Первая Любовь

С того первого, неловкого и жаркого поцелуя в разгромленной ординаторской прошло почти четыре месяца. Теперь Фред Уизли и Линнея Милле были парой. Официально. Джордж, узнав новость (а скрыть что-либо от брата-близнеца было невозможно), сначала опешил, а затем, с характерным для него оглушительным рёвом, бросился душить Фреда в объятях, выкрикивая что-то про «старую собаку» и «наконец-то!». В его радости не было ни капли удивления — лишь огромное облегчение и братская гордость. С того момента Фред, казалось, открыл в себе новый талант — талант быть тенью Линнеи. Он был готов прилипнуть к ней и не отлипать, что, впрочем, быстро столкнулось с суровой реальностью: её работа в Св. Мунго была важнее, чем когда-либо. Встречи были редкими, украденными — пара часов между её сменами, сова с коротким письмом, редкая совместная вылазка по делам Ордена. Но даже эти крохи времени были для них наслаждением — тихими оазисами в непрекращающемся хаосе. Линнея, к удивлению (и восторгу) Фреда, согласилась провести второй день после Рождества с его семьёй в убежище. Её родители уже знали об их отношениях из её осторожных, закодированных писем. Но из-за войны, границ, закрытых режимом Пожирателей, и того факта, что Уизли теперь были в списке «нежелательных элементов», личная встреча была невозможна. Поэтому тот день в Норе (которая, несмотря на все опасности, на короткое время снова стала домом) стал для Линнеи сказкой. Они с Фредом валялись в его старой кровати (под предлогом «отдыха»), разговаривали обо всём и ни о чём. Он показывал ей комиксы, которые они с Джорджем любили в детстве, воровал из её тарелки печенье, а она, смеясь, отбивалась. Он, сияя, рассказывал о планах на магазин — чертежи новых изделий, наброски рекламных кампаний на послевоенное время. В этих планах была такая нормальная, такая мирная надежда, что у неё сжималось сердце. Потом, конечно, Молли позвала её и остальных девочек «помочь на кухне». Фред, глядя им вслед, только фыркнул — он точно знал, что это был предлог для чисто женского празднования, болтовни и, возможно, деликатных расспросов, от которых ему, как брату и сыну, было приказано держаться подальше. Он не возражал. Пока девушки занимались своими делами, он присоединился к мужской половине семьи — Артуру, Биллу, Джорджу — в гостиной. Разговор был тихим, серьёзным, о дележке ресурсов Ордена, о последних сводках. Всем не хватало Рона, Гермионы и Гарри. Их отсутствие висело в воздухе тяжёлым, тревожным облаком. Но они знали — те трое ищут что-то более важное. И занимаются чем-то бесконечно более опасным. Так, в тревожном ожидании, прошла зима. Мороз сковывал землю, но не ожесточал сердца. В Св. Мунго поток пациентов не ослабевал, но изменился его характер. Теперь попадали не по одному-два, а целыми группами — после рейдов, внезапных нападений на небольшие общины. И ранения становились тяжелее, изощрённее, словно Пожиратели оттачивали своё искусство причинять боль. Орден Феникса пытался держаться. Помогали, как могли: устраивали убежища, доставляли продовольствие, вывозили семьи под угрозой. Но все понимали — так долго они не протянут. Людей оставалось всё меньше. Силы таяли. Личные драмы шли бок о бок с общей трагедией. Ремус Люпин был на грани, разрываясь между обязанностями в Ордене и лихорадочной заботой о беременной Нимфадоре. А когда срок перевалил за опасную отметку, у Тонкс окончательно срывало крышу от паники и гормональных бурь, что делало жизнь в убежищах ещё более напряжённой. Билл и Флёр, к концу зимы, приняли непростое, но понятное решение. Они устали от вечного ожидания в мрачных стенах дома Блэков. Флёр, с одобрения бабушки, уговорила Билла перебраться в её родовое поместье во Франции, под усиленную защиту старых семейных чар. Это был шанс — пусть маленький, пусть иллюзорный — пожить хоть чуть-чуть вдвоём, вдали от непосредственного дыхания войны. Их отъезд был тихим, без лишних слов, но все понимали: это была ещё одна трещина, ещё одно рассеивание их маленького, измученного войной мира. Сова, маленькая и невзрачная, принесла письмо в тот момент, когда Фред разбирал последствия неудачного