Первая Любовь

С той первой, взрывоопасной тренировки занятия стали частью рутины. Два раза в неделю, как по расписанию ненавистного зельеварения, Фред и Джордж появлялись в опустевшем классе или в Большом зале. Но теперь это была уже не просто обязаловка. Это была тихая, необъявленная война на два фронта. Первый фронт — откровенно издевательский. Они приходили подготовленными. «Пудра непослушания для носков» так и не пошла в производство, но её тестовые образцы прекрасно работали на Ли Джордане, заставив его вальсировать вприпрыжку, к ярости Макгонагалл. Они «случайно» менялись партнёршами посреди танца, создавая неразбериху. Джордж однажды явился с приклеенной к подошве трещоткой, которая отбивала похабный рэп-ритм вместо вальса. Их проделки были отчаянной попыткой сохранить лицо, доказать себе и всем, что они всё те же Уизли, для которых весь этот бал — лишь площадка для очередного трюка. Но был и второй фронт. Тихий, невидимый, и оттого более странный. Фред больше не откровенничал с Джорджем о той девушке. Но Джордж не был слеп. Он видел, как брат, едва переступив порог зала, взглядом находит её в толпе студентов Шармбатона. Не ищет, а именно находит, будто у него внутри есть компас, стрелка которого неизменно указывает на ту самую, строгую фигуру в бледно-голубой мантии. Они не обменивались словами. После первого раза она больше не выбирала его для демонстраций. Она была всё так же неутомима, так же терпелива (или беспощадно терпелива) с неумехами, её голос звучал всё так же ровно и безлико: «Раз-два-три, левая нога, мадемуазель, левая!» Но Джордж замечал детали, которые другие пропускали. Как Фред, обычно корчащий рожицы и шепчущий ему похабные комментарии о других парах, замолкал, когда она проходила мимо. Как его осанка, обычно нарочито расслабленная, непроизвольно выпрямлялась, когда их взгляды случайно встречались через зал. Как однажды, когда какой-то неуклюжий слизеринец наступил ей на край мантии, и она чуть не пошатнулась, Фред, стоявший в пяти шагах, резко дёрнулся вперёд, будто на пружине, прежде чем заставить себя остановиться. А однажды, когда пары менялись, и Фреду по жребию досталась какая-то девчонка из Когтеврана, Джордж увидел, как его брат, ведя свою временную партнёршу, всё время смотрел через её плечо. Туда, где мадемуазель Милле с тем же каменным лицом объясняла что-то дрожащему от смущения первокурснику. И в глазах Фреда не было ни злорадства, ни обычного озорства. Там было что-то другое. Острая концентрация. Как будто он изучал не танцевальные па, а её саму. Её манеру двигаться, едва заметный кивок головы, жест руки. Потом занятие заканчивалось. Они уходили первыми, Фред нарочито громко возмущаясь потраченным впустую временем, строя планы, как сорвать следующий урок. Но Джордж знал. Он чувствовал это тихое, странное напряжение, которое висело вокруг брата после этих занятий, как остаточное статическое электричество. Оно не вписывалось в их общие планы, в их братский союз против всего мира. Это было что-то личное, чужеродное. И Джордж, хоть и не понимал до конца, уже не задавал вопросов. Он просто был рядом, как всегда, принимая даже эту новую, непонятную часть Фреда, которая реагировала на холодный голос и пудровый запах. *** Холодный ноябрьский ветер гнал по дороге в Хогсмид клочья серого тумана. Фред и Джордж шагали впереди, их рыжие головы, как обычно, были близко склонены в разговоре. Сзади, понурившись, брели Рон и Гарри, их жалобный ропот был слышен даже сквозь шум ветра. — Просто не понимаю, — ныл Рон, засунув руки глубоко в карманы. — Спросил я Сьюзен Боунс. Она сказала «подумаю». И всё! Подумает она уже третью неделю, я в очереди, что