Ох, Винсент, Bienvenue en enfer!

Теперь Винсент стоял один в пустом баре. На диване все еще сохранялось легкое давление, где только что сидел Аластор, и витал тонкий шлейф его аромата - дорогой табак, крепкий кофе, запах влажной древесины и старой книги. Винсент машинально поднял руку, коснувшись того места на экране, где осталось эфемерное ощущение теплых пальцев. В голове гудело. Не от боли, хотя ее было в избытке. Скорее, от оглушительной тишины, наступившей после бури. "Сделка". Слово было холодным, деловым, как контракт. Но в условиях, которые выдвинул Аластор, сквозило нечто большее, чем просто прагматизм. Это была... милость. Суровая, безжалостная в своей честности, но милость. Вин медленно поднялся. Ноги подчинялись с трудом, словно они забыли, как просто нести тело из точки А в точку Б. Вышел на улицу, и багровый ночной воздух ада ударил в лицо. Обратный путь он проделал так же пешком, но на этот раз не замечая города вокруг. Он был погружен внутрь себя, в хаос мыслей. Стыд от истерики горел в нем ярче адского пламени. Он выставил себя полным идиотом, расплакался, как ребенок... И все же... Аластор не стер его. Не высмеял. Он... коснулся. И дал еще один шанс. Вернувшись в свою башню, Винсент прошел мимо мигающих панелей с отчетами, мимо тихо пищавшего коммуникатора, где, несомненно, копились сообщения от Валентино и других. Направился в спальню, не стал снимать одежду, просто рухнул на кровать экраном вниз, уткнувшись в шелковую наволочку. Запах его духов, холодный и металлический, теперь казался ему фальшивым, чужим. Он пролежал так, не двигаясь, пока не наступило утро. С первыми лучами он заставил себя подняться. Ритуал был знакомым: снять одежду, отправить в химчистку, принять душ. Но сегодня все делалось на автомате, без прежней сосредоточенности. Он вышел в кабинет. На огромном основном мониторе уже ждали сводки, графики, запросы. Винсент сел в кресло, откинулся на спинку и уставился на этот водопад данных. Раньше каждая цифра, каждый тренд были для него кирпичиками в стене, которую он строил, чтобы быть замеченным. Теперь... теперь это был просто бизнес. Работа. То, чем он должен заниматься для себя, согласно сделке. Он вздохнул, и потянулся к клавиатуре. Первым делом он отправил короткое, но емкое сообщение Валентино: "Деньги будут через час. Прекрати истерику. Следующий срыв - и твой канал уйдет в архив". Никаких угроз расправы, никаких язвительных комментариев. Просто факты. Деловые, холодные факты. Затем он погрузился в работу. Но работал он сегодня иначе. Без той лихорадочной, одержимой энергии, что гнала его раньше. Медленнее, вдумчивее. Он анализировал отчеты не с мыслью "как это поможет мне впечатлить Аластора?", а с вопросом "как это сделает VoxTek эффективнее?". Разница была тонкой, но фундаментальной. Целый день пролетел в таком ритме. Он провел совещание, утвердил бюджет, разрешил несколько технических споров. Он был Воксом – резким, точным, бескомпромиссным. Но внутри, где раньше бушевал ураган тоски и одержимости, теперь царила странная, зыбкая тишина. Вечером он снова оказался перед гардеробом. Его взгляд упал на плюшевую пижаму-акулу, аккуратно висевшую на вешалке после вчерашней чистки. Он улыбнулся - на экране возникла легкая, едва уловимая кривая улыбка. Лег спать он рано. И впервые за долгое время его сон не был полон тревожных образов Аластора или кошмаров о провале. Он просто спал. На следующее утро он проснулся с четким пониманием: у него есть неделя. Не неделя до следующей "аудиенции". Неделя, чтобы доказать Аластору, что он способен держать слово. Путь был страшным и незнакомым. Но впервые за всю свою смерть у него была не безумная цель, а конкретная, пусть и болезненная, задача. И этого, как ни