Желание согреться

400 г. К. С. Зимние молнии (между 6 и 7 книгой)       После неудачного покушения в доме Марианны у Робера ныл на погоду бок, а погода как назло была препротивная — на улице вместо ранней весны воцарилась какая-то поздняя осень. Ричард затворился в доме в эсператистском трауре по семье — несчастный Дикон… несчастная Айрис… — Альдо носился по столице в бесконечных перестройках дворцов, разговорах с послами и прозрачнейших, если приглядеться, интригах, а Робер в нескончаемых делах, бессоннице и тоске не оставлял надежды прорваться к Алве в Багерлее. Изредка ему удавалось убедить Альдо, что подобный разговор не помешает, и что Алва может решиться выдать тайну меча добровольно, если рассказать об успехах Великой Талигойи. Робер бы сам покраснел от того, как нелепо звучал его бред, под стать Ричарду разве что, но сил на это не было и идей, что бы ещё выдумать, тоже. Он и так довольно налгал, сказав, что Алве приятно с ним беседовать и что он проявляет недюжинный интерес к изменениям в столице. — Да, Альдо, понимаю, вы на дух друга друга не переносите как люди, — устало говорил Робер сюзерену, — но вам обоим дорога наша страна, дорога столица, народ… Альдо скептично улыбался и качал головой. Робер вздыхал, в очередной раз убеждаясь — Алве все это действительно дорого, но Альдо… не стоит обманываться. Впрочем, иногда, раз или два в месяц, когда Робер отыскивал подходящий повод, а Альдо бывал в хорошем расположении духа, он выписывал ему разрешение на посещение тюрьмы. Робер понимал, что до ызаргов подставляется, но Альдо, казалось, и помыслить не мог о том, что его верный Робер плетет за его спиной нечто противоправное. Сегодня в ненастное осеннее утро, Робера ждало третье в эти тягостные зимне-осенние месяцы посещение. Как у них уже было заведено, Робер приходил в камеру к узнику, предварительно заглядывая на кухню. Ему готовили кубок тёплого вина и выносили корзину с едой. В этот раз повезло — на кухне готовили коменданту поздний завтрак, в корзину пошла теплая куриная ножка, две лепешки и немного сыра с овощами. В камере у Рокэ было зябко. Печь здесь топили только на несколько часов вечером. Но Ворон, разумеется, ничем не выдавал, что ему холодно. Сидел поверх одеяла, подогнув под себя одну ногу и читал какой-то старый том в черной обложке с серебром. После того, как Левий вытащил его из камеры над пекарней, условия у Алвы стали человечнее — его кормили раз в день и давали книги. В камере было полутемно, но окошко под потолком все же пропускало свет, а иногда слуги приносили и свечи. Гулять Алву выводили раз в неделю. Робер поставил еду на стол и придвинул к Рокэ кубок с дымящимся вином. Ворон только бросил на него один взгляд поверх книги и продолжал читать, словно Робер был лакеем или приходил сюда каждый день. Робер понимал эту его привычку — не показывать, что в чем-то нуждаешься. «Впрочем, — мысленно оборвал он себя, — с чего он решил, что его общество Рокэ хоть сколько-нибудь радует?» — Почти все люди охотно расплачиваются за мелкие одолжения, большинство бывает признательно за немаловажные, но почти никто не чувствует благодарности за крупные, — в полголоса зачитал Рокэ, захлопывая книгу, — два круга миновало, а люди остались все теми же, разве это не раздражает, Эпинэ? Робер устало пожал плечами, садясь на стул по другую сторону стола. Кресел или иных предметов мебели тут не было, Рокэ все же держали не в приличных комнатах, как Штанцлера, а в тюремной камере. Пальцы Иноходца устало провели по глазам, приминая веки до белых вспышек: — Поешьте, пока еда тёплая. И у нового коменданта, вроде бы, неплохое вино. У вас тут зябко, как на улице. Настал черед Рокэ равнодушно и изящно