ли, стою? — А я у Пэдмы Патил спросил, — мрачно добавил Гарри, поправляя очки, запотевшие от влажного воздуха. — Она так мило улыбнулась и сказала, что уже идёт с Энтони Голдстейном. А потом ещё Парвати подошла и начала расспрашивать, правда ли я в прошлый раз пришёл на зельеварение с совой на плече. — Видишь, — вздохнул Рон. — Слова у них просто пропадают. Как будто мы невидимками стали. Фред и Джордж обернулись, и их лица озарились синхронными, широкими ухмылками. — Ох, вы, бедные, несчастные, — с притворным сочувствием протянул Джордж. — Совсем зачахли без женского внимания, — подхватил Фред, хлопая Гарри по плечу так, что тот чуть не споткнулся. — Слушайте, а может, вы пойдёте вдвоём? Будете держаться за ручки, смотреть друг другу в глаза под романтичные мелодии… Ничего, общественность поймёт! Рон покраснел, а Гарри фыркнул, но в его глазах мелькнуло раздражение. — Очень смешно, — буркнул он. — А вы-то с кем идёте? Нашли себе кого-нибудь? Или, может, профессора Макгонагалл за ручку поведёте? Вопрос повис в воздухе. Джордж, не задумываясь, выпрямился и расставил руки, его лицо выражало непоколебимую уверенность. — Мы, юный романтик, идём вдвоём, — объявил он с пафосом. — И нам не нужны никакие девушки, чтобы чувствовать себя уверенно на любом танцполе, даже если на нём будет стоять сам Люциус Малфой в балетной пачке. Мы — самодостаточная единица. Правильно, Фред? Он повернулся к брату, ожидая привычного, оглушительного «Абсолютно!» или какой-нибудь шутки в том же духе. Но Фред на секунду запнулся. Его взгляд, обычно такой же насмешливый и быстрый, как у Джорджа, на мгновение стал рассеянным. Он словно увидел что-то поверх голов брата и Гарри — может, верхушки далёких гор, а может, образ строгой фигуры в бледно-голубой мантии, отбивающей такт в пустом классе. Его губы уже начали складываться в улыбку согласия, но она получилась какой-то… слабой. Неуверенной. — Да… конечно, — произнёс он, и в его голосе не хватило привычной оглушительной убедительности. Он даже сделал шаг в сторону, будто отстраняясь от собственных слов. — Самодостаточная. Точка. Джордж почувствовал это мгновенное колебание, как лёгкий сбой в их обычно идеально синхронном механизме. Он не стал ничего говорить, не подал виду. Но его взгляд на долю секунды задержался на лице брата, изучая эту новую, едва уловимую трещину в их едином фасаде братской уверенности. Это было мимолётно — тут же Фред снова заухмылялся, шутя про то, как они с Джорджем устроят на балу настоящее шоу. Но семечко сомнения было брошено. Джордж понял: их «самодостаточная единица» впервые за долгое время дала микроскопическую, но ощутимую течь. И причина этой течи, как он подозревал, пахла не дымом и порохом их фейерверков, а чем-то пудровым и чужим. *** «Три шоколадных лягушки для Джорджа, два мешка бобов Берти всех вкусов для себя, и что-нибудь огненное для Рона, чтобы его взбодрить», — мысленно прокручивал Фред, протискиваясь за братом в сладкую, тёплую и шумную атмосферу «Сладкого Королевства». Воздух гудел от детских голосов и пах карамелью, шоколадом и сахарной пудрой. Где-то здесь должны были быть Гермиона и Джинни, и близнецы намеревались их найти, чтобы заодно позлорадствовать над мучениями Гарри и Рона. — Думаю, они у стойки с новыми леденцами «Взрывной вкус», — прокричал Джордж через гул, кивая вглубь магазина. Фред, уже представлявший, как будет дразнить Рона, кивнул и, не глядя, резко свернул направо, решив срезать угол через узкий проход между стеллажами, заваленными коробками с пирожными. Расчёт был неверен. Он врезался во что-то мягкое. Раздался лёгкий, сдавленный выдох, и он почувствовал, как кто-то отшатнулся, едва