Желание согреться

      Робер лежал на соломе у стены, сжавшись и скрутившись в комок как можно плотнее. По камере ночью гуляли ледяные сквозняки, а стены покрывались изморозью. Раньше Робер держался подальше от стены, но этой ночью к ее ледяным влажным камням хотелось прижать горящий лоб и щеки. Воздух вылетал из груди с неприятными шумными хрипами. Он был слишком горячим и обжигал губы. Непонятно было, как такое замерзшее тело может порождать такой обжигающий воздух… — Выпейте, герцог, там осталось немного воды со вчерашнего дня… К лицу придвинулась полупустая крынка. От представления, как мерзко будет стекать по горлу ледяная вода, Робера передернуло. Но он заставил себя взять дрожащими руками придвинутую Вороном посудину и выпить. Краем мутного от боли и холода сознания он понимал, что у него лихорадка, и надо пить, пока еще есть что. Допив отдающую тухлятиной воду, он снова скрючился на соломе. Дышать становилось все больнее и больнее, боль волнами гуляла по сломанным ребрам, отдавалась в каждом синяке и тупым барабанным боем гудела в горящей голове. Хрипы срывались с губ часто и судорожно. На лоб легли ледяные пальцы. — Алва… — Что, герцог? — А меня спрашивали про вас… В темноте раздался привычный смешок. — Это, право, забавно. Неужели список моих злодеяний ещё недостаточно полон? Что спрашивали? — Почему вы оставили меня в живых в Рейнквахе… В Сагранне… О чем мы тогда говорили в камере над пекарней… — О да, помню эти прекрасные дни. Там было приятнее, чем здесь, не находите? Все-таки ваш белоштанный сюзерен обошелся с вами жестче, чем со мной. Пытать южанина не жарой, а холодом… — Робер почувствовал, как Рокэ передернул плечами. — Истинно королевская жестокость. — Он в обиде… Не понимает, как я мог его предать… — А вы? Понимаете? Робер мучительно закашлялся, дрожа и хватаясь за грудь. Звякнула, протащившись по полу цепь кандалов. Мокрота где-то в глубине горла душила его, не давая остановиться. Наконец приступ прошел, и он снова свернулся в комок, сберегая остатки тепла. Пальцы Рокэ вновь спасительным холодом каснулись его лба. — Я тоже нет… — наконец тихо, еле слышно ответил Робер. — Он очень изменился… с тех пор, как я назвал его своим королем… Мне порой кажется… я клялся другому человеку… Лица Рокэ было не видно, но Роберу представилось, как Алва скривил губы. Его всегда смущали такие, полные святой наивности, слова сокамерника. — И что же, вы один заметили перемену? — Нет… Матильда… Айрис… Наль… Марианна… Катари… Удо… Сколько людей, доверившихся ему, он подвел… Робер вдруг очнулся от лихорадочной дремоты в страхе. Я же не сказал этого вслух?! — Нет, Робер, не сказали… Алва опять улыбался, судя по голосу. — А как же ваше «мы не пили на брудершафт»? С каких пор вы зовете меня по имени? — Теперь уже не выпьем, герцог. — Вы думаете перед казнью нам не накроют последний ужин? — Вам… пожалуй, господин в белых штанах может и расщедрится. Мне же, могу вас заверить, подобной роскоши не выпало. Робер задержал горячее дыхание на выдохе. — Вы хотели сказать «не выпадет»… Рокэ рассмеялся, и ледяные пальцы исчезли со лба Робера. Он обнаружил, что в полудреме всё-таки уткнулся во влажные камни стены. Конечно… Рокэ Алва не было и не могло быть в этой ледяной одиночке на вершине Южной башни Багерлее. Его казнили больше месяца назад, ещё до ареста Робера.