странно, было достаточно, чтобы встать с кровати и сделать первый шаг в новый день - день, который принадлежал только ему. Середина недели выдалась невыносимо долгой. Принцип "жить для себя", принятый Винсентом, дал трещину к среде. Работа шла, проекты продвигались, но в тишине между деловыми решениями в голове назойливо звучал один вопрос: а что он сейчас делает? Винсент пытался заглушить его новыми схемами и отчетами, но образ Аластора, спокойного, оценивающего, с той едва уловимой улыбкой, оказался сильнее. Деловая сдержанность, которой он так гордился, начала казаться ему дурацкой игрой. Зачем ждать до четверга? Разве они не... друзья? Разве нельзя заглянуть к старому другу без приглашения? С... подарком? Идея созрела стремительно и была столь же безумной, сколь и соблазнительной. Он бросил все, сел в свой личный лифт и отправился прямиком к радио-башне Аластора. В руках он сжимал плетеную корзинку, которую заставил своего имп-ассистента найти в минуту. Внутри лежало: •Оленина слабой прожарки, упакованная в теплосберегающий контейнер (он сжег брови повару, требуя "идеально розовую, а не труп!"). •Бутылка невероятно старого, темного Бурбона. •И главный трофей: редкая, чуть поцарапанная виниловая пластинка с джазовыми записями малоизвестного новоорлеанского ансамбля 1928 года, которую он выменял у демона-коллекционера за пакет компромата на двух оверлордов. Винсент стоял перед массивной дверью логова Аластора, внезапно осознав весь идиотизм предприятия. Сердце колотилось. Он уже собрался было разворачиваться, когда дверь со скрипом приоткрылась. В проеме стоял Аластор. Но не тот, к которому привык Винсент. Не в безупречном костюме, а был в длинном, темно-бордовом бархатном халате, волосы были слегка растрепанны, на переносице красовались маленькие, круглые очки в тонкой оправе. В руке он сжимал книгу с закладкой. Они замерли, уставившись друг на друга. На лице Аластора мелькнула целая гамма эмоций: легкий шок, мгновенное раздражение, и... смущение. Да, самое настоящее, человеческое смущение. – Винсент, – произнес Ал, и его голос звучал приглушенно, без привычного эха. – Это... неожиданно. – Я... я не мог ждать, – выпалил Винсент, поднимая корзинку, как щит. – Нашел кое что, подумал... тебе понравится. Аластор взглянул на корзину, потом снова на Винсента. Его взгляд скользнул по гримасе на экране, выискивая подвох. Не найдя его (только глупую, виноватую надежду), он вздохнул, отступил от двери и жестом пригласил войти. – Входи. Только... прошу, не трогай пыль на полках. Она там лежит в строго определенном порядке. Винсент прошел на порог, интерьер был не таким как он себе представлял. – У тебя... дома уютно, – неуверенно заметил Винсент, ставя корзинку на низкий столик. – "Уют" - это синоним контролируемого хаоса, – снимая очки и пряча их в карман халата, проговорил Ал. Его манера вернулась, но была менее напыщенной, более... домашней. – Что ты принес? Винсент, как заправский официант, начал выкладывать сокровища. Аластор молча наблюдал, но когда была извлечена виниловая пластинка, его брови поползли вверх. Он взял ее в руки с почти благоговейной осторожностью. – …Где ты это откопал? Я считал, все копии сгорели во время того...