пожимать плечами. Он подхватил куриную ногу двумя пальцами, как мундштук, и отхлебнув вина, спросил светским тоном: — Какими радостными новостями сегодня вы пришли меня потешить? Робер начал говорить, а Рокэ отщипывал от курицы по кусочку лениво, словно не был голоден. Между тем Робер заметил, как сильнее проступили его ключицы в запахе широкой кэнналийской рубахи, и как новые седые волосы посеребрили черные виски. И вообще кожа Рокэ в сумерках камеры казалась не просто бледной, а отливающей синим, как у выходцев. Побывавшие с полмесяца назад в тисках пальцы, которые держали куриную ногу, уже не были черно-синими, как в прошлый приход Робера, но все ещё сохранялся небольшой отек, и было видно, как не до конца они сгибаются в суставах и скольких трудов Алве стоит держать кость так небрежно, как будто между посещениями Робера он только и делал, что читал книги и музицировал. Робер говорил о подготовке к весенней кампании и как чинят мосты над Данаром. Упомянув Южный и Монастырский, он перекрестил указательный и средний пальцы, положив их себе на щеку — шулерский знак блефа — его научил Салиган, когда вместе с ним, Марселем и Марианной они обсуждали эти визиты в Багерлее. Раймон рассказал, что как-то в шутку учил Рокэ этим знакам и порой за картами или просто на приеме они изрядно развлекались, обмениваясь информацией у всех на виду. Рокэ кивнул, следя глазами за его пальцами и едва заметно улыбнулся. Два из четырех мостов, ведущих к столице, были в скверном состоянии и создавали прекрасную возможность для засады. Или для обманного хода. Рокэ поднял брови и сложил из пальцев оленя, как тогда, в первый раз в камере над пекарней. Тогда их тайный диалог был облачен в тени, как мистерия, сейчас в этом тоже было нечто театральное, но уже привычное обоим актерам — вот и интерьер соответствовал. Робер кивнул ему, не прекращая говорить: — Да, закупки леса идут очень неплохими темпами, мы наладили переписку с северной Эпинэ, даже ребенок бы справился. «Да, Лионель про мосты уже знает, не считайте меня глупее, чем следует» — Ребенок, полагаю, опять был занят сменой цвета штанов, — скучающе сказал Рокэ. И дождавшись угрюмого молчания Робера, добавил с ухмылкой: — Ну, не дуйтесь, герцог, у вашего воспитанника ещё есть шансы обрести вкус. Например, здешняя камера очень недурно обставлена. Я думаю, кое-каким тонкостям эстетики она бы его научила… Впрочем, оставим детям их игрушки… как поживает его величество? Робер, быстро кивнув, зашевелил пальцами. О Фердинанде надо много было сказать, но слушающая в коридоре стража должна была понять, что сказать Роберу нечего. Отрезал вслух сухо: — Господин Оллар в добром здравии, герцог, как и всегда. Талигойя не забывает тех, кто согласился припасть под ее милость… А пальцы Робера тем временем жили — он сложил из правой руки собачью голову — знак Марселя, а левой из вытянутого указательного и среднего показал пистолет — знак «съесть», «убить», после пожал плечами и склонил голову, пристально глядя на Рокэ. Марсель предлагал убить Фердинанда, и это надо было обсудить. Рокэ всмотрелся в Робера пристальнее, хмуря брови. Быстро указал пальцем вверх и перечеркнул себя по шее. Приподнял брови, спрашивая, верно ли понял. Вслух, усмехаясь одним голосом, отметил: — Кроме тех, кто успел унести ноги из-под ее милости, хотите сказать… — Кого вы имеете в виду и кто донес вам эти слухи? — дознавательским тоном поинтересовался Робер, несколько раз кивая и ещё раз спрашивая бровями и ладонями — да или нет? Сделал вид, что взвешивает что-то пустыми горстями. Потом повторил одной ладонью собаку и активно кивнул головой. Показал лошадь, свой герб, замер на мгновение и тоже кивнул. Рокэ побарабанил