Первая Любовь

Кресло у камина в гостиной Поттеров, как и все в этом доме, дышало уютом и историей. Но Фред Уизли сидел в нем так, словно был временным постояльцем в музее собственного прошлого. Двадцать с лишним лет — срок, достаточный, чтобы шрамы на теле побелели, а на душе — прикрылись слоем нормальной жизни. Но некоторые привычки, подобные старым боевым товарищам, отказывались покидать его. Между пальцами он зажал тонкую сигарету, не волшебную, а самую обычную. Кончик ее тлел рубиновым угольком в полумраке, освещенном лишь гирляндами на елке и поленьями в камине. Дым стелился ленивой сизой струйкой, впитывая запахи праздника: хвои, жареного гуся, пряного глинтвейна и теплого воска свечей. Он делал неглубокую, привычную затяжку, и на мгновение его взгляд, отражавший языки пламени, становился пустым и остекленевшим, устремленным куда-то сквозь стены, в метель за окном, а может, и дальше — в иное время. Рука сама потянулась к матово-черной стеклянной пепельнице на низком столике. Легкий щелчок ногтем — и серый пепел, такой хрупкий и безжизненный, мягко опустился на дно. Движение было отточенным, автоматическим, ритуалом, не требующим мысли. Плохая привычка. Джинни сто раз ворчала, а Джордж, хитро прищурившись, предлагал «волшебные конфеты для бросающих, с эффектом рвоты на каждый закурок». Но Фред лишь отмахивался. Это была его тихая территория, островок контролируемого хаоса в море идеального, заслуженного семейного счастья. Из кухни доносился смех Джинни и Гермионы, звяканье посуды. Где-то наверху топали детские ноги — вероятно, мелкие затеяли очередную битву на подушках. А в углу, обнявшись, стояли Гарри и Джордж, разглядывая какую-то старую шутку из каталога «Волшебные Визоры» и беззвучно смеясь одинаковыми, чуть скрипучими улыбками. Фред сидел среди этого тепла, этого живого, шумного доказательства победы, отгороженный тонкой, едкой пеленой дыма. Он не был несчастен. Он был просто другим. Часть его навсегда осталась в тех сражениях, на тех развалинах, где время будто не двигалось вперед, а лишь медленно оседало, как этот самый пепел. И пока он сидел здесь, в безопасности, отмечая Рождество, этот ритуал с сигаретой был мостом. Горьким, вредным, но своим. Маленькой тенью старой войны, которую он позволял себе носить с собой, даже когда все битвы были давно выиграны. Дым спиралью вился в воздухе, закручиваясь в призрачные вензеля, которые тут же растворялись в тепле камина. Фред не сразу осознал, что гул голосов, смех, музыка — всё это теперь доносилось словно из-за толстого стекла: из кухни, из столовой, даже с верхнего этажа. Он остался один. Тишина в гостиной была не пустой, а густой, обволакивающей, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев да тиканьем старых напольных часов в углу. Он сделал еще одну затяжку, позволив этой изоляции окутать себя. Это тоже было частью ритуала. Диван рядом с ним прогнулся под чьим-то весом. Фред не обернулся, лишь краем глаза уловил мелькание темных, вечно взъерошенных волос. Джеймс Сириус. Мальчик сидел не как обычно — развалившись с развязной уверенностью, которую он обычно копировал со старших, а как-то скованно, почти на краешке. Он поджал ноги, обхватив колени руками, и уставился не на дядю, а на свои носки. Тишина между ними растянулась, странная и нетипичная. Обычно Джеймс Сириус был сгустком энергии, сыпавший вопросами, шутками, историями. Сейчас он был похож на сжатую пружину. Фред медленно выдохнул дым в сторону от племянника. — Что, Альбуса уже поймали, и ты в роли следующей мишени? — спросил он голосом, хриплым от дыма и молчания. Джеймс Сириус мотнул головой, не поднимая глаз. Его пальцы теребили шов на джинсах. — Нет… Всё нормально. Еще одна пауза, гуще предыдущей. Мальчик явно что-то вынашивал, и эта неуклюжесть, это отсутствие привычной дерзости были красноречивее любых слов. Он походил не на отчаянного сорванца, а на того мальчишку, который впервые столкнулся с чем-то слишком большим и сложным для своих двенадцати лет. Фред наклонился, постучал сигаретой о край пепельницы. Звук был негромким, но четким в тишине. — Правило номер семь, — произнес он уже серьезнее, без привычной шутливой нотки. — Никогда не подходить ко мне, когда я курю, если на тебе нет несмываемых чернильных пятен и готовности их заполучить. У тебя ни того, ни другого. Значит, дело важное. Джеймс Сириус наконец поднял на него взгляд. В его зеленых, как у отца, глазах плескалось недетское замешательство и та робость, которую он обычно тщательно маскировал бравадой. Он облизнул губы, явно подбирая слова, которые не хотели выходить наружу. Он не спрашивал о войне, не просил рассказать о взрывах или приключениях. Он пришел с чем-то другим. С чем-то, что сидело глубоко и не давало покоя даже в самый шумный и веселый праздник. И его молчаливое присутствие, эта напряженная поза на краешке дивана, были криком о помощи, застывшим в тихом рождественском вечере. Дымовая завеса между ними внезапно потеряла свою плотность. Фред медленно повернул голову, и его взгляд, еще секунду назад устремленный в никуда, стал острым, оценивающим. Он услышал не прогулку после комендантского часа и не взорванный сарай. Услышал нечто куда более опасное. — Ладно, — его голос потерял хриплый оттенок, став на удивление мягким, почти отцовским. Он затушил сигарету в пепельнице, окончательно разорвав