инцидента. – У меня есть свои источники, – важно сказал Винсент, наливая два бокала бурбона. Алкоголь был нужен ему как воздух. Они сели. Сначала говорили о пластинке, о музыке. Аластор, к удивлению Винсента, оказался не просто ценителем, а ходячей энциклопедией. Потом перешли на оленину, которую Аластор, к его явному удовольствию, признал "приемлемой". Бурбон делал свое дело. Напряжение спадало. – Знаешь, – сказал Винсент, развалившись в кресле и слегка заплетающимся языком. – Когда ты не пытаешься выглядеть всемогущим пугалом, ты... симпатичный. Особенно в этих очках. Прямо... профессор жутких наук. Аластор фыркнул, отхлебывая из бокала. – "Симпатичный"? Оо, Винсент, алкоголь явно разрушает твои и без того сомнительные фильтры. Но... спасибо, полагаю. Ты сам в этом... агрегате, – он кивнул на экран, – иногда выглядишь менее устрашающе, чем мог бы. – Ага, ага, – Винсент махнул рукой. – Ты просто не видел меня в пижаме с акулой. Это вообще шедевр. Разговор становился все более бессвязным и теплым. Они говорили о ерунде. О том, как раздражает, когда у импа отваливается хвост в самый неподходящий момент. О вкусе адского кофе. Винсент, набравшись храбрости (и бурбона), позволил себе еще более явный намек: – Ну так что, профессор? Часто к тебе такие наглые посетители захаживают? Или я особенный? Аластор откинулся на спинку дивана, и его губы еще больше растянулись в медленную, задумчивую улыбку. В его глазах, обычно таких острых, появилось, что то ленивое, теплое. – Посетители? Ах, редко. Обычно они стучатся, плачут и умоляют. А потом тихо исчезают. А вот с корзинкой... с корзинкой и пьяными комплиментами... – он сделал глоток, прищурился, – такой один. Досадная уникальность. – Это было почти... флиртом. С его стороны. Винсент почувствовал прилив такого головокружительного счастья, что экран на миг засветился белым. Бутылка опустела. Пластинка давно закончилась, и в комнате царила тихая, спокойная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Оба они сильно опьянели. Обычно безупречная осанка Аластора смягчилась, движения стали плавными, вальяжными. В какой то момент, обсуждая достоинства разных сортов бумаги для печати проклятий, Винсент неудачно наклонился и со всего размаху грохнулся на диван рядом с Аластором. Тот не отодвинулся. Наоборот, рассмеялся – тихим, грудным, абсолютно настоящим смехом, без единой нотки статики. – Неуклюжий... – пробормотал Аластор, и его голос был густым, как мед. – Сам такой... – возразил Винсент, не пытаясь подняться. Они так и лежали рядом, плечом к плечу, глядя в потолок. Потом Аластор, словно делая, что то очень важное и рискованное, медленно, осторожно опустил голову. Не на подушку. А на плечо Винсента. Винсент замер, боясь пошевелиться. Он чувствовал через ткань рубашки, исходящее тепло от Аластора. И тогда Аластор издал звук. Совсем тихий, сонный, и совершенно невероятный. Нечто среднее между вздохом и... слабым, оленячьим мурлыканьем. Потом его дыхание стало глубоким и ровным. Он уснул. Уснул прямо на Винсенте. Винсент лежал неподвижно, боясь сдвинуться на миллиметр, чтобы не потревожить это хрупкое, невозможное чудо. На его экране, в полумраке комнаты, светилось выражение такого безмерного, такого чистого потрясения и восторга, что оно не поддавалось никакому описанию. Он смотрел на темный потолок, чувствуя тяжесть доверчиво склонившейся головы на своем плече, слушая тихие, странные, оленячьи звуки, которые издавал спящий радио-демон, и понимал, что ни одна победа, ни одна захваченная частота в мире не стоила и миллионной доли этого мгновения. Первые лучи адского рассвета, пробивавшиеся сквозь тяжелые шторы, разбудили Аластора. Он был жаворонком по своей неискоренимой, старой привычке. Голова отдавала легкой, знакомой пульсацией - цена вчерашнего бурбона. Он открыл глаза и на секунду замер, осознавая непривычную тяжесть на плече и тепло, исходящее от...