пальцами по столу. Кажется, подумать ему требовалось в обоих диалогах — и в жестовом, и в вербальном. Будь они свободны в разговоре, он, верно, нашелся бы, что сказать немедленно, но жестами они были очень ограничены. Между бровей у Ворона пролегла тяжелая складка. Пальцами он потер лоб у кромки волос — Робер перевел туда глаза и заметил тонкую полузажившую ссадину под волосами, розоватый кончик выползал на четверть дюйма на лоб Рокэ, как затаившаяся в гриве волос змея. Сказал, наконец, сипло: — Иногда ваши вопросы, Эпинэ, ставят меня в тупик… Я все же живу среди людей. Слуги болтают разное. Про герцога Придда, например… А потом поднял на Робера глаза и несколько раз четко помотал головой из стороны в сторону. И на всякий случай, жестко перекрестил в воздухе перед лицом ладони, зачеркивая предложенное Марселем. Робер тяжело выдохнул и кивнул. Он ждал именно такого ответа. Говори они свободно, он бы ещё настаивал, спрашивал, пытался понять, что же Рокэ движет, почему не избавиться от паршивого короля и обузы на плечах, а так — что уж теперь… Перекраивая усталость и печаль в голосе в показное презрение Робер выдавил: — Герцог Придд уезжал за кольцо Эрнани, не скрою, но эта его прогулка уже закончилась, — снова на щеку легли скрещенные указательный и средний — блеф, — Он скоро снова будет в столице вместе со своим отрядом. И кивок, и пальцами сплетенный волк — герб Ноймаринена — и Робер на мгновение задумался, подбирая жест — показал кошку, молнию и начертил литеру G в воздухе. Алва медленно повторил, зеркаля буквы — G — E — R — M — O — N. Робер кивнул. Алва кивнул в ответ, улыбаясь. Сказал: — Это прекрасно, что все Повелители собрались под крылом белоштанного юноши. Это вселяет надежду. Робер грустно улыбнулся, кивая. Потом соорудил из пальцев нечто несуразное — вроде собака, а вроде и свинья. Рокэ приподнял одну бровь, усмехаясь сильнее. Спросил: — А что же поделывает мой бывший оруженосец? Робер облегченно выдохнул. Алва сообразил, что его импровизированная страхолюдина была вепрем. — Ричард в порядке, — скрещенные указательный и средний, — Он получил не лучшие вести из дома, но теперь уже оправился. Приятно осознавать, что в Талигойе есть такое незыблемое место как Надор, — пальцы на щеке несколько раз дрогнули и ударили по коже. Рокэ нахмурился недоверчиво. Робер обречённо кивнул несколько раз и изобразил пальцами дом, который складывается и проваливается куда-то вниз, вниз, вниз… Продолжил вслух: — Ричард говорит, что там уже сошел снег и обновили горные перевалы, — удары скрещенными пальцами по щеке. — Я думаю, поехать к девице Окделл через месяц, — вновь голова оленя и сложенный из пальцев циферблат. Лионель опаздывает из-за разрушения Надора. Рокэ все ещё недоверчиво смотрел на гостя и тер тонкими бледными пальцами виски, как будто не верил в происходящее. Робер сообщил такой же манерой ещё две или три важных новости, а Рокэ доел еду из корзины, допил уже остывшее вино и стал чуть меньше похож на умирающего от истощения больного. После, когда для стражников они вступили в легкую перебранку насчёт Моро, Рокэ как будто решился на что-то. Он взмахнул пальцами перед лицом Робера, как будто тот и так не смотрел только на него и принялся расстегивать правую манжету чистой рубашки. «Все-таки обращаются с ним теперь по-человечески…» — начал мысль Робер. И не закончил. — И надо быть последним коновалом, чтобы так проминать. Ни коню, ни человеку не понравится закрытый боковой обзор. Испортите вы мне Моро, Эпинэ. Или же он испортит вас… — он говорил это, бесшумно закатав рукав и показывая бордовые, недавно поджившие раны на сгибе правого локтя — короткие и узкие, с воспаленными краями, поверх