удержав равновесие. — Ой, чёрт, извините! — выпалил он автоматически, ещё не поднимая глаз, уже отворачиваясь, чтобы продолжить путь. Его мысли всё ещё были там, у стойки с леденцами. Но голос, который ответил ему, заставил кровь застыть в жилах. Он был тихим, ровным и знакомым до мурашек. В нём не было ни испуга, ни злости, лишь холодная, сухая констатация факта: — Я думала, вы умеете смотреть по сторонам, месье Уизли. Фред замер, как вкопанный. Он медленно поднял голову. Перед ним стояла она. Та самая. Уже не своей бледно-голубой мантии, а в повседневной одежде, поверх, которой был накинут простой тёмный плащ. Её волосы, сегодня не собранные в тугой пучок, а свободно спадающие на плечи, были слегка растрёпаны от столкновения. В её тёмных, сейчас слегка расширенных глазах читалось не столько раздражение, сколько удивление, быстро сменившееся привычной сдержанностью. Но это было не главное. Главное происходило у её ног. Из простой кожаной сумки, которую она держала и которую Фред, видимо, выбил у неё из рук при столкновении, на пол высыпались её вещи. Не школьные принадлежности, а что-то личное. Потёртая, явно любимая книга в тёмном переплёте (он успел мельком прочитать название на французском). Небольшая деревянная шкатулка с выжженным узором, приоткрывшаяся при падении и показавшая внутри пучок засушенных трав. Маленький флакончик с чем-то тёмно-зелёным. И несколько листков пергамента, исписанных аккуратным, угловатым почерком, которые теперь лежали веером на липком от пролитой кем-то газировки полу. Фред не видел ничего, кроме этой маленькой катастрофы, которую он устроил. Его лицо, мгновение назад оживлённое и насмешливое, стало маской полной растерянности и быстро нарастающей паники, которая была куда глубже, чем просто смущение от неловкости. — Я… — начал он, но слова застряли в горле. Он даже не посмотрел, где Джордж. Весь мир сузился до неё, до рассыпанных по полу её вещей и до её спокойного, оценивающего взгляда, который теперь скользнул с его лица на этот беспорядок у её ног. Время в шумной кондитерской будто замерло. Она не спеша опустилась на одно колено, её пальцы с привычной аккуратностью начали собирать рассыпавшиеся вещи. Фред застыл на мгновение, ощущая жар, поднимающийся к щекам — редкое для него чувство стыда, которое было куда острее простой неловкости. Потом инстинкт, сильнее смущения, заставил его тоже присесть. — Позвольте, я… — пробормотал он, его руки неуверенно потянулись к ближайшему листку пергамента, стараясь не смять его липкий край. Их пальцы едва не соприкоснулись над деревянной шкатулкой. Он быстро отдёрнул руку, словно обжёгшись. Он собрал книгу, аккуратно стряхнул с неё невидимую пыль и протянул ей. Их взгляды встретились над грудой её вещей. В её глазах не было упрёка, лишь лёгкая усталость и, возможно, тень смущения за этот беспорядок. — Ещё раз извините, — выдавил Фред, вкладывая последний флакончик ей в уже почти полную сумку. Голос его звучал приглушённо, лишённый привычной бравады. — Я… правда не заметил. Она взяла сумку, встала, отряхнула плащ. Потом просто махнула рукой — короткий, небрежный жест, который мог означать что угодно: «Забудь», «Бывает», «Не стоит внимания». Она не сказала ни слова. Просто кивнула, собираясь развернуться и раствориться в толпе, как будто этого досадного столкновения никогда и не было. И тут случилось нечто, что удивило даже самого Фреда. Слова вырвались у него прежде, чем мозг успел их остановить, прорвав плотину напряжённого молчания: — Прости… — начал он, и его собственный голос показался ему чужим. — Как твоё имя? Я не могу постоянно обращаться к тебе как «мисс Милле». Она уже сделала