Ох, Винсент, Bienvenue en enfer!

Дверь в личные апартаменты Винсента с шипением отьехала в сторону, пропуская порыв дешевого парфюма и розового шелка. Валентино влетел внутрь, как обычно - без стука, с претензиями. – Вокси-пупсик, ты должен срочно... – Он замер, увидев картину. Винсент стоял посреди комнаты, спиной к двери, глядя в огромное панорамное окно. И он... смеялся. Не своим обычным резким, статическим хохотом, а тихим, сдавленным, почти человеческим смехом. Он держал в руках, что-то темное и мягкое, перебирая ткань пальцами. – Ты... что с тобой? – Валентино нахмурился, подходя ближе. – Ты в порядке? Это не новый вирус? – Винсент обернулся, на его экране не было обычной маски - холодной, язвительной. Там светилось, что-то непривычно открытое, почти сияющее. Он не стал скрывать улыбку. – Валентино, привет. – Привет-привет, – сутенер опасливо оглядел его. – Солнышко, ты похож на импа, который только, что выиграл в лотерею собственную душу обратно. И..что это у тебя? – Он тыкнул длинным ногтем в пуловер. Винсент посмотрел на ткань, и его улыбка стала еще шире, глупее. – Это... это его. – Его?.. – недопонимание длилось ровно две секунды, потом лицо Валентино исказилось. – Ох, блять. Нет. Только не это. Ты... ты был у него? У радио-демона? В гостях?? – Я зашел, с олениной и винилом. Он был в халате, – Винсент говорил быстро, сбивчиво, слова вырывались наружу, как из прорванной плотины. – И мы выпили, он уснул, прямо на мне. И храпел, Валентино, ты не поверишь, как он храпел! Как... как маленький олененок! Валентино слушал, и на его лице боролись самые противоречивые чувства. Ревность - острая, ядовитая. Ведь это его Вокси, его недоступный, холодный партнер, и вот он сияет из-за какого-то оленя. Раздражение - потому что это все так... непрофессионально. Сентиментально. И... Что-то еще. Что-то, заставившее его присвистнуть. – На тебе, значит, – протянул он, скрестив руки. – Ну, поздравляю с новым... трофеем. Пахучим трофеем. И что, он тебе теперь свой гардероб раздает? Может, и мне штаны свои старые подарит, для коллекции? Но злость не загорелась по настоящему. Потому что он видел Винсента, а таким он его никогда не видел, не сломленным, не яростным, не надменным. А... легким. По-дурацки, по-детски счастливым. И Винсент впервые за все время их "партнерства" не орал на него, не игнорировал, не строил из себя бога. Он делился. Доверял ему эту нелепую, уязвимую тайну. Валентино вздохнул, сдаваясь. Он подошел к мини-бару, налил два бокала чего-то розового и сладкого, сунул один Винсенту в руку. – Ладно, ладно, рассказывай дальше. Только без этих олененочьих звуков, а то меня вырвет. Он тебя, кстати, не пытался зажарить антенной или чего похуже? – Нет! – Винсент сделал глоток, не глядя. – Утром он приготовил завтрак, сам, идеальный омлет. И кофе... Ты бы попробовал, это искусство. – О боже, он еще и кулинар, – закатил глаза Валентино, но в его тоне уже не было злобы. Было скорее... потрясенное принятие. – И что, пуловер это плата за омлет? Или аванс за следующее свидание? – Он пригласил меня завтра, – выпалил Винсент, и его голос дрогнул от волнения. – На свою радиостанцию, посмотреть, как он работает. Тут Валентино действительно остолбенел. Его бокал замер на полпути ко рту. – На... станцию? Туда, куда даже пыль боится залететь? Вокс, детка, либо он тебя решил окончательно прикончить самым эффектным способом, либо... – он прищурился, – ...либо ты ему действительно понравился, по-настоящему. Что, честно говоря, страшнее. Он поставил бокал, подошел и неожиданно обнял Винсента за талию, похлопал по спине. Жест был неловким, но искренним. – Смотри, только чур, если он начнет из тебя сосиски делать в прямом эфире, ты мне сигнал дай. Я хоть толпу фанатов соберу, будем смотреть и болеть, с помпонами. Винсент засмеялся снова, и этот смех теперь был громче, свободнее. – Не будет он делать сосиски. – Ну, я надеюсь для тебя, что нет, – Валентино отступил, поправил свой пиджак. В его глазах все еще плавала легкая, невысказанная грусть, но поверх нее - странная, почти братская радость. – Ладно, радуйся своему вонючему пуловеру. Только смотри, завтра не опозорься перед своим... оленем. И, кстати, про