Желание согреться

             Человек — забавное существо. Ко всему привыкает, ко всему приспосабливается… Не каждый, впрочем, сразу… Некоторые быстрее умрут, чем приспособятся в должной мере. Робер, услышав шаги в коридоре, привычными заведенными движениями, как стрелки напольных часов, встает и шагает к двери, чтобы перехватить тело Рокэ, когда стража бросит его на пол камеры. Солдаты знакомые — Андре, парень молодой и неплохой, не раз уже помогал Роберу с водой и перевязками, пока никто не видел, но второй, постарше — Жозеф, этот за свое место держится зубами и метит повыше, так что при нем никакого самоуправства не будет. Эти двое бросят опального герцога в камеру и поспешат на свой пост, чтобы ни одной лишней минуты не потратить. Это, впрочем, вариант не из худших… в страже есть и те, у кого на Алву зуб, и Робер их тоже может понять. Пока у Ворона в Багерлее были силы, он раздавал оскорбления и зуботычины с щедростью нар-шада… Теперь же сил нет, но желание… желание, Робер знает, ещё живо. И это уже не гневит, только радует, как последние язычки огня в потухающих углях. Когда окровавленное тело, брошенное Андре и Жозефом, всем весом опускается в руки Робера, у Иноходца темнеет в глазах — это тоже привычно, на тюремных харчах и в затхлой полутьме камеры он стал слабым, как подросток-оруженосец. Рокэ слабо цепляется за его плечи, скрипя зубами. От этого тихого, но пронзительного звука, у Робера становится кисло во рту и кожу передергивает мурашками. Он крепко держит сокамерника под мышки, опершись о стену, пережидая темноту в глазах. А после они оба, с трудом перебирая ногами, как в замысловато замедленном танце, добираются до койки. Хорошо, что Рокэ в этот раз в сознании. Да, ему больнее переносить все эти толчки и перемещения, но он за эти месяцы и так узнал о боли все, что не знал раньше. Да и Робер не меньше… Что им теперь переживать о ней? Они тяжело вымотанно дышат, сидя рядом и прислонившись к влажной стене. Рокэ выдавливает хрипло и нечетко из-за выбитых зубов: — Вы сегодня спите первым. Койка у них одна, так что спор этот повторяется раз за разом. Робер устало мотает головой: — Уговор был. Чей допрос — того и койка. Не шулерствуйте… Слева доносится глухой булькающий звук. Это звучало бы страшно, если бы не было знакомо — Рокэ смеется: — Если бы я шулерствовал, будьте в уверены, вы бы, Эпине, спали бы исключительно на полу… Робер, с трудом размыкая воспаленные глаза склоняется вправо — поднимает с пола полуразбитую крынку. В ней каждый день редкими каплями собирается стекающая по камням в их подвал вода. Как величайшую драгоценность он передает черепок Рокэ из ладней в ладони: — Ваш ужин. — Ваше здоровье! — смог бы — отсалютовал бы, Робер читает это желание Алвы в словах и движении пальцев. С трудом удерживая крынку распухшей левой и поджившей правой руками, Ворон склоняется к чуть мутной горьковатой воде, втягивает эти жалкие три глотка в себя. Кадык Робера дергается против воли. Он смыкает сухие, неприятно шершавые губы и не облизывает их — язык вязкий и почти сухой, не желает шевелиться во рту. Плошка молча перемещается по их ладоням вправо на пол, на свое обычное место. Робер с трудом, по-старчески выдохнув, поднимается с койки, отталкиваясь от нее двумя руками. Держит равновесие, стоя неподвижно несколько мгновений, пережидая дурноту в мутной, многажды битой голове. Задерживает дыхание — простреливает опухшее, начавшее последние дни становиться из черного желтым колено. С его движением на камни пола падает несколько соломинок из их дырявого тюфяка. Робер, держась за стену, помогает Рокэ улечься. Его босые, раздробленные тисками ноги на глазах, кажется, темнеют и опухают, наливаясь дурной кровью. Робер бросает один взгляд и больше старается не смотреть. Привычно, но все равно мерзко… неприятно видеть столь неестественные, противные мирной жизни изменения в людском теле. В Агарисе Робер помогал лазарету хоронить утопленников и привык к распухшим и израненным мертвым телам. У живых же ему все ещё было мерзко видеть подобное. Благослови Создатель наши мудро устроенные тела, которые столь хрупки, но при этом столь выносливы, восстанавливая нашу плоть, жилы и кости раз за разом… — Молитесь на сон грядущий? — Рокэ выдергивает Робера из мыслей своим пронзительно синим, не потухшим до сих пор взглядом. В камере полутемно — из дверного окошка падает только слабый свет коридора, но ложится эта полоса света именно на лицо Рокэ, так что его глаза колодезно высверкивают в темноте. Робер сонно моргает, пытаясь сообразить, что было только что сказано про себя, а что вслух. Поняв, что он до сих пор стоит, тяжело опираясь на стену над койкой, нависнув над Вороном, Иноходец перебирает ладонями вправо, опирается на лежанку и медленно усаживается на пол, запрокидывая голову на край койки у плеча Рокэ. Устало выдыхает и пережидает приступ мокрого выматывающего кашля. После тихо спрашивает, поймав неотвеченный вопрос в воздухе: — Как догадались? — Да у вас глаза дурнеют… как у жеребят от гнилых яблок… сидите, бывало, и по полчаса бодаете воздух, пока не уснете… Робер прикрыл в темноте глаза, провел по горячим воспаленным векам влажной рукой. — Вот и бодаю, потому что вам бы только насмешничать… Скажу, о чем думаю — вы начнёте в остроумии изощряться… — Начну с огромным удовольствием… Последняя моя радость. Робер устало улыбается и сдвигает голову вбок, чтобы не так впивался в кожу неровный край доски. — Злой вы, Алва… На стражу больше нет сил нападать, так на мне отыгрываетесь… Другой бы товарищ по камере вас и дня не выдержал бы… Роке переворачивается на бок, сквернословя сквозь зубы, и его холодная правая ладонь пробирается под шею Робера, перегибаясь через край лежанки, чтобы стать Эпине подушкой. Тот пытается сдвинуться: — Не надо… мне и так… — Лежите, Робер. Ещё не хватало мне вас ловить по всей Багерлее. Сами же сказали — я второго такого не найду… Робер вновь старается расслабить шею, явственно представляя, как немеют под тяжестью его головы чужие ледяные пальцы и как впивается в них доска. Расслабиться не получается. Через несколько минут он вновь пробует приподняться, но Рокэ снова ловит его за плечо левой, распухшей рукой. Оба усталым шепотом поминают Леворукого — плечо у Робера ещё тянет болью от недельной давности дыбы, а пальцы Рокэ явно не были готовы что-то удерживать после вчерашних тисков. Рокэ шипит сонно: — Квальдето цера… Уснете вы наконец? Или вам колыбельной не хватает? Робер, чувствуя себя безнадежно проигравшим бой, зло шепчет: — Избавьте меня от ваших весенневолновых завываний… Ладонь Рокэ чуть подрагивает в такт дыханию — кажется, он смеется: — Так держать… когда вы пытаетесь кусаться в ответ — это до кошек очаровательно… Робер не знает, показалось ли ему в полудреме, что левая рука Рокэ невесомо коснулась его волос, проводя по ним пальцами. В любом случае, через несколько мгновений он уже провалился в глухой сон без сновидений.