом, привалившись спиной к изголовью, и ворчал — просто для порядка. — Больше никаких ягод до весны. Слышишь? Завтра захочешь ананасов — и я лично отвезу тебя в Элландер к Нэннеке, пусть она с тобой мучается. Лютик тихо рассмеялся, поднес липкую от сиропа вишню к губам Геральта и буквально заставил его её съесть.  — Не ворчи. Геральт проглотил ягоду, чувствуя приторную сладость, и его лицо наконец разгладилось. Он положил руку на живот Лютика, чувствуя, как там, внутри, всё наконец успокоилось. Малыш, получив свою порцию сахара, перестал пинаться. — Угомонился? — тихо спросил он. — Уснул, — выдохнул Лютик, отставляя банку и прижимаясь к теплому боку ведьмака. — Спасибо, Геральт. Ты… ты правда самый лучший. — Я придурок, — поправил его Геральт, обнимая барда и укрывая их обоих одеялом. — Самый настоящий придурок, раз бегаю за вишнями по ночам.  Он поцеловал Лютика в макушку, вдыхая родной запах.  — Спи уже, чудо ты гороховое. Пока персиков не захотел. Лютик только сонно улыбнулся, уткнувшись носом в его плечо. Ночь в Каэр Морхене была тихой, холодной и совершенно идеальной.