вены. Робер знал, что такие остаются от кровопусканий. Но кто и зачем… Рокэ, не отрывая взгляда от глаз Робера и медленно кивая ему, опустил рукав и взялся за пустой бокал, показал его, накрыв ладонью сверху, а потом показал три пальца. Столько крови из него нацедили… Теперь понятно, отчего он такой нездорово бледный сегодня. После экзекуции, должно быть, вообще пластом лежал… Робер чуть не забыл, о чем они говорили вслух — Рокэ встряхнул его за плечо, кивая на дверь. Робер выдохнул и кивнул: — Вы просто до смешного уверены в том, что говорите! А ведь, кроме кэнналийской школы, есть ещё другие. «Кто?», вернее, «по чьему приказу?» — ясно… Альдо. А вот «зачем?». Это не похоже на пытку, а у Рокэ не было болезни, требовавшей таких кровопусканий… Вслух Рокэ продолжал спорить, с, кажется, искренним жаром рассказывая, как он учил Моро в полной свободе и даже без седла и упряжи по началу. Искалеченные пальцы его застегивали манжету, а глаза смотрели на Робера пристально, точно хотели, чтобы он что-то понял. Потом Ворон сложил ладони под ухом и прикрыл глаза — сон? — показал пальцем знак вопроса. Робер редко спал дольше пары часов за раз последние месяцы, и сны у него действительно были муторные. Впрочем, они стали такими после захвата Олларии, а, может, и вовсе после Варасты. Быть может, они изменились в последние дни? Рокэ никогда не упоминал о снах в их жестовых разговорах, и ни разу не говорил о том, что они двое в снах встречались, кроме… кроме того момента на суде… Робер резко провел ладонью по лицу, стараясь вспомнить.       — Вы сослались на видение, в котором разыскивали своих вассалов.       — Разыскивал, причем в на редкость неприятном месте. Сначала мне показалось, что это Ноха, но там, по крайней мере прежде, не было плесени. Еще любопытней вышло с вассалами, потому что вместо них я нашел нынешнего герцога Эпинэ Сжимающийся лабиринт серых стен, пятна плесени, низкое серое небо и рука, горячая рука Алвы, вытащившая его из каменной пасти лабиринта в последний момент. Робер не помнил об этом, когда проснулся после лихорадки, в которой чуть не умер, не помнил больше года, а когда Алва сказал об этом на суде, вспомнил сразу же. Быть может, и сейчас… Рокэ снова тронул его за плечо, Робер рассеянно подал реплику: — Гайифцы школы Гринозе писали, к чему это приводит… — А вы вспоминайте лучше, Эпинэ! — и взгляд синих глаз, словно в самую душу, минуя кожу. Рокэ продолжал говорить, а Роберу упорно начинали мерещиться серые стены и… И кровь, поднимавшаяся от пола, из каких-то щелей, с напором, будто где-то под ногами разверзлись небеса. Он шёл и шёл, с трудом волоча ступни по вязкой черно-красной жиже. Временами за него цеплялись чьи-то руки, холодные и липкие, пытались утянуть его на дно за собой, но Робер с ужасом отдирал их и продолжал идти. Пока не уткнулся в башню черного камня. Она была чуть теплая, будто нагретая за день солнцем. И, казалось, слабо, лихорадочно дышала. Робер, из последних сил дергаясь в солено-тухлой крови, — она доходила ему уже до плеч — двинулся вдоль подножия башни по кругу, ища какую-нибудь дверь или уступ. По лицу ударили влажные крылья, кто-то засмеялся хрипло, вымотано. Нет — это был вороний грай. Рука Робера нащупала нижние ступени, и, из последних сил подтянувшись, он выбрался на первую площадку черной, сточенной ветрами каменной лестницы, уходящей вверх, внутрь башни. Теперь, когда он поднялся выше уровня пребывающей крови, стал виден серый лабиринт у его ног — бесконечное, до горизонта, переплетение плесневелого камня, сейчас почти полностью заполненное черно-красной колеблющейся жижей. На руки откуда-то сверху шлепнулось мокрое, небольшое, с жесткими перьями. Робер аккуратно