эксперимента с «Взрывающимися Вареньевыми Бобами» в подвале их временной мастерской. Он вытер руки о брюки, смахнул со лба пепел и развернул пергамент. Почерк был узнаваемым — чётким, элегантным, но сегодня строки шли чуть быстрее, с лёгким наклоном, выдававшим усталость или предвкушение. Он быстро пробежал глазами по, казалось бы, обычным новостям: «Смена сегодня закончилась раньше. Главный решил дать всем передышку перед завтрашним «большим переездом» палат. Если у тебя найдется время, могла бы использовать помощь с расстановкой нескольких тяжёлых книг на верхних полках. Дома. Л.» Сердце Фреда совершило один гулкий, тяжёлый удар где-то в районе горла, а затем застучало в два раза быстрее. Код. Их простой, глупый, но абсолютно надёжный код. «Большой переезд» означал масштабную реорганизацию отделений из-за потока раненых. «Тяжёлые книги на верхних полках»… Это было приглашение. Чистое и простое. Она будет дома раньше. Она зовёт его к себе. В её квартиру. Он был там всего два раза. Оба раза украденные, драгоценные вечера, вырванные у войны. Первый раз — через неделю после их официального «да». Они сидели на её диване, пили вино, и разговор как-то сам собой затих, уступив место тому самому, магнетическому притяжению. Поцелуй тогда был долгим, жадным, полным открытий. Его руки впервые осторожно скользнули под её блузку, нащупав тёплую, шёлковистую кожу на спине. Её пальцы запутались в его волосах, потом спустились на шею, под воротник рубашки. Они исследовали друг друга с благоговейным, почти научным любопытством, зажжённым годами подавленного желания. Но дальше поцелуев, прикосновений поверх одежды и нескольких потерянных пуговиц дело не пошло. Она остановила его, положив ладонь ему на грудь, и тихо сказала: «Пока нет». И он мгновенно отступил, его дыхание было прерывистым, но в глазах — только понимание. Второй раз был ещё более интенсивным. Она сама, в порыве смелости (или усталости от постоянного страха), расстегнула несколько пуговиц на его рубашке, позволив своим губам проследовать по линии его ключицы. Он в ответ запечатал поцелуями каждую едва заметную родинку на её шее и плечах, которые открыло сползшее с одного плеча платье. Одежда стала помехой, границей, которую они яростно хотели разорвать, но так и не пересекли. В какой-то момент она лежала под ним, её волосы растрепались по подушке, глаза были тёмными и огромными, полными доверия и желания, но также и той самой, стальной решимости: «Я не готова». И он, сжав зубы от почти физической боли желания, просто рухнул рядом, обняв её, и прошептал в её волосы: «Всё в порядке. Мы никуда не торопимся». Она сказала это в самом начале: физическая близость — это шаг, к которому она не готова. Не из-за страха или принципов, а из-за необходимости полного, абсолютного доверия, которое, как она чувствовала, ещё не успело укорениться в почве, пропитанной войной. И Фред… Фред не просто согласился. Он был искренне не против. Секс, который раньше был простой физиологической потребностью или способом скоротать время, теперь казался ему чем-то второстепенным. Потому что одно только осознание, что Линнея — его, что она позволяет ему быть рядом, целовать её, держать за руку, слышать её тихий смех — этого было достаточно, чтобы его мир перевернулся. Иногда одной только мысли о том, как она смотрит на него своими серьёзными глазами, а потом вдруг улыбается, было достаточно, чтобы всё его тело отозвалось на это признание лихорадочным, почти болезненным восторгом. И теперь Линни звала его снова. В её тихую, пахнущую книгами и её духами квартиру, где война отступала на несколько шагов, оставляя только их двоих. Он судорожно свернул письмо, сунул его во внутренний карман, прямо над тем местом, где бешено колотилось сердце. Неважно, что ждало завтра. Неважно, что будет через неделю. Сегодня вечером он будет с ней. И это было всё, что имело значение. *** Добраться до её дома было испытанием. Сводки Пожирателей уже давно висели в воздухе, и Фред, как известный член «нежелательной организации», не мог позволить себе ни трансгрессию (сети слежки уже давно научились ловить такие всплески), ни