пол-оборота, но замерла. Медленно повернула к нему лицо. Её взгляд был тяжёлым, изучающим. Она смотрела не на того дерзкого шутника с занятий, а на этого смущённого, неловкого парня, который только что перевернул её сумку и теперь спрашивал то, что должен был узнать две недели назад. В её глазах промелькнуло что-то — недоверие? Ирония? Удивление? Прошла пара томительных секунд, наполненных гулом магазина и биением его собственного сердца где-то в горле. — Линнея, — наконец сказала она. Чисто, без улыбки. Просто констатация факта. Имя прозвучало мягче, чем её фамилия. И прежде чем он успел что-то ответить — поблагодарить, представиться в ответ (хотя она, конечно, знала, кто он), сказать что-нибудь дурацкое, чтобы заполнить паузу, — она уже кивнула ещё раз, коротко и окончательно, и растворилась в потоке покупателей, унося с собой это имя — Линнея — и оставляя Фреда стоять после прохода с ощущением, будто его только что слегка толкнули в грудь, отчего дыхание сбилось, а в ушах зазвенела тишина, странно контрастирующая с окружающим весельем. — Фред! Эй, братец, где ты пропал? Голос Джорджа пробился сквозь сладкую духоту магазина, как луч света сквозь туман. Он появился из-за угла, его лицо было оживлённым. — Мы их нашли! Джинни торгуется с владельцем за последнюю коробку «Взрывающихся леденцов», а Гермиона читает им лекцию о вреде сахара для зубов. Идеальный хаос. Ты чего здесь… — Он замолчал, его взгляд скользнул по лицу брата, потом по пустому месту в проходе, где секунду назад стояла Линнея, а теперь оставалось лишь пятно от газировки на полу. — Что случилось? Кого сбил? Фред почувствовал, как его щёки, и без того тёплые, снова готовы вспыхнуть. Он быстро, слишком резко, пожал плечами, изобразив полнейшее безразличие. — Да так… столкнулся с кем-то. Мелочь. — Его голос прозвучал неестественно глухо. Он нарочито отвернулся и ткнул пальцем в сторону, откуда пришёл Джордж. — Девочки там, говоришь? Пошли, а то Джинни всё скупит, нам потом ничего не достанется. Он шагнул вперёд, стараясь идти своей обычной, немного развязной походкой, но внутри всё было скомкано в один тугой, неприятный комок. Он краем глаза видел, как Джордж замедлил шаг, явно изучая его. Этот взгляд — умный, цепкий — видел слишком много. «Веду себя как двенадцатилетка», — пронеслось в голове у Фреда с едкой, самоуничижительной яростью. Врезался, как слепой щенок. Покраснел. Помог собрать вещи, словно провинившийся первокурсник. И этот дурацкий, непроизвольный вопрос… «Как твоё имя?» Кто так делает? Это же уровень неловкости Рона, когда тот пытается заговорить с Гермионой. Не его, Фреда Уизли, мастера уверенности и дерзости. Он попытался загнать это чувство куда подальше, заставить себя сосредоточиться на предвкушении хаоса с Джинни, на шутке, которую можно будет подкинуть Гермионе. Но имя, чёткое и ясное, как колокольчик, отказывалось стираться. Линнея. Оно крутилось в сознании, навязчивое и тихое, вступая в раздражающий конфликт с его собственным представлением о себе. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел это странное смущение, которое заставило его вести себя не как он сам, а как какой-то нервный придурок. И самое противное было то, что, проходя мимо стеллажа с шоколадными лягушками, он поймал себя на мысли: а есть ли такие во Франции? И кажется, он где-то читал, что Линнея — это цветок. Дикий. Лесной. Он с силой тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху. «Прекрати. Сейчас. Просто прекрати». Но было уже поздно. Семечко, случайно оброненное в холодном классе, только что дало в тёплой, сладкой атмосфере «Сладкого Королевства» свой первый, едва заметный, но упрямый росток.