подхватил, уложил в чаше из ладоней птицу, которая помогла ему выбраться. Едва скребя клювом, в его пальцах слабо дергался всклокоченный, окровавленный от клюва до хвоста и худой до крайности ворон. В ушах прозвучало хриплое: — На Весеннем Изломе… через шестнадцать дней… всё утонет в крови Ракана. И Робера тогда точно что-то царапнуло в грудь, он проснулся в поту с сильно бьющимся сердцем. Понял, что уснул над бумагами, и за окном уже сереет рассвет, и, так и не вспомнив, что за кровавая жуть снилась ему этой ночью, поспешил собрать отряд для объезда постов. Рокэ следил за ним пристально, не отрывая воспаленных глаз, обрамленных серыми синяками. Губы его договорили: — …даже мориску-убийце нужен кто-то, кому можно полностью доверять. Так что, будьте любезны, Эпинэ, не забывать о таких мелочах. Робер сильно выдохнул и утер выступившую на лбу испарину. Весенний Излом через неделю. Ричард проговорился как-то, что Альдо собирается в Гальтару в этом месяце, только вот не уточнял когда… Кровь Ракана… Кровь Рокэ… В ритуале Альдо несомненно потребуются все Повелители, но зачем тогда… Робер поднял на Рокэ расширившиеся в понимании глаза. Рокэ приподнял брови, подталкивая визави к какой-то мысли. Если взять кровь Повелителя и сохранить ее на леднике до ритуала, сам Повелитель, быть может, и не нужен. Или не Повелитель… Робер, кажется, понял. Он с трудом сложил из пальцев четвероглавое чудище, герб Раканов — Альдо — вытянутые два пальца указательный и средний — убьет — палец прямо в грудь собеседника — вас. Рокэ утвердительно кивнул. Показал пальцами «семь», потом в сомнении пожал плечами, показал «шесть или пять». Семь дней до Излома, верно. Он убьет Рокэ и использует в ритуале вызова Зверя его кровь. И если верна та безумная догадка, которая сейчас пришла к Роберу, то это может и сработать… Даже в отсутствии Валентина кровь истинного Ракана может вызвать Зверя… Робер поднял на Рокэ расширившиеся в ужасе и понимании глаза. Как же сейчас не хватало слов! И уговоренных жестов было мало… Робер наклонился к черным, потускневшим в Багерлее волосам, выдохнул в чужое ухо: — Позвольте нам устроить побег. Завтра же. У Марселя всё готово… Рокэ оттолкнул его от себя за плечи беззвучно и властно. Приложил пальцы к губам, показывая глазами, что собеседник, видно, совсем сошел с ума. Встал, ощутимо громко стукнув по столу кубком, а по полу — каблуком сапога. — Вам, верно, пора, Эпинэ. Я люблю разговоры о лошадях, но ваша косность меня утомила. Потом ненадолго зажмурился, то ли решаясь на что-то, то ли пережидая темные пятна перед глазами от резкого движения. Робер тоже встал, подхватывая со стола шляпу и пустую корзинку. Рокэ снова открыл глаза. Он словно постарел за минуту размышлений на несколько лет. Устало показав пальцами пса и знак «съесть» двумя пальцами, Ворон ткнул в потолок, не глядя туда сам. Робер, не веря, что упрямца удалось убедить, шагнул к нему. — Вы согласны? — одними губами. Рокэ устало кивнул, вновь опускаясь на кровать. — Прощайте, герцог! Спасибо за приятную беседу! — Робер постарался убить в речи оживление и надежду, которые вскипели в его крови за последние минуты. — Мне не нравится ваша бледность, хрипота и как дрожат у вас пальцы. Его величеству не понравится, если вас разобьет тюремная жемчужница. Так что через два или три дня ждите меня с лекарем. Привезу порядочного мэтра, а не местного коновала. Он несколько раз кивнул, сверкнув глазами в сторону Рокэ. Тот устало улыбнулся. Кажется, предательство короля, которое он совершил в собственных глазах, ощутимо пригибало его к земле. — Через два или три дня, — беззвучно повторил Робер Рокэ одними губами, стуча в дверь страже. Главное — не опоздать.