открытое перемещение по улицам. Его путь превратился в череду потайных двориков, крыш, грязных переходов и коротких, нервных пробежек под прикрытием маскировочных чар. Каждая тень казалась вражеской, каждый звук — шагом погони. Эта вечность в пути лишь накаляла его ожидание, превращая его в почти физическую боль. Наконец, знакомый, ничем не примечательный дом. Лестница на третий этаж, скрип ступеней под ногами. Он остановился перед её дверью, отдышался, прислушался. Тишина. Затем три быстрых, отрывистых стука, пауза, и два медленных — их простой шифр. Сначала в щели между дверью и косяком показался узкий луч света и тёмный глаз. Затем щёлкнули замки, и дверь распахнулась. Линнея стояла на пороге, и у Фреда на мгновение перехватило дыхание от вида, который никакие предосторожности не могли обесценить. Она выглядела потрясающе. Не в смысле вечернего платья, а в смысле… преднамеренной, домашней чувственности. Длинная юбка из мягкой ткани в пол, облегающая бёдра и свободно струящаяся ниже, с высоким, коварным разрезом, открывавшим при каждом шаге взгляду смутную линию ноги. Поверх — простая, свободная футболка, спадающая с одного плеча и обнажавшая его целиком — гладкое, бледное, с тонкой, едва заметной цепочкой, лежащей в ложбинке ключицы. Её волосы были слегка влажными, как будто она только что вышла из душа, и пахли тем самым цветочным мылом, что сводило его с ума. У Фреда мгновенно пересохло во рту. Единственная мысль, пронзившая сознание сквозь усталость и напряжение: Она готовилась. Для меня. —Заходи, быстрее, — прошептала она, отводя его внутрь и тут же запирая дверь на все замки. И едва последний щелчок прозвучал, она набросилась на него. Не с объятиями, а с поцелуем — жарким, влажным, полным того же нетерпения, что гнало его через весь город. Она целовала его в губы, в уголок рта, снова в губы, её руки впились в его куртку, стаскивая её с плеч. Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, Линнея, слегка запыхавшись, сказала: — Я немного приготовила. Была бы рада поужинать вместе. Ужин оказался простым и божественным. Они сидели на полу в её маленькой гостиной, прислонившись к дивану, перед низким столиком, на котором стояли две тарелки. Картофель, запечённый с травами до хрустящей корочки, и рыба в лимонно-сливочном соусе, такая нежная, что таяла во рту. По телевизору тихо бубнил какой-то старый маггловский фильм, но они его почти не смотрели. Фред, не скрывая восторга, умял свою порцию за считанные минуты, а затем, с виноватым, но наглым взглядом, принялся доедать то, что она не смогла осилить со своей тарелки. Обсуждали свою рутину за день, прижались друг к другу и продолжали делиться своими переживаниями. Это было так по-домашнему, так просто и так невероятно интимно — есть из одной тарелки, сидя на полу её квартиры, пока за окном сгущалась тьма военного Лондона. И всё это время он чувствовал на себе её взгляд, тёплый и спокойный. После ужина Линнея предложила: — Есть один фильм… старый маггловский триллер. Я смотрела его с подругой ещё в Шармбатоне. Там очень интересный сюжет. Хочешь посмотреть? Фред, которому было абсолютно всё равно, что смотреть, лишь бы делать это рядом с ней, тут же согласился. Они устроились на диване, вернее, почти легли — она пристроилась у него под мышкой, а он обнял её за плечи, так что её голова покоилась у него на груди. Тёплый вес её тела, запах, смешавшийся с ароматом ужина, — это было лучше любого фильма. И, к его удивлению, фильм и правда оказался захватывающим. Запутанный детективный сюжет, напряжённая атмосфера. Они тихо комментировали, угадывали развязку, и Фред на время забыл обо всём, кроме ощущения её рядом и игры на экране. Так прошёл почти час. И тогда, в самый разгар расследования, когда напряжение, казалось, достигло пика, сцена вдруг резко сменилась. Детектив и главная подозреваемая оказались не в кабинете, а в её спальне. И разговор быстро сменился… действием. Очень откровенным действием. Фред почувствовал, как Линнея у него под рукой слегка, почти незаметно, заёрзала. Он сам напрягся, но по другой причине. Мысль о том, что она могла специально выбрать этот фильм — зная про эту сцену или даже из-за неё — ударила в него волной такого острого, такого запретного возбуждения, что он едва сдержал стон. Он заставил себя не улыбаться, понимая, как ей, с её неопытностью, сейчас неловко. Но её поведение привлекло его внимание. Линнея не отвернулась, не встала «попить воды». Нет. Замерла, её дыхание стало чуть более размеренным, но… она смотрела. Слишком внимательно. Фред медленно перевёл взгляд с экрана на неё. Линнея лежала, прищурясь, её взгляд был прикован к экрану, где актриса, задыхаясь, извивалась под руками партнёра. На лице Линнеи не было ни отвращения, ни смущения. Было… изучение. Глубокое, сосредоточенное, почти клиническое любопытство, смешанное с чем-то ещё, что заставляло её губы слегка приоткрыться. И в этот момент она почувствовала на себе его взгляд. Её глаза, полные экранного отражения, метнулись к нему. И затем случилось мгновенное преображение: щёки, шея, даже уши Линнеи залились густым, предательским румянцем. Она резко отвернулась, уткнувшись лицом в его грудь, как страус в песок. Фред не сдержался. Тихий, сдавленный смешок вырвался у него из груди. Он наклонился к ней, его губы почти коснулись её раскалённого уха, и он прошептал так тихо, что это было скорее вибрацией в воздухе, чем звуком: — Интересно? В ответ на его шёпот она издала недовольное, смущённое мычание, уткнувшись носом в ткань его рубашки, как будто пытаясь в неё провалиться. С экрана в этот момент донёсся ещё один, более откровенный стон актрисы. Фред почувствовал, как его собственное тело отзывается на этот звук и на близость её, и ему пришлось стиснуть зубы, чтобы сдержать не смех, а уже совсем другую реакцию. На экране действие набирало обороты, но Фред уже почти не видел его. Всё его внимание было приковано к женщине в его объятиях, которая сейчас напоминала перезревший, сочный помидор и, кажется, совсем перестала дышать. Жгучее желание и острая нежность боролись в нём. Он знал границы, которые она установила. Но её реакция, её пылающие щёки и тот изучающий взгляд… они кричали о чём-то другом. На свой страх и риск, движимый инстинктом и этой новой, тёплой смелостью между ними, он провёл рукой по её спине. Медленно, от обнажённого плеча вниз, чувствуя под тонкой тканью футболки каждый позвонок. Его ладонь остановилась на её талии, замерла, давая ей время оттолкнуть его. Линнея не оттолкнула. Она лишь слегка вздрогнула. Ободрённый, он позволил руке опуститься ещё ниже, мягко обхватив округлость её ягодицы через тонкую ткань юбки. Это было дерзко. Это было за гранью всех их предыдущих ласк. Он услышал её тихий, прерывистый вздох — не протест, а скорее… выпускание воздуха, который она задерживала. И замер в ожидании. Ждал, что девушка сделает дальше. Линнея медленно подняла голову. Её лицо было всё ещё алым, но в глазах не было паники. Сначала её взгляд скользнул на экран, где тела сплетались в откровенном ритме, а затем вернулся к нему. Её тёмные глаза, огромные и серьёзные, остановились на его губах. Она смотрела на них так пристально, с таким немым, вопрошающим желанием, что у Фреда в груди всё перевернулось. Он понял. Сомнений не оставалось. Не отводя взгляда от её глаз, он наклонился и мягко, но без тени неуверенности, прикоснулся к её губам своим. Сначала это был просто контакт, тёплый и влажный. Потом он приоткрыл рот, провёл кончиком языка по линии её губ, прося разрешения. Она ответила, её губы разомкнулись в тихом, едва слышном вздохе, и он углубил поцелуй, вплетая свой язык в её рот медленными, исследующими движениями. Его рука на её ягодице не оставалась пассивной. Он начал медленно поглаживать её, чувствуя под ладонью упругую плоть, а затем слегка сжал. В ответ её тело выгнулось, бёдра приподнялись в едва уловимом, инстинктивном движении навстречу его прикосновению, а затем снова опустились, в ритм, заданный его ладонью. Это было неумело, неосознанно и невероятно эротично. Она отвечала ему поцелуем всё более уверенно, её собственные руки запутались в его волосах, притягивая его ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. Всё остальное — война, фильм, весь мир — перестало