от Винсента. Осторожно, он приподнял голову. Винсент спал, его костюм был безнадежно помят, галстук болтался где то сбоку. Картина была одновременно нелепой и... умиротворяющей. Аластор не стал его будить. Вместо этого он бесшумно поднялся, поправил сбившийся халат и на мгновение задумался, глядя на спящего. Воспоминания о вчерашнем вечере всплывали обрывками: винил, дурацкие шутки, собственная нехарактерная расслабленность... и этот финал. Он покачал головой, на губах играла не то чтобы улыбка, а скорее - задумчивая кривая. Смущения не было. Была легкая, странная теплота. Он отправился в свою ванную - святилище порядка. Его утро было ритуалом. Душ, укладка волос с помощью специального, слегка пахнущего статическим электричеством, бриолина. Он надел свежую, идеально выглаженную белую рубашку, черные брюки и тонкий бордовый жилет. Только после этого, чувствуя себя снова собранным и защищенным, он направился на кухню. Готовка для него была медитацией. Четкие движения, точные пропорции, эстетика процесса. Он приготовил омлет с трюфелями и свежей зеленью, поджаренные в масле, гренки из черного хлеба, и салат из редких адских листьев с легкой цитрусовой заправкой. Заварил кофе - не просто насыпал в машину, a смолол зерна вручную, сварил в медной джезве, добиваясь того самого, идеального баланса горечи и аромата. Запах был божественным. Именно этот божественный запах и разбудил Винсента. Он потянулся, суставы его тела издали тихий щелчок. На экране проступила сонная, блаженная улыбка. Он все еще был в помятом костюме. – Доброе утро, – раздался спокойный голос. Винсент вздрогнул и повернул экран. Аластор стоял у кухонного острова, держа в руках чашку дымящегося кофе и книгу. Он выглядел безупречно, как будто вчерашняя попойка и сон на диване ему только снятся. – Ал... доброе, – прохрипел Винсент, пытаясь привести в порядок мысли и волосы (которых у него не было). – Я... прости. Вчера я, наверное, перебрал. И вломился без спроса. И... все… – Не извиняйся, – Аластор отхлебнул кофе, и его взгляд смягчился. – Это было... приятное отклонение от рутины. Твоя компания, должен признать, оказалась весьма приемлемой. Винсент почувствовал, как по его внутренностям разливается волна облегчения и тепла. – Пойди приведи себя в порядок, – велел Аластор, кивнув в сторону ванной. – В шкафу в прихожей есть запасные принадлежности. А это... – он с легким отвращением указал взглядом на костюм Винсента, – лучше сжечь. Надень, что-нибудь из моего. Ты, конечно, его испортишь, но я, кажется, уже смирился с этой мыслью. Винсент, немного смущенный, послушно отправился в ванную. Умыться оказалось делом техники, а вот с одеждой вышла заминка. Белая рубашка Аластора, когда Винсент попытался ее надеть, отказалась сходиться на его груди и плечах. Ткань натянулась, угрожающе хрустнув швами. – Бля, – пробормотал Винсент, разглядывая свое отражение. Он и не думал, что накачался за эти годы управления империей из кресла. Аластор, заглянув, чтобы узнать, не утонул ли его гость, увидел эту картину. Он замер в дверях, и на его лице промелькнуло быстрое, почти неуловимое выражение - смесь удивления и... одобрения? – Я, конечно, знал, чем ты питаешься, Винсент, но не ожидал таких... последствий от фастфуда, – смотря на рельефные мышцы торса промолвил Аластор. – Рубашке конец. Подожди. Он вернулся через минуту, держа в руках сложенный предмет одежды. Это был тонкий, невероятно мягкий кашемировый пуловер угольно-черного цвета. Без узоров, без всего. Просто идеальный крой и качественная ткань. – Вот. Он эластичный. Должен подойти. И, пожалуйста, постарайся не разодрать его, пытаясь изобразить супергероя. Винсент натянул пуловер. Ткань обтянула его торс, подчеркнув рельеф, но, к счастью, не порвалась. Она пахла Аластором. Винсенту было в нем непривычно... уютно. Когда он вернулся на кухню, завтрак уже был сервирован на небольшом столе у окна. Аластор ждал его, отложив книгу. – Садись. Пока не остыло. Винсент сел и попробовал омлет. Вкус был настолько совершенным, что он на секунду замер. – Ал... это невероятно. Я не знал, что