Любовью мои глаза обвяжи

Моя мать рассказывала о воинах из Огненных земель. О мужчинах с волосами чёрными, как вороньи крылья, и длинными - знаком того, что они не знали поражений.  Доспехи их уже давно окрасились кровью врагов, пролитой ими на поле брани; двигались же они в сражении, как тёмные тени — неуловимые для простого глаза. Но чем сильнее они становились, тем незавиднее оказывалась их судьба. Мне было пятнадцать лет, когда я впервые встретила его — однажды весной, в третий день четвёртого месяца, когда детство во мне окончательно осталось позади. ❂ ❂ ❂ Поместье клана Учиха, которое всегда оставалось тихим и спокойным, этим утром наполнилось торопливыми шагами жильцов, перебегавших из одной комнаты в другую, и взволнованными разговорами. Слухи были настолько тревожными, что их вполголоса обсуждали даже кухарки в столовой у кипящего котла: самый младший господин семьи получил ранение — он пропустил удар врага. А это значило лишь одно: его глаза начали его подводить. Он сидел в своих покоях, массируя виски. Татами и вся его простыня была испачканы пролитым чаем и рассыпанной едой. В бумажной перегородке зияла рваная дыра — след от брошенной посуды в служанку, которая в страхе убежала прочь.  Из внутреннего двора донеслись тяжёлые шаги — под весом идущего к нему скрипел деревянный пол. По перегородкам скользнула тень, быстро прошла и замерла у распахнутых дверей. — Я же сказал, мне не нужна помощь! — раздражённо прорычал парень, обращаясь к очередному гостю, который, очевидно, пришёл его пожалеть. Он поднял на него взгляд и через пару секунд понял, что не стоило повышать голос. Юноша встал со своего места для сна, пересел вперёд на татами, опустил голову и закусил губу.... — Отец, извините. — В этот раз ты узнал меня с двенадцати сяку*, — вздохнул вошедший мужчина и сел напротив него. — Саске, ты больше не можешь так изнурять себя. Юноша медленно выпрямился и поднял на отца взгляд. — Но как же… — Я не могу потерять ещё одного сына так рано. — оборвал его Изуна. Младший брат главы клана Учиха от своей единственной жены имел пятерых сыновей. Каждый из них взял в руки катану в возрасте восьми лет, и почти никто не дожил до той поры, когда мужчина может делить ложе с женщиной и держать на руках собственного ребёнка. Потому Изуна особенно дорожил своим единственным оставшимся сыном. Но по воле судеб именно он оказался среди самых свирепых членов клана — и свирепость эта рождалась из мести, давно овладевшей его разумом. Саске сжал руки, лежащие на коленях, так сильно, что побелели костяшки, и пальцы судорожно вцепились в края кимоно, смяв ткань. — А как же мои братья? — голос сорвался, но он тут же заставил себя говорить ровно. — Разве я могу оставить всё как есть? — Нас нанимают даймё, — ответ его отца всегда был один и тот же. — Твои братья погибли, выполняя поручения. Саске резко поднял голову. — Это давно вышло за рамки простых поручений. Вам не понять. — В его взгляде мелькнула злость. — Ваш-то брат всё ещё жив. Изуна ударил кулаком по татами, обрывая наглость сына, пока она не зашла слишком далеко. — Довольно! — голос дрогнул. — Если ты потерял братьев, то я потерял сыновей. В комнате повисла тяжёлая тишина. Оба мужчины смотрели в пол, чуть прикрыв глаза. Каждый сдерживал злость, стараясь не ранить другого. Первым вновь заговорил Изуна — после тяжёлого вздоха: — Мы с матерью решили подобрать тебе невесту. Саске резко распахнул глаза. Будто прокрутил что-то в голове — и поднял на отца взгляд, вспыхнувший шаринганом. — У меня нет времени на любовные игры, — процедил Саске, сжимая пальцы до боли. — Смеешь дерзить отцу, щенок? — глаза Изуны тоже налились красным, томоэ в них медленно закрутились. Казалось, во дворе стало неимоверно тихо — будто даже птицы на ветках замолчали и разлетелись прочь. Голоса жильцов, ещё недавно доносившиеся из дальних комнат, оборвались. Слышался лишь глухой стук бамбукового колодца, время от времени ударявшегося о камень. Они долго сверлили друг друга взглядами, пока Саске не опустил взгляд первым. Всё-таки перед ним сидел отец. Воспитание и сыновье послушание взяли верх над желанием дерзить и отстаивать своё. — На следующей неделе придёт сваха, и мы начнём смотр девушек. Я не приму никаких отказов с твоей стороны, — Изуна перевёл взгляд на грязный татами, остатки чайных листьев, зелёного лука и водорослей, смешавшихся на полу. — Перестань пугать служанок и позови кого-нибудь, чтобы здесь прибрались. Ты уже не ребёнок, чтобы не уметь владеть своей злостью. Он медленно поднялся и вышел, оставив Саске сидеть, будто вкопанного в пол. Юноша не пошевелился сразу. Алый в глазах погас, сменившись глухой пустотой. В ушах всё ещё отдавался стук бамбукового колодца — размеренный, неумолимый, словно отсчитывающий время до того, чего он не хотел и от чего уже не мог уйти. Его зрение