существовать. Остались только они, этот диван и нарастающая волна чего-то нового, страшного и безумно желанного. Поцелуй стал глубже, её ответ — более уверенным и требовательным. Её тело выгибалось под его ладонью, и Фред почувствовал, как под его пальцами ткань юбки задирается всё выше, обнажая гладкую кожу её бедра. Границы, которые они так тщательно выстраивали, таяли с каждым движением, с каждым прерывистым вздохом. Разум подсказывал ему быть осторожным, но тело и её ответ кричали об обратном. Пора было действовать. Он мягко, но настойчиво отстранился от её губ. Линнея издала тихий, недовольный звук, но он лишь придержал её взгляд на секунду, прежде чем перевернуть их. Теперь он был сверху, опираясь на локти по бокам от её головы, его тень накрыла её, отрезав от света экрана, где по-прежнему продолжался фильм. Он смотрел на неё. И она была восхитительна. Губы, опухшие и влажные от его поцелуев. Щёки, пылающие алым румянцем, уже не только от смущения. Глаза, тёмные и блестящие, смотрели на него без страха, с полным доверием и ожиданием. Это был взгляд, от которого у него перехватило дыхание. Не отводя глаз, он начал медленно опускаться, оставляя поцелуи на её коже. Сначала на скуле, затем на линии челюсти, на чувствительном месте под ухом, заставив её вздрогнуть. Его губы скользнули по её шее к ключицам, и он почувствовал, как под ними бешено бьётся её пульс. Здесь была граница, за которую они не заходили раньше. Он остановился, его дыхание было горячим на её коже. Он поднял глаза, чтобы встретиться с её взглядом, и его голос прозвучал хрипло, но чётко в тишине комнаты, нарушаемой лишь звуками с телевизора: — Можно? Линнея не сказала ни слова. Она лишь быстро, почти торопливо кивнула, закусив нижнюю губу, словно пытаясь сдержать звуки, которые уже рвались наружу. В её глазах было разрешение. И предвкушение. Ободрённый, Фред двинулся дальше. Его губы, а затем и язык, проследовали вниз, к вырезу её свободной футболки. Он целовал её через тонкий хлопок, находил округлость её груди, ощущал под тканью твёрдый бугорок соска, который уже набух от возбуждения. Он задержался там, лаская её губами и лёгкими прикусываниями, и почувствовал, как всё её тело вздрогнуло, а из её горла вырвался сдавленный стон. В это время её руки не оставались пассивными. Они скользили по его плечам, ощупывая напряжённые мышцы под его рубашкой, то сжимая их пальцами в порывистых, неосознанных движениях, то разжимая, чтобы ладонями пройтись по его спине. Её прикосновения были неумелыми, но полными такого искреннего любопытства и желания, что это сводило его с ума больше, чем любая опытная ласка. Они учились друг другу в этом тёплом, полумрачном пространстве между диваном и миром войны, и каждый вздох, каждое движение были новой, драгоценной главой. Возбуждение пульсировало в висках Фреда, сжимало низ живота тугой, горячей пружиной. Каждое прикосновение её пальцев к его спине, каждый её сдавленный стон под его губами подталкивали его дальше, к той грани, за которой начиналось неведомое для них обоих. Но сквозь этот туман желания пробивался ясный, холодный луч заботы. Он не мог, не имел права идти дальше, не убедившись на все сто. Снова, с усилием, оторвался от её кожи, поднявшись так, чтобы видеть её лицо. Его дыхание было тяжёлым, губы влажными. — Линни, — выдохнул он, и его голос был хриплым от напряжения. — Решай. Раздеваемся? Или оставляем как есть? Вопрос повис в воздухе, ясный и прямой, дающий ей полный контроль. Линнея смотрела на него, её тёмные глаза были широко раскрыты, в них отражалась внутренняя борьба между страхом и жгучим любопытством, которое только что разожгли его ласки и та сцена в фильме. Она медленно облизнула губы, и этот простой жест заставил его живот сжаться. Подумав несколько секунд, которые показались вечностью, она прошептала: — Давай… начнём с тебя. Мне… интересно посмотреть на тебя. Слова, сказанные с её обычной, почти научной прямотой, но в этом контексте звучавшие невероятно эротично, ударили по Фреду с новой силой. На его лице расцвела та самая, широкая, нахальная улыбка Уизли, полная торжества и нежности. — Раз интересно, — сказал