ритуал. Мир за стенами гостиной перестал существовать. — Говори. В чём дело? Джеймс Сириус вжал голову в плечи, как будто готовился к удару. — Дядя Фред… Только никому. Ни папе, ни маме… и дяде Джорджу тем более. Он потом вечно подкалывать будет. Никому. Обещаешь? «Обещаешь?» Это слово повисло в воздухе, тяжелое и детское. Фред почувствовал, как у него внутри всё сжалось в холодный, тугой комок. Он мысленно перебрал все мыслимые и немыслимые варианты, от прогула уроков до попытки заклинания, найденного в запрещённой книге. Его голос прозвучал чуть сдавленно: — Обещаю. Что натворил? Мальчик закрыл глаза, словно читал текст с внутренних век. Его щёки залились густым, пунцовым румянцем, который даже рыжие веснушки не могли скрыть. И слова, выпавшие шёпотом, прозвучали как оглушительный гром в тихой комнате: — Что… что мне делать, если… ну… — Он замялся, глотая воздух. — Мне понравилась девочка. То есть, нет! Не понравилась! — Он почти выкрикнул это, отчаянно отрицая, его глаза широко распахнулись от ужаса перед собственной же исповедью. — Она просто… интересная. И смешная. Не как все эти… ну, вообще не как все. Но мне она не нравится! Понял? Совсем! Он замолчал, переводя дух, и тут же ринулся в брешь, заваливая дядю потоком лихорадочных оправданий: — Просто мы вместе по Травологии проект делаем, и она знает про мангровые болота ВЕСЬ учебник наизусть, может, даже больше Профессора Лонгботтома, и у неё смех, как у гиены, честно, на всю теплицу, а ещё она пугает первокурсников, притворяясь привидением из Плаксы… Но это не значит, что она мне нравится! Это просто… наблюдение! Научный интерес! И… и… И тут он запнулся, потому что увидел лицо дяди Фреда. Все напряжение, вся готовность к худшему растворились с лица Фреда, как дым от его сигареты. Морщинки у глаз, обычно обозначавшие либо усталость, либо едкую усмешку, мягко разошлись. Уголки губ подтянулись вверх. И на его лице расцвела Улыбка. Не та, озорная, готовящая подвох, и не та, горькая, что бывала в минуты тишины. А совершенно другая — тёплая, понимающая, до краёв наполненная таким безмерным, сияющим облегчением, что оно, казалось, осветило весь тёмный угол дивана. Он не засмеялся. Он просто сиял, глядя на своего племянника, который только что совершил прыжок в одну из самых захватывающих и ужасающих вселенных — вселенную первого настоящего чувства, запутанного в паутине отрицаний и восторгов. — Ах вот оно что, — выдохнул Фред, и в его голосе зазвучали нотки той самой старой, доброй авантюры. — «Научный интерес». К гиеновому смеху и мангровым болотам. Понятно, понятно. Ну что ж, профессор Поттер… Это, пожалуй, посерьёзнее, чем любая наша с Джорджем проделка. Придётся разрабатывать совершенно новую стратегию. Фред слушал, подперев рукой щеку, и его улыбка стала не просто тёплой, а хитрой, знающей. Он наблюдал, как мальчик разматывает клубок своих ощущений, словно пытаясь описать цвет невидимого флюгера. — Ну, — начал Джеймс, уставившись в узор на ковре. — В животе как будто… бабочки. Только не бабочки, а шершни. Большие, злые и гудящие. И в груди тесно. И мозг… мозг отключается. Вчера она спросила, не видел ли я её перчатки, а я сказал, что они у неё на голове. Они были у неё на голове, дядя Фред, она их туда надела для тепла! А я это сказал так, как будто это была самая умная шутка в мире! — Он с тоской закрыл лицо руками. — А ещё я всё время хочу её дразнить. Подбросить в её сумку пуффендуйского ежа (он фальшивый, из нашего магазина!), или подставить ножку, чтобы она чуть не упала в лужу… но чтобы не упала! Чтобы я её успел поймать! — Он взглянул на дядю умоляюще, в его глазах читался полный хаос. — Это же ненормально? Я же её, по идее, должен ненавидеть за такие мысли? Фред прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться. О, боже, это было так до боли знакомо. «Злые шершни» вместо бабочек, желание спасти от собственной же подножки… Это был чистейшей воды Уизли-стайл обаяния, унаследованный через поколение. — Это, племянник, не ненормально, — произнес Фред с серьёзным видом. — Это называется «работа в режиме полного парадокса». Стандартная предбоевая подготовка. А теперь главный вопрос. — Он наклонился ближе, понизив голос до конспиративного шёпота. — Чего ты хочешь-то? Чтобы шершни успокоились? Или чтобы они… ну, стали всё-таки больше похожи на бабочек? Джеймс покраснел ещё сильнее, если это было возможно. Он прошептал так тихо, что Фред едва расслышал: — Чтобы… чтобы она обратила внимание. Не на то, что я дурак. А на… ну… на меня. Настоящего. Но я не знаю, какой я настоящий, когда она рядом! Я превращаюсь в какого-то прыщавого гиппогрифа! Тут Фред не выдержал. Тихий, сдавленный смех вырвался у него, но он тут же превратил его в притворный кашель и похлопал себя по груди. — Прости, что-то в горле першит. От глинтвейна, наверное. — Он откашлялся и снова стал серьёзным, хотя глаза всё так же искрились. — Слушай сюда, солдат. Первое и главное правило: прекрати пытаться быть «нормальным» или «крутым». Ты — это ты. Тот, кто может запомнить все мангровые болота (что, честно, впечатляет) и кто придумывает, как подложить фальшивого ежа. Этот парень — уже интересен. Джеймс смотрел на него с недоверием. — Но я же веду себя как идиот. — Все великие люди в таком возрасте вели себя как идиоты, — парировал Фред. — Это обязательный этап. Второе: дразнить — можно. Но не зло. Цель — не сделать ей плохо, а увидеть, как она засмеётся в ответ. Или как она бросится тебя догонять с криком «Поттер, я тебе уши оторву!». Это хороший крик. Запоминай. Мальчик кивнул, впитывая каждое слово как заклинание. — А третье? — Третье, — Фред откинулся на спинку дивана, снова приняв вид мудрого стратега. — Слушай её. По-настоящему. Не про перчатки на голове, а про то, что её волнует. Про эти самые болота, про её смех, про то, почему она пугает первокурсников. И задавай вопросы. Не для того, чтобы блеснуть умом, а потому что тебе правда интересно. Интерес — это лучший комплимент. Он намного круче, чем любое «у тебя красивые глаза». Хотя, — он хитро прищурился, — если дойдёт до глаз, можно будет разработать отдельную операцию. Но это уже продвинутый уровень. Для начала — будь собой, слушай и не бойся своих же шершней. Они, если что, отличное оружие. Держат в тонусе. Джеймс Сириус уставился на дядю, и его собственное смущение на мгновение уступило место острому, почти детективному интересу. — Ты говоришь так, — выпалил он, не сводя с Фреда широко раскрытых глаз, — будто у тебя было точно так же. Будто ты знаешь. Улыбка на лице Фреда замерла, превратилась в нечто хрупкое и застывшее. Она больше не искрилась беззаботным весельем. Это была улыбка-ширма, за которой что-то дрогнуло и отпрянуло. Он медленно, почти неохотно, отвел взгляд. Его глаза устремились к тлеющим уголькам в камину, будто ища в их узорах ответ или, наоборот, убежище. Когда он наконец заговорил, его голос звучал иначе — глубже, с легкой, едва уловимой шероховатостью, которой не было минуту назад. — Первая настоящая… она у всех бывает, — начал он осторожно, подбирая слова как осколки чего-то хрупкого. — Та, что с шершнями в животе и отшибленной памятью. Это… универсальный опыт. Как первая полученная «Молния» или первый пойманный снитч. Обязательная программа. Он сделал паузу, сглотнув. Его пальцы, лежавшие на колене, непроизвольно сжались. — Но не всегда она… хорошая. — Последнее слово он выдохнул почти шепотом, и оно прозвучало не как осуждение, а как констатация горького, давно усвоенного факта. — Не всегда она про смех и мангровые болота. Иногда она про… тишину. Про что-то, что не может быть. Или про боль, которая остается, даже когда все шершни уже давно улетели. Он на мгновение замолчал, позволив этому признанию раствориться в теплом воздухе комнаты. Потом, с видимым усилием, снова повернулся к племяннику, и в его глазах, помимо понимания, появилась какая-то странная, щемящая нежность. — Но у тебя — хорошая, — сказал Фред с новой силой, и его голос снова обрёл твердость. Он даже ткнул пальцем в сторону Джеймса, как бы указывая на неоспоримый факт. — Ты смеёшься, когда говоришь о её гиеньем смехе. Ты паникуешь из-за перчаток на голове. Это — хороший, правильный, здоровый хаос. Самый лучший вид. Так что не порть его сравнениями с какими-то там другими историями. Пиши свою. С шершнями, подножками и фальшивыми ежами. Это будет гениально. В его словах не было ни капли насмешки теперь. Была только поддержка старшего, который знает цену и светлым, и тёмным страницам в книге чувств, и который изо всех сил хочет, чтобы у племянника история началась именно с солнечной главы. — Спасибо, дядя Фред, — Джеймс выдохнул это слово с таким облегчением, как будто с него сняли тяжелый груз. Он уже выглядел менее скованным, даже улыбнулся — робко, но уже без паники. — И… правда, ни слова. Ладно? Это наша тайна. Фред сделал вид, что закручивает воображаемый ключ у своих губ и бросает его в камин. — Секретная миссия «Шершень и Мангровые Болота». Засекречено до последнего вздоха. А теперь иди, а то твой отец начнет думать, что мы тут взрывные зелья варим. Джеймс кивнул и сорвался с дивана, его движения снова стали стремительными, легкими, почти как прежде. Он исчез в арке, ведущей в коридор, оставив после себя лишь легкое колебание воздуха и чувство выполненного долга. Тишина вернулась, но теперь она была иной. Не пустой, а наполненной эхом только что произнесенных слов. Фред не потянулся за новой сигаретой. Он просто сидел, уставившись в потухающие угли, позволив волне воспоминаний накрыть себя с головой. «Не всегда она… хорошая.» Слова повисли в воздухе и потянули за собой крюк, который вонзился в самое глухое, заброшенное место его памяти. Та самая первая. Фред медленно провел рукой по лицу, словно стирая невидимую пелену. В камине с треском рухнуло полено, выбросив сноп искр. Он наконец потянулся к пачке, достал еще одну сигарету, но так и не закурил. Просто покрутил её в пальцах, ощущая хрупкость бумаги. Потом аккуратно положил обратно. Воспоминание отточилось до острой, почти физически ощутимой сцены. *** Пустой класс Заклинаний, временно превращенный в танцевальный зал. Воздух пах пылью, старыми партами, сдвинутыми к стенам, и всеобщим раздражением. Фред и Джордж прислонились к подоконнику, их позы кричали об одном: «Мы здесь против нашей воли, и это личное оскорбление». Они только что обсуждали, как с помощью простого заклинания можно заставить ботинки танцевать вместо хозяина, когда дверь с лёгким скрипом отворилась. Вошла профессор Макгонагалл, её мантия развевалась властными складками. Но не это заставило Фреда на мгновение отвлечься от плана саботажа. За ней вошли двое в изысканных, бледно-голубых мантиях