финансирование моего шоу... – Все сделаю, Валентино, – Винсент махнул рукой, отмахиваясь, но без раздражения. – закрой дверь c той стороны, ладно? Валентино покачал головой, усмехаясь, и поплелся к выходу. На пороге он обернулся, глядя на Винсента, который снова уставился в окно, прижимая к груди черный пуловер. – Эй, Вокси? – М? – Рад за тебя, идиот. Серьезно. И он вышел, оставив Винсента одного с его огромным, тихим, наконец-то по-настоящему счастливым безумием. Следующий день тянулся невыносимо. Несмотря на железную дисциплину, мысли Винсента постоянно ускользали от сводок и графиков, цепляясь за одно: Радиостанция. Эта мысль будоражила сильнее любого адреналина, но и парализовала - он боялся сделать лишнее движение, сказать лишнее слово, чтобы не спугнуть хрупкую удачу. К полудню напряжение достигло пика. Ему нужно было выплеснуть энергию чем-то примитивным. Таким, чтобы начисто стереть дрожь в руках и навязчивый голос в голове, твердивший: "А что, если он передумает?" Он отключил все оповещения и направился в студию, контролируемую Валентино. Его появление вызвало легкий переполох. Суккубы и импы замерли, не зная, чего ждать от хмурого теле-демона посреди их вульгарного рая. Валентино, восседавший на бархатном диване, поправляя перо на своей шляпе, поднял бровь. – Ну, кто к нам пожаловал! Что случилось, солнышко? Решил провести внеплановую проверку на профпригодность? – Мне нужно отвлечься, – отрезал Винсент, его голос звучал напряженно, без обычной язвительности. Валентино усмехнулся, понимающе. Он снял с барной стойки длинный, изящный мундштук. – Для особых случаев, дорогой. Мое фирменное. – Он поднес мундштук к губам, затянулся. Из его уст вырвался клуб обычного, серого дыма. Но, проходя через мундштук, смешиваясь с его слюной и естественными, усиленными магией феромонами, дым на выходе преобразился. Он стал густым, обволакивающим, цвета ядовито-розовой глазури. И пах не табаком, а чем-то пьяняще-сладким, с горьковатым, пикантным подтоном - самой сущностью искусственного соблазна. Валентино выдохнул струю прямо в лицо ближайшей суккубе. Та закашлялась, ее глаза затуманились, а по телу пробежала приятная дрожь. Она засмеялась, звук стал томным, вязким. – Видишь? – Валентино протянул мундштук Винсенту. – Не просто дым, а настроение. Винсент взял мундштук. Пальцы обхватили его с неожиданной нежностью. Он затянулся, дым устремился внутрь, проходя через фильтры. Поднял голову, потом резко выдохнул, но не просто выдохнул, он модулировал выдох, превратив его в направленный, широкий веер, тот самый, густой розовый туман. Он накрыл группу суккуб, игравших в кости в углу, эффект был мгновенным и гипнотическим. Они замерли, потом начали медленно раскачиваться, их смех стал синхронным, томным. Одна потянулась к другой, движения стали плавными, лишенными привычной, наигранной жадности. Они опьянели не от вещества, а от концентрированной,визуализированной ауры похоти и лени. Дым сделал их идеальными, послушными куклами в его розовом театре. Валентино наблюдал, и его глаза блеснули от профессионального восхищения. – Браво, Вокси! Ты не куришь, ты - дирижируешь. Жаль, тебя не было на съемках моего последнего шедевра:( Винсент отдал мундштук обратно. Внутренняя дрожь утихла, сменившись холодной, ясной сосредоточенностью. Он смотрел на опьяненных суккуб, на розовую дымку, медленно тающую под потолком. Это был контроль, красивый, извращенный.. завтра его ждал другой контроль - не над низменными инстинктами, а над самим фундаментом страха. – Этого хватит, – сказал Винсент, поворачиваясь к выходу. Его голос снова обрел привычную твердость. – Уже? – Валентино поднял бровь, томно затягиваясь своим мундштуком и выпуская новую порцию розового дыма. – Солнышко, да ты даже не разогрелся. Это ж как пойти в ресторан и уйти после аперитива. Непорядок. – Мне нужно быть в форме, – буркнул Винсент, но его взгляд все еще блуждал по залу, где розовый туман медленно оседал на бархатную обивку и обнаженную кожу. – В форме? Для чего? Чтобы сидеть и пялиться на его радио-старушечьи аппараты? – Валентино фыркнул. – Ал, милый, он оценит твою сосредоточенность, но он еще больше оценит, если ты придешь... расслабленным. Не