ты... что ты так можешь. – Есть много вещей, которых ты обо мне не знаешь, – в его тоне не было колкости, лишь легкая таинственность. – Нет, серьезно, – продолжал Винсент, с энтузиазмом намазывая масло на гренку. – Ты безупречен во всем. А этот кофе... это же искусство. Комплименты лились легко, искренне. Аластор слушал, сохраняя невозмутимый вид, но Винсент заметил, как уголки его губ дрогнули, а в глазах загорелся маленький, довольный огонек. Молча, не вставая из-за стола, Аластор дотянулся до старинной радиолы на полке и щелкнул выключателем. Комнату мягко заполнили первые, томные ноты саксофона - спокойный, утренний джаз. Они доели завтрак под эту музыку, изредка обмениваясь замечаниями о еде, о погоде за окном, о планах на день. Это было просто, по-домашнему. И для Винсента, в пуловере Аластора, с кофе его приготовления и под его музыку, это было самым большим сокровищем, которое он когда-либо получал. Завтрак подошел к концу под последние, ленивые ноты саксофона. Наступила тишина, наполненная не неловкостью, а приятной, сытой усталостью. Аластор аккуратно сложил салфетку, его движения были такими же отточенными, как и все в этом утреннем ритуале. – Мне пора, – произнес Ал, вставая. – Утренний эфир ждать не будет. Даже для... гостей. Винсент тоже поднялся, ощущая странную неловкость от того, что пора уходить. Миг домашней близости таял, уступая место реальности. – Да, конечно. Спасибо, за все. Аластор кивнул, сопровождая его к двери. Но на пороге он задержался, его пальцы на мгновение легли на ручку, будто обдумывая, что то. Он повернулся к Винсенту, и в его глазах, обычно таких непроницаемых, мелькнул искрящийся, почти озорной огонек. – Знаешь, – начал он, и его голос приобрел тот самый, сладкий, интригующий оттенок, который он использовал в эфире, но сейчас он звучал более лично. – У меня сегодня... особенная трансляция. Не просто набор угроз под фоновый джаз. Небольшое... интерактивное шоу с участием особо несговорчивых грешников. Хаос гарантирован, визги - оглушительны. Он сделал паузу, изучая реакцию Винсента. – Моя радиостанция... это место, куда я не допускаю никого. Святая святых, как ты мог бы сказать. Но... – он слегка склонил голову набок, – мне стало любопытно….любопытно, как отреагирует человек, построивший империю на контролируемом, цифровом шуме, на мой... "старомодный", аналоговый беспредел. Хочешь составить компанию? Понаблюдать за процессом изнутри? После завтра. Только чистое искусство эфирного насилия. Предложение повисло в воздухе, заряженное невероятным доверием и манипуляцией одновременно. Это был не просто визит. Это был допуск. В самое сердце власти Аластора, туда, где рождался его голос, внушавший ужас всему аду. Винсент почувствовал, как его захлестывает волна противоречивых чувств: лесть от такого доверия, профессиональный интерес к процессу, щемящая нежность от того, что Аластор хочет разделить с ним это, и холодок предвкушения от обещанного "хаоса". – Я... – Винсент сглотнул, заставляя свой голос звучать ровно. – Я буду после завтра, с большим интересом. Улыбка Аластора стала шире, одобрительной. – Отлично. Ровно в три. Не опаздывай. – Он открыл дверь, пропуская Винсента. И уже когда тот переступал порог, добавил тише, так, что слова почти тонули в уличном шуме: – И, Винсент... не забудь вернуть пуловер, он мне дорог. Дверь закрылась. Винсент остался стоять на пороге радио-башни, ощущая на плечах невесомую тяжесть кашемира и неподъемную тяжесть ожидания. Он не просто получил приглашение. Он получил билет на самое сокровенное шоу в аду. И теперь ему предстояло ждать, гадая, что же он увидит в этой "святой святых", и выдержит ли его собственная, душа тот первозданный ужас, который Аластор считал искусством.