Шармбатона. Парень. Почти на голову выше профессора, белобрысый, с безупречной осанкой и таким выражением лица, будто он снизошёл до посещения зверинца. Один из их лучших, как позже процедила Макгонагалл, представляя их. Фред тут же мысленно окрестил его «Позолоченный Голубь» и благополучно стёр его имя из памяти, едва его услышав. Неинтересно. Слишком правильный. Слишком… чуждый их кипучей, подпольной энергии. А вот девушка… Она стояла чуть позади, не пытаясь, в отличие от своего спутника, окинуть комнату оценивающим взглядом. Среднего роста, даже немного худощавая в своей строгой форме. Темные, коричневые волосы были убраны в тугой, невыразительный пучок, из которого, однако, выбивались несколько прядей. Лицо — не броское, не того типа, что заставляло сердца трепетать у большинства парней. Но в её темных глазах, которые мельком скользнули по стоявшим в комнате ученикам, Фред уловил не заносчивость «Голубя», а что-то другое. Осторожность? Скуку? Лёгкую, едва уловимую отстранённость, словно её мысли были далеко отсюда. Она не выглядела «отличницей» в том приторно-образцовом смысле, как Гермиона. Она выглядела… сосредоточенной. Как человек, который оказался здесь по необходимости и намерен выполнить задачу с максимальной эффективностью, чтобы побыстрее освободиться. — Ввиду нехватки времени и моей веры в межшкольную вежливость, — раздался сухой голос Макгонагалл, — мадемуазель Милле и месье Дюваль любезно согласились продемонстрировать вам основные па вальса. Надеюсь, вы оцените эту возможность и будете внимательны. «Милле». Фред едва уловил фамилию. Его мозг, вечно ищущий выгоду или подвох, на секунду завис. Она не была похожа на тех, кто «липнет, как банные листья». Она была тихой тенью рядом с сияющим кавалером. И в этом было что-то… вызывающее лёгкое, едкое любопытство. Не влечение, нет. Скорее смутное ощущение, что здесь есть какая-то нестыковка. Зачем ей, с её видом человека, предпочитающего библиотеку бальному залу, тут маяться? Позолоченный Голубь — месье Дюваль — с безупречной, до тошноты правильной улыбкой протянул ей руку. Мадемуазель Милле положила свою ладонь ему на кисть. Движение было отстранённым, почти механическим. И когда зазвучала та самая скрипучая мелодия из патефона, и они понеслись по полу, Фред, к своему удивлению, на пару мгновений оторвался от мыслей о деньгах. Он следил не за идеальными па Дюваля, а за ней. За тем, как её лицо оставалось абсолютно спокойным, почти бесстрастным, но в уголках губ, казалось, застыла тень чего-то — усталости? Нетерпения? Как её темные глаза смотрели куда-то поверх плеча партнёра, в стену, словно мысленно отсчитывая такты до конца этой обязанности. «Интересно, — промелькнуло у него в голове с едкой усмешкой. — И наш «лучший» ей так же отвратителен, как нам эти танцы». Это было мимолетное впечатление. Через минуту он уже шептал Джорджу о том, что на таких показательных выступлениях можно было бы подсунуть «пудру непослушания для носков» — чтобы ноги путались сами по себе, создавая видимость старания. Звонкий, чёткий голос разрезал унылую атмосферу зала, заставив Фреда на мгновение оторваться от обсуждения с Джорджем потенциальной рыночной стоимости «пудры для носков». — Если профессор позволит, — произнесла та самая девушка — мадемуазель Милле. Её английский был почти безупречным, с лёгким, мелодичным акцентом, но в интонациях не было ни капли заискивания или неуверенности. — Сейчас нам нужно быстро разделиться на пары, чтобы отрепетировать базовые шаги. И да, — она добавила, бросив быстрый, понимающий взгляд на море недовольных и смущённых лиц перед ней, — эти пары сегодня ничего не значат. Это не обет на вечность и не обязательство идти на бал вместе. Это просто учебные манекены. Пожалуйста. Она говорила с холодноватой, почти профессорской практичностью, словно объясняла алгоритм смешивания зелья. Её «Позолоченный Голубь» стоял рядом с той же безупречной, но теперь слегка снисходительной улыбкой. В зале повисла тягостная пауза. Девочки перешёптывались, краснели, некоторые уже делали робкие шажки навстречу друг другу. Парни же, включая Джорджа, который корчил гримасы, упрямо топтались на месте, демонстрируя коллективную мужскую солидарность в нежелании выглядеть глупо. Фред почувствовал, как в нём закипает знакомое раздражение. Вся эта возня отнимала драгоценное время, которое можно было потратить на что-то полезное. И вид этого всеобщего ступора был просто невыносим. Кто-то же должен был положить конец этому фарсу! — О, ради Мерлина, давайте уже! — громко вздохнул он, с театральным отчаянием оттолкнувшись от подоконника. — Чем быстрее сделаем этот цирк, тем быстрее нас отпустят. Я первый. Он сделал пару широких шагов вперёд, в центр зала, и раскинул руки с видом мученика, готового принять удар судьбы. В его голове уже созрел план: схватить первую попавшуюся девчонку, отбарабанить положенные па и слинять при первой возможности. Но Вселенная, любившая иногда подкидывать Фреду Уизли сюрпризы, в тот момент решила проявить своеобразное чувство юмора. Мадемуазель Милле оценивающе посмотрела на него. В её тёмных глазах на мгновение мелькнуло что-то — не насмешка, не одобрение, а скорее… деловитое удовлетворение. Как у механика, который наконец-то нашёл подходящую деталь. Прекрасно, — сказала она тем же ровным, практичным тоном. — Раз есть первый… доброволец, — в