зажатым, как робот на батарейках. Он же чувствует фальшь за версту. Он подошел ближе, обвивая длинными руками плечи Винсента. Запах его духов, сладких и густых, смешался с дымом. – Послушай старого, испорченного друга. Один вечер. Никаких обязательств. Просто... позволь им тебя развлечь. Ты живешь в голове, Вокси, иногда нужно напомнить телу, что оно у тебя есть. – Он провел ногтем по ткани его рубашки на груди. – Особенно перед таким важным... "свиданием". Слово "свидание" прозвучало с преувеличенным намеком, но в нем была доля правды. Напряжение в Винсенте и вправду было похоже на предсвадебные нервы. И мысль о том, чтобы прийти к Аластору завтра не с трясущимися руками, а спокойным и уверенным... в этом был смысл. – Ладно, – сдался Винсент, чувствуя, как последние барьеры рушатся. – Но без твоих экспериментов, без всей этой... розовой мишуры с феромонами. – О, да я и не подумаю! – воскликнул Валентино, но глаза его хитро блеснули, он щелкнул пальцами, из полумрака появились двое суккубов. Не те, что только, что надышались дымом, а другие. Высокая, статная демонесса с кожей цвета темного шоколада и рогами, обвитыми золотой проволокой. Ее партнер - стройный демон с андрогинными чертами и длинными черными волосами. Они двигались с тихой, уверенной грацией, без назойливой жадности. – Мистер Вокс, – голос демонессы был низким, бархатным. – Мы слышали, вам нужно... отвлечься. Винсент позволил себе "отвлечься". Его отвели в отдельный, звукоизолированный зал, больше похожий на будуар, чем на бордель, здесь пахло сандалом и прохладой. Музыка была приглушенной, сложной - не попса для масс, а, что-то эмбиентное. Все было очень... профессионально. Руки, касавшиеся его, знали свое дело. Они снимали с него напряжение в мышцах плеч и спины, не требуя ничего в ответ, не пытаясь вскрыть его психологические защиты. Это был не секс отчаяния или агрессии, как раньше. Это была услуга. Высококлассная и тактичная. В какой-то момент он закрыл глаза, откинув голову на спинку дивана, и просто... почувствовал. Тепло чужих ладоней на своей коже. Легкость, наступающую, когда разум наконец отпускает хватку. Он не думал об Аласторе. Он не думал об империи. Он просто существовал здесь и сейчас. Позже, уже одетый и ощущая приятную, тягучую усталость в мышцах, Винсент вышел из звукоизолированного зала, не став возвращаться в общую залу к Валентино. Вместо этого он свернул в лифт, ведущий прямо в его личные апартаменты в верхней части той же башни. Лифт был панорамным, и по мере подъема перед ним проплывали ярусы башни VoxTek: мерцающие этажи серверных, темные студии с замершими камерами, сияющие неоном офисы. Его империя. Завтра он пойдет смотреть на чужую. Лифт бесшумно остановился. Дверь открылась прямо в прихожую его пентхауса. Тишина здесь была иной — не глухой, как в борделе, и не угрожающей, как в кабинете. Она была нейтральной, ожидающей. Он скинул пиджак, расстегнул несколько верхних пуговиц рубашки и подошел к огромному окну. Город лежал внизу, пронизанный его же сетями и сигналами. Напряжение никуда не делось, но оно изменило консистенцию. Оно больше не сводило челюсть и не заставляло пальцы непроизвольно сжиматься. Оно сконцентрировалось где-то в глубине грудной клетки - твердое, компактное ядро предвкушения. Не страха, а собранности. Как перед выходом на сцену, когда все репетиции позади и осталось только сыграть. Он принял душ, смывая с кожи последние следы чужих прикосновений и запах сандала. Оделся в простые, мягкие хлопковые брюки и футболку. Перед сном он подошел к шкафу, где аккуратно висел тот самый черный кашемировый пуловер. Он не стал его надевать. Просто провел ладонью по невероятно мягкой ткани, еще раз вдохнул знакомый запах - старые книги, кофе. Напоминание о том, что завтрашняя встреча - не битва и не экзамен, это продолжение. Он лег в постель, погасил свет. Мысли текли плавно, без паники. Винсент думал не о том, как произвести впечатление, он думал о том, что увидит. Это был профессиональный интерес коллеги, смешанный с личным любопытством к тому, как работает ум, который он так долго боготворил. Винсент закрыл глаза и погрузился в глубокий, безмятежный сон, впервые за долгое время.