поплыло, в глазах защипало — и слёзы сорвались, тяжёлыми каплями упали на израненные руки и ткань кимоно, оставляя тёмные, круглые пятна. Он закусил губу, словно пытаясь остановить их, но тщетно: на его одежду одна за другой падали новые капли. Как же несправедливо. Как же больно. Как же стыдно. А ведь он мог вонзить клинок в ещё одного Сенджу — почувствовать, как под металлом рвётся плоть, увидеть, как из их поганых ртов хлещет кровь, и поймать момент, когда жизнь медленно уходит из их глаз. Он поднял взгляд на сад, видневшийся за распахнутой перегородкой, и вытер слёзы. Но глаза всё ещё были затуманены. Чётко он различал лишь убранство собственной комнаты; за порогом же мир распадался на сгустки коричневых, зелёных и бледно-красных красок. Если бы судьба была хоть немного милосерднее к его роду, он сам утопил бы врагов в их крови. Но теперь ему предлагали положиться на помощь какой-то женщины. Это казалось унижением — особенно для клана, который за стенами поместья называли величайшими мужами этой страны.  В саду играли солнечные блики, пробиваясь сквозь квадратные сёдзи и кроны деревьев, уже тронутые цветением. Свет дробился, распадался, но до него доходил лишь фрагментами — остальное тонуло в глухом шуме мыслей о собственной, жалкой жизни. Он уже собирался отвести взгляд, когда заметил несоответствие. Под деревом сакуры одна из нижних ветвей оставалась неподвижной — и туда не падал солнечный свет. Тело среагировало раньше мысли. Рука метнулась под подушку — и в следующую секунду кунай сорвался с пальцев, рассёк воздух, нацеленный в неподвижность. То, что он принял за ветви, дёрнулось и исчезло из линии удара. Кунай пролетел дальше и с глухим ударом ушёл в древесину двери в другом конце коридора. — Кто там? Не прячься, — Саске заговорил низким, угрожающим голосом, приподняв ногу, чтобы встать и в любой миг рвануть на незнакомца. — Почему вы плакали? — бледно-красная тень снова шевельнулась и наконец заговорила звонким, удивительно мягким голосом. Девушка? Саске опешил и тут же опустил ногу, неловко прикрывая пах — слишком поздно вспомнив, как именно он сидел. Челюсть напряглась. — Служанка? — он нахмурился. — Приходи позже. Я не в духе. Тень не ответила сразу. Она сделала несколько шагов вперёд — Саске понял это по исчезающим солнечным бликам за её силуэтом и по тихому шороху ветвей сакуры. — Я тоже иногда плачу, — вновь заговорила девушка. — Но стараюсь быть сильной. Иначе не выжить. Для служанки она позволяла себе слишком многое. Говорила без разрешения, да ещё и учила. И, что хуже всего, держала в руках ветви сакуры, которые его мать любила больше любого другого дерева в саду. — Поставь ветки на место, — голос Саске стал ещё жёстче. — Никто не смеет трогать этот сад без дозвола госпож этого дома. — Я ничего не трогала, — удивлённо ответила девушка. — Вы можете подойти и убедиться. — Издеваешься? — А вы всегда так знакомитесь? — в её голосе мелькнула улыбка. — Кидаете в людей кунай и зря обвиняете их. Саске нахмурился, не понимая, действительно ли услышал смешок. Он наконец поднялся и подошёл к перегородке, опершись на неё. Тень девушки, напротив, отступила на пару шагов назад.  Разглядеть её лицо он так и не смог. Единственное, что бросалось в глаза, — кимоно: тёмное, почти сливающееся с цветом ствола сакуры и древесиной пола вокруг. Эта девушка вызывала у него странное чувство — смесь интереса и непонимания. — Назовись, — сказал Саске приказным, но всё ещё сдержанно-мягким тоном. Всё-таки он разговаривал с девушкой. — Зачем? — спокойно ответила она. — Я передам твоё имя охране. Тебя накажут за испорченное дерево и за дерзость в разговоре с господином этого дома. Тень долго молчала. Затем заговорила снова: — Мы ещё увидимся, младший господин. И в том месте, где она стояла, вновь заиграли солнечные блики — словно там никогда никого и не было. Саске резко метнул в ту сторону кунай, нацелившись чуть вбок, рассчитывая лишь зацепить рукав её кимоно. Но было уже поздно. Металл с громким стуком вонзился в дерево рядом с первым кунаем. Он осторожно обошёл сад по внутреннему коридору, прокручивая в голове, кем могла быть эта воровка, осмелившаяся сорвать ветку с любимого дерева его матери. Нужно было как можно скорее сообщить охране и выяснить, как она вообще проникла во внутренний двор. То, что он всё это время не слышал ни единого звука шагов по полу — а тот отзывался на любой вес, — означало лишь одно: она стояла здесь давно, задолго до того, как он вернулся в свои покои. И так же бесшумно исчезла. Опасно. Он подошёл к двери и по очереди вытащил оба куная. В тот же миг что-то едва ощутимо коснулось его пальцев — щекочуще, почти невесомо. Саске нахмурился и вновь взглянул на металл. На лезвии остались тонкие, бледно-красные пряди — точно такого же оттенка, как цветущие ветви сакуры. …Так это были её волосы?