её голосе едва уловимо дрогнула интонация, будто она поставила над словом невидимые кавычки, — то он будет помогать мне в демонстрации. Месье Дюваль, вы не против взять на себя роль инструктора для остальных? «Позолоченный Голубь», выглядевший слегка озадаченным таким поворотом, но слишком вежливым, чтобы возразить, элегантно кивнул. А Фред замер на месте, его бравада на миг сменилась лёгким шоком. Он рассчитывал на роль статиста в толпе, а не на главного экспоната под пристальными взглядами всего класса. И его «наградой» стала не какая-нибудь симпатичная (или хотя бы весёлая) одноклассница, а эта самая серьёзная, неумолимая француженка, чей вид обещал нулевую терпимость к его обычным выходкам. Он встретился с ней взглядом. Она уже подходила к нему, её движения были лёгкими и собранными. В её глазах он прочитал ясное, недвусмысленное сообщение: «Правила устанавливаю я. Шутить не будем. Работаем». Воздух в классе наполнился сдержанным шорохом и смущённым перешёптыванием. Под надменным, но профессиональным руководством месье Дюваля одна половина учеников медленно, как неохотно вздыбленные волны, разделилась на пары. Вторая же половина, та, что оказалась под «опекой» мадемуазель Милле, застыла в нерешительном полукруге, уставившись на центр площадки. Фред стоял посреди этого импровизированного амфитеатра, чувствуя себя одновременно идущим на плаху и главным актёром в абсурдном спектакле. Его бравада слегка поутихла, уступив место сосредоточенному любопытству. Он наблюдал, как девушка отходит от него на пару шагов, её осанка прямая, подбородок чуть приподнят. — Сначала для дам, — объявила она тем же ровным, не терпящим возражений тоном. — Пожалуйста, смотрите. Ваша правая рука лежит на руке партнёра, вот так. Левая — на его плече, если он выше, или на предплечье. Не сжимайте, как тиски. И не болтайте, как тряпку. Умеренное давление. Она продемонстрировала, взяв за руку невидимого партнёра, её движения были отточенными, почти механическими в своей точности. Лицо оставалось совершенно бесстрастным, будто она разбирала устройство магического артефакта. Затем она повернулась к Фреду. — Теперь для кавалеров. Ваша правая рука — на талии дамы. Не на рёбрах, не на спине. Здесь. — Она коротким жестом указала на свою собственную талию, не дотрагиваясь. — Левая рука — вытянута в сторону, держит руку партнёрши. Расстояние между вами — примерно в один фут. Вы не толкаете тележку в «Кабаньей голове», и не пытаетесь спрятаться у неё за спиной. Она подошла к нему ближе. Фред, следуя инструкциям, неуверенно поднял руку, собираясь изобразить требуемое. — Нет, — её голос прозвучал прямо у него над ухом, тихо, но чётко. — Не так. Вам нужно почувствовать это. Все, пожалуйста, найдите себе пару и встаньте в исходную позицию. Мы с месье Уизли покажем ещё раз. Вокруг засуетились. Слышался сдавленный смех, шарканье ног, чьи-то вздохи. Но Фред уже почти не обращал на это внимания. Его мир сузился до этой темноволосой девушки с невозмутимым лицом. Она развернулась к нему вплотную, нарушив то самое «расстояние в фут», которое только что декларировала. Её тёмные глаза, такие близкие теперь, встретились с его. В них не было ни капли смущения или кокетства. Только решимость выполнить задачу. — Ваша рука. На талию. Теперь, — сказала она, и это прозвучало не как просьба, а как команда. Он медленно, почти нерешительно, опустил ладонь на тонкую шерсть её мантии. Через ткань он едва ощущал изгиб. Она казалась хрупкой, как птичья кость. — Не бойтесь, я не сломаюсь, — сухо заметила она, уловив его осторожность. Потом подняла свою левую руку и положила её ему на плечо. Её пальцы легли точно, без колебаний, с тем самым «умеренным давлением», о котором она говорила. И затем — последний штрих. Она подняла свою правую руку и вложила её в его ожидающую ладонь. Её рука была холодной. Поразительно холодной, будто она только что держала лёд. Контраст с его собственной, горячей от возбуждения и раздражения кожей, был шокирующим. Это было не просто прикосновение. Это был физический факт, внезапный и неоспоримый, как удар током, но безболезненный. Холод её пальцев в его тепле. Она не смотрела больше ему в глаза. Её взгляд был устремлён куда-то за его плечо, в пространство, где начинался танец. — Исходная позиция, — констатировала она для класса, её голос был ровным, но Фреду, стоящему так близко, показалось, что в нём дрогнула какая-то струна. Может, от напряжения. А может, от чего-то ещё. — Вес распределён равномерно. Спина прямая. Месье Уизли, вы готовы следовать? Фред, всё ещё ощущая ледяной отпечаток её пальцев на своей раскалённой коже, мог только кивнуть. Всё его внимание было приковано к этой точке контакта, где её холод медленно растворялся в его жаре, создавая новую, странную температуру — температуру их вынужденного, неловкого, но внезапно очень реального союза на глазах у всей этой скучающей публики. Она была неутомима. Как заводная кукла, заведённая на режим «инструктор», мадемуазель Милле плавно скользила между парами, которые ковыляли и наступали друг другу на ноги. Её голос, всё такой же чёткий и лишённый эмоций, доносился то из одного угла, то из другого: — Мисс Браун, не смотрите под ноги, смотрите на партнёра. Мистер Финниган, ваша рука, пожалуйста, не на моём рукаве, а на моей руке. Раз-два-три, раз-два-три. Нет, левая нога назад. Левую. Она поправляла, указывала, мягко, но неумолимо направляя растерянных учеников, будто расставляя непослушные фигурки на шахматной доске. Фред стоял на своём месте, рука всё ещё лежала на её талии, её холодные пальцы — в его руке. Он чувствовал себя идиотом. Декорацией. Его мозг, обычно генерирующий идеи со скоростью пущенной ракеты, отчаянно пытался найти хоть какую-то выгоду в этом унизительном положении. Может, продавать «Охлаждающие перчатки для танцев»? Чтобы не было такого контраста температур… Бесполезно. Наконец, она снова вернулась к нему, словно к центральному экспонату. Её щёки слегка порозовели от движения, но выражение лица оставалось всё тем же — сосредоточенным и непроницаемым. — Теперь, — сказала она, снова подняв на него глаза. — Я готова объяснить вам шаги. Что вам непонятно? Вопрос был задан с такой прямолинейной, почти преподавательской уверенностью, что это вывело Фреда из ступора. Её тон, этот вечный тон безразличной компетентности, действовал ему на нервы сильнее любого заклинания Снейпа. Она говорила с ним, как с отстающим учеником, который вот-вот всё испортит. Ирония ситуации ударила его с новой силой. Ему, Фреду Уизли, мастеру хаоса и импровизации, собираются объяснять, как переставлять ноги в такт унылой музыке? — Всё понятно, — выпалил он, и его голос прозвучал чуть резче, чем он планировал. В нём зазвенело знакомое дерзкое презрение ко всему этому принудительному порядку. — Шаг вперёд, шаг в сторону, шаг вместе. Сложная математика, ничего не скажешь. У меня другой вопрос. Он наклонился чуть ближе, понизив голос, чтобы слышали только они двое. Его глаза, обычно полые озорства, сейчас сузились, выражая чистейшее, нетерпеливое раздражение. — Через сколько мы, наконец, закончим с этой пыткой? У меня есть дела поважнее, чем изображать манекен для этой… — он жестом свободной руки обвёл комнату, — культурной просветительской миссии. Он ожидал, что она вспыхнет, или нахмурится, или хотя бы проявит какую-то эмоцию — негодование, пренебрежение. Но мадемуазель Милле лишь слегка приподняла одну бровь. Её тёмные глаза изучали его лицо, будто рассматривали необычный, но не особо интересный экспонат. Холод её пальцев в его руке казался теперь не просто физическим ощущением, а продолжением её общего ледяного спокойствия. — «Пытка», месье Уизли, — повторила она, и в её голосе наконец-то появился едва уловимый оттенок — не гнева, а скорее усталой иронии. — Заканчиваем мы тогда, когда вы и все остальные перестанете топтать друг другу ноги с выражением лица, будто вас ведут на казнь. А ваши «дела поважнее», — она слегка выделила эти слова, — подождут. Как и мои. Так что, раз всё понятно, предлагаю перестать тратить время и начать, наконец, двигаться. Раз-два-три. И прежде чем он успел что-то возразить, её пальцы на его плече слегка надавили, давая сигнал, а её тело, лёгкое и послушное собственным командам, сделало первый шаг назад, увлекая его за собой в этот навязанный, бессмысленный, но теперь уже неизбежный танец. Оказалось, Фред не врал, когда бросал ей свой дерзкий ответ. Его тело, привыкшее к сложной координации в Зоне Запретного Леса или при уворачивании от летящих заклинаний, схватывало механику движений с обидной легкостью. Он не наступал ей на ноги. Его рука на её талии держала нужное расстояние — не сжимая, но и не позволяя образоваться нелепой пустоте. Он вёл уверенно, даже с налётом той самой бравады, что заставила его выйти вперёд. Это был вызов самому себе: «Посмотрим, сможешь ли ты сделать даже эту ерунду лучше всех». И пока они двигались — раз-два-три, раз-два-три — в нос ему совершенно незаметно, исподволь, начал проступать запах. Не яркий, не сладкий, не кричащий. Пудровый. Тёплый, сухой, с оттенком ванили, ириса и чего-то ещё неуловимого — старой книги, может, или засохших полевых цветов. Он окутывал её легким, почти невидимым облаком, и Фред ловил его обрывками, когда они сближались на повороте. Этот запах был полной противоположностью её холодным рукам и строгому голосу. Он был… уютным. Неожиданно домашним. И от этого контраста в голове у Фреда на секунду сбился чёткий ритм мыслей о деньгах и проделках. Музыка из патефона, а точнее, её жалкое подобие, заскрипела и замолкла. Они остановились. Фред автоматически отпустил её руку, убрав ладонь с её талии. Мадемуазель Милле сделала шаг назад, оценивая его взглядом. И тут он увидел это: едва заметное, мимолётное движение губ. Не широкая улыбка, а лишь легкое, почти неуловимое смягчение в уголках рта, тень одобрения, проскользнувшая сквозь маску профессионализма. Она коротко кивнула. — Вы несовсем плохой ученик, месье Уизли, — произнесла она, и в её обычно ровном голосе появился лёгкий, сухой оттенок, который можно было бы принять за самую крупицу уважения. Или просто за констатацию факта, менее раздражающего, чем ожидалось. — В отличие от некоторых. Её взгляд на мгновение скользнул по комнате, где пары то и дело спотыкались, толкались и вздыхали. А затем, не дав ему возможности ответить ни колкостью, ни чем-либо ещё, она уже поворачивалась, её мантия слегка взметнулась. — Мисс Патель, месье Бут, пожалуйста, смотрите на меня. Левая нога назад, вот так. Раз-два-три. И она снова растворилась в море неумех, её голос, снова ставший безликим и инструктивным, принялся разбирать шаги в сотый раз, с бесконечным терпением, которое вдруг показалось Фреду не просто профессиональным, а почти сверхъестественным. Он остался стоять на своём месте, в лёгком оцепенении. Ладонь, что держала её холодные пальцы, всё ещё ощущала их призрачный холод, смешанный теперь с остаточным теплом от её талии. А в ноздрях, вопреки всему, витал тот самый пудровый, тёплый шлейф, который никак не вязался с образом строгой, отстранённой наставницы. Это было маленькое, личное противоречие, которое он не собирался никому показывать, но которое на какое-то время заставило его забыть о том, сколько драгоценных минут он только что потерял. Вечер в гостиной Гриффиндора был таким же шумным и душным, как всегда. Фред сидел, развалясь в глубоком кресле у камина, но его мысли были далеко от игры «Гоблиновые камни», которая с азартными криками разворачивалась на ковре перед ним. В голове, вопреки всем его попыткам задавить это раздражение, назойливо крутились монотонные счеты «раз-два-три» и ощущение холодных пальцев в его руке. Он яростно швырнул очередной волшебный камешек, пытаясь сбить башню противника, но промахнулся — его рука действовала на автопилоте. — Эй, Фред, твоя очередь была пять минут назад! — крикнул Ли Джордан, тыча в него пальцем. — Заснул что ли? Или уже репетируешь в уме па для Макгонагалл? Несколько парней вокруг фыркнули. Кто-то, кажется Дин Томас, мрачно пробурчал, сдвигая свои проигравшие камни: — Репетировать там нечего. Просто час унижения под присмотром этой ледяной статуи из Шармбатона. И тут, словно подкидывая дров в тлеющие угли его настроения, Симус Финниган, похабно ухмыльнувшись, лениво бросил, глядя в потолок: — Статуя-статуя… А по-моему, ничего так статуйка. Довольно… аппетитная, если присмотреться. Особенно когда двигается. Чувствуется, знаешь ли, школа. Слова повисли в прокуренном, пахнущем пивом и старостью воздухе. Несколько парней захихикали, кто-то одобрительно крякнул. Для Фреда этого оказалось достаточно. Всё накопившееся за день раздражение — от потерянного времени, от принудительного порядка, от собственной невольной компетентности в этой дурацкой затее — нашло наконец точку приложения. Оно сконцентрировалось не на абстрактной «тренировке», а на этом конкретном, похабном замечании. Он не вскочил. Не закричал. Он просто медленно повернул голову в сторону Симуса. Его лицо, обычно оживлённое усмешкой или азартом, стало каменным. Глаза, в отблесках огня, утратили всякое подобие веселья и сузились до холодных, опасных щелочек. Даже Джордж, сидевший напротив и строивший из камней неприличную фигуру, замер, почуяв резкую смену атмосферы. — Что? — спросил Фред. Его голос прозвучал тихо, но так, что хихиканье вокруг мгновенно стихло. В нём не было обычной дерзости. Была плоская, ледяная сталь. — Повтори, Финниган. Про «аппетитную». Я, кажется, не расслышал. Он даже не встал с кресла. Просто сидел, смотря на Симуса тем взглядом, который они с Джорджем обычно приберегали для Пожирателей в худшие дни войны — взглядом, не предвещающим ничего хорошего. И в этой внезапной, гнетущей тишине гостиной, под треск поленьев в камине, было ясно, что шутка провалилась. Провалилась настолько, что следующий неуместный звук мог закончиться чем-то куда более серьёзным, чем проигрыш в «Гоблиновых камнях». Всё его раздражение на тренировку, на девушку, на весь этот день, неожиданно и мощно сфокусировалось на защиту её чести от похабного комментария — чести, которую он сам пять минут назад в мыслях обзывал «ледяной статуей». Симус Финниган, пойманный врасплох ледяной яростью Фреда, заёрзал на месте. Его похабная ухмылка мгновенно сползла, сменившись растерянной обидой. — Да ладно, Фред, я же просто… — начал он оправдываться, разводя руками. — Все же видели, она… — Я сказал, — перебил Фред, его голос по-прежнему был тихим, но каждое слово падало, как отточенный лезвием камень, — постарайся больше не открывать рот. А то будешь казаться ещё более тупым, чем уже кажешься. В гостиной воцарилась гробовая тишина. Даже Ли Джордан перестал вертеть в руках волшебный камешек. Все смотрели то на Фреда, чьё лицо было непроницаемой маской, то на покрасневшего Симуса. Это было непохоже на обычные перепалки. Обычно Уизли отвечали на такие шутки ещё более похабной шуткой или каким-нибудь безобидным заклинанием, заставляющим бороду расти внутрь. Эта холодная, личная агрессия была чем-то новым и неприятным. Джордж, сидевший напротив, нахмурился. Его взгляд, почти всегда синхронный с братским, сейчас был полон недоумения. Он видел ту же тренировку, слышал те же ворчания Фреда о потере времени. Почему эта конкретная, мимолётная фигура из Шармбатона вызвала такую резкую реакцию? Он попытался поймать взгляд Фреда, передать ему безмолвный вопрос: «Что случилось?» Но Фред уже отвёл глаза. Лёд в его взгляде растаял, сменившись усталым, почти физическим отвращением ко всей этой сцене, к этому душному помещению, к этим лицам. Он резко поднялся с кресла, с лёгким скрипом пружин. — Всё, — бросил он в пространство, не глядя ни на кого. — Надоело. Воздуху тут не хватает. Он шагнул к арочному выходу, затем на полпути обернулся, его взгляд нашел Джорджа. — Идёшь? — спросил он коротко, и в его голосе уже не было ни злобы, ни ледяной стали. Была только усталость и какое-то странное, невысказанное ожидание. Это был не приказ, а почти просьба — вырваться отсюда, остаться наедине с единственным человеком, который мог, пусть и не понимая, принять эту внезапную бурю внутри него. Джордж, не колеблясь ни секунды, отшвырнул свои камни и поднялся. Он кивнул остальным — жест, означавший «не спрашивайте» — и пошёл за братом, оставив за спиной гостиную, полную неловкого молчания и неотвеченных вопросов. Холодный каменный подоконник одного из высоких окон в коридоре принял вес Фреда. За окном клубился ночной туман, поглощая очертания Запретного леса. В замке было тихо, лишь изредка доносились приглушённые шаги или далёкий смех. Фред упёрся спиной в прохладное стекло, а пальцы его правой руки нашли в кармане мантии знакомый предмет. Он вытащил его. Простой, потёртый от времени амулет из дубовой коры, на грубой бечёвке — Молли Уизли вложила в него когда-то простой, но мощный защитный чары материнской любви. Фред не был сентиментален, он редко его доставал. Но сейчас его большой палец механически водил по шероховатой поверхности, ощущая каждую зазубрину, каждую трещинку. Это был жест, выдававший беспокойство, которое он не хотел показывать иначе. Джордж прислонился к стене рядом, скрестив руки на груди. Он не давил, просто ждал, наблюдая, как брат крутит в пальцах этот маленький кусочек дома. — Ладно, — наконец произнёс Джордж, его голос был тише обычного, без привычной шутливой нотки. — Что на тебя нашло там, внизу? Из-за какой-то дурацкой шутки Симуса? Он же всегда такой. Фред не сразу ответил. Он смотрел в туман за окном, а не на брата. — Они просто тупые, — выдохнул он наконец, и в его голосе звучало не просто раздражение, а отчётливое, жгучее презрение. — И ведут себя мерзко. Как стая гончих, у которых от одной юбки слюни текут. Джордж нахмурился ещё сильнее. — И что? Мы всегда так шутили, Фред. Про профессоршу Снейп, про мадам Хуч, про всех. Ты сам вчера сказал, что Макгонагалл в своём тартане двигается, как заведённый дракон на павлиньих перьях. И это тебя не смущало. Фред резко повернул голову, и в его глазах вспыхнуло что-то острое. — Это не одно и то же, Джордж! — Он почти выкрикнул это, но тут же понизил голос, оглянувшись по сторонам. — Макгонагалл — это Макгонагалл. А она… — Он запнулся, его пальцы сжали амулет так, что костяшки побелели. — Она просто делала свою работу. Тупую, нудную, отнимающую время работу. И делала её… правильно. Без соплей, без этих дурацких вздохов и подмигиваний. А они сидят и обсуждают, «аппетитная» она или нет. Как кусок мяса на прилавке. Он выдохнул, и его плечи слегка опустились. Гнев начал спадать, обнажая что-то более сложное и непонятное даже для него самого. — Это просто… нечестно. И тупо. Настолько тупо, что аж тошнит. Джордж молчал, изучая брата. Он видел не просто вспышку рыцарственности. Он видел что-то глубже. Фред защищал не абстрактную «честь дамы». Он защищал принцип. Принцип уважения к чьей-то компетентности, к чьему-то безразличному профессионализму, который они оба, в глубине души, могли оценить. И, возможно, что-то ещё. Что-то, связанное с холодными пальцами в тёплой ладони и пудровым запахом, о котором Фред, конечно же, ни словом не обмолвился. Джордж этого не знал, но чувствовал — там была какая-то личная заноза, какая-то струна, которая зазвучала сегодня и отозвалась такой неожиданной болью. Джордж оттолкнулся от стены и присел на корточки напротив брата, чтобы быть с ним на одном уровне. Его взгляд был не насмешливый, а изучающий, проницательный — тот самый, которым он сканировал чертежи нового изделия или настроение Фреда, когда что-то шло не так. — Фред, — начал он медленно, отчеканивая каждое слово. — А она… тебе понравилась? Вот прямо так, с первого раза? Ты же её только сегодня увидел. Фред замер. Его пальцы, теребившие амулет, сжались в кулак, спрятав деревяшку внутри. Он повернул голову и уставился на Джорджа таким взглядом, в котором смешались изумление, раздражение и откровенное презрение к предложенной идее. — Ты совсем конченый? — вырвалось у него, голос снова приобрёл тот ледяной, режущий оттенок, но теперь направленный на брата. — Влюбиться? В первую встречную француженку, которая заставила меня час топтаться как идиоту? Ты слышишь себя? Он резко встал, отчего амулет на бечёвке глухо стукнулся о камень подоконника. — У меня в голове сейчас один галлеон, и он звенеть не перестаёт с тех пор, как этот Турнир объявили, — зашипел он, тыча себе пальцем в висок. — У нас планы, Джордж! Магазин! А не какая-то… детсадовская возня с вздохами и танцами. Я даже имени её не знаю! Да и знать не хочу! Он прошелся несколько шагов по коридору, его тень, отбрасываемая факелами, металась по стенам. Потом он обернулся, и в его глазах, помимо гнева, читалось что-то похожее на защиту. Защиту от собственного, необъяснимого всплеска эмоций, который и сам его напугал. — Она просто была… там. И делала всё правильно. А они, эти кретины, превратили это в похабный анекдот. Вот и всё. Речь не о ней, Джордж. Речь о том, чтобы не опускаться до уровня грязного подштанника Забини. Понял? Он стоял, тяжело дыша, будто только что пробежал кросс. Его взгляд бросал вызов, требуя понимания, согласия. Требуя, чтобы Джордж принял эту логичную, безопасную версию: благородное негодование, а не личная задетость. Всё, что выходило за рамки этого, было слишком непонятным, слишком опасным для их отлаженного мира, где место для чувств отводилось только их общему делу.