он, не отводя от неё горящего взгляда, — то я не могу не порадовать и отказать своей любимой девушке. Только… — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк, — думаю, ты сама прекрасно справишься с раздеванием своего парня. Будешь главной. И прежде чем она успела что-то ответить или запротестовать, он ловко перекатился с неё, откинувшись на другую сторону дивана. Он развалился там, раскинув руки в стороны в явно театральном, вызывающем жесте. Его поза говорила: «Я весь твой. Делай со мной что захочешь. Командуй парадом». Слова Фреда и его поза заставили Линнею застыть на мгновение. Её мозг, привыкший анализировать и контролировать, отчаянно пытался найти алгоритм действий в этой абсолютно новой для неё ситуации. Но логики не было. Было только жгучее любопытство и странное, трепещущее ощущение власти, которое он ей дал. Медленно, почти неуверенно, Линнея приподнялась на колени на диване и подползла к нему. Она остановилась на расстоянии вытянутой руки, просто смотря на него, изучая его лежащее, беззащитное тело. С чего начать? Девушка чувствовала себя так же, как в первый раз на хирургической практике — знала теорию, но боялась сделать неверный разрез. Её взгляд упал на его рубашку. Это было логично. Продолжить то, что он начал. Её пальцы, обычно такие уверенные и точные, дрожали, когда она потянулась к следующей пуговице. Она сосредоточилась на этом простом действии — продеть пуговицу в петлю, отодвинуть ткань. Следующая. И следующая. Всё это время она слышала его тяжёлое, ровное дыхание, чувствовала, как его грудная клетка поднимается и опускается под её пальцами. Это было смущающе интимно. Ей было неудобно сидеть сбоку, под углом, но мысль о том, чтобы залезть к нему на колени, прямо на ту самую выпуклость, что явно проступала сквозь ткань брюк, казалась пока что слишком смелой. Слишком откровенной. Она не была к этому готова. Когда последняя пуговица расстегнулась, она раздвинула полы рубашки. И замерла. Перед ней открылось то, что она так долго подсознательно представляла, но видела лишь мельком под мокрой тканью или в темноте комнаты на Гриммо. Его торс. Широкая, сильная грудная клетка, покрытая рыжеватыми волосами, которые сужались в линию, ведущую вниз под пояс брюк. Чётко очерченные мышцы пресса, напряжённые сейчас от сдерживаемого возбуждения. Он не был культуристом, но его тело говорило о силе, ловкости и той грубой, живой энергии, что была в нём всегда. От этого зрелища у неё пересохло во рту, и она машинально прикусила губу. Фред, наблюдавший за ней с полуприкрытыми, горящими глазами, то ли пытаясь сдержаться, то ли желая дать ей уверенности, нарушил тишину. Его голос был низким и хриплым: — Нравится? Вопрос был простым, почти детским, но в этом контексте он звучал как самый откровенный из возможных. Линнея, не отрывая взгляда от его живота, кивнула. Жест был маленьким, почти незаметным, но искренним. Потом она подняла на него глаза, и в них читалась растерянность. — А что… что делать дальше? — прошептала она, совершенно теряясь. Уголки губ Фреда дрогнули в улыбке, но в его глазах не было насмешки, только бесконечное терпение и поощрение. — Это твой выбор, Линни, — сказал он мягко, но твёрдо. — Можешь закончить с рубашкой — снять её совсем. Можешь… перейти к штанам. Если хочешь. Или можешь остановиться здесь. Решать тебе. Он снова положил всё в её руки. Он лежал перед ней, как открытая книга, давая ей самой решать, насколько глубоко она хочет заглянуть, насколько далеко зайти. Это было одновременно и пугающе, и невероятно возбуждающе. Власть была тяжёлой, но сладкой ношей. Слова «выбор» и «хочешь» какое-то время висели в воздухе. Линнея смотрела то на его лицо, то на открытый торс, чувствуя, как её собственное сердце колотится где-то в горле. Теория и практика расходились слишком сильно. Ей нужна была… опора. Хоть какая-то подсказка. — Помоги… — выдохнула она наконец, и её голос прозвучал тихо, почти неслышно. — Я не… я не знаю, как это правильно. «Правильно». Это слово, сорвавшееся с её губ, было таким характерным для неё, что у Фреда на мгновение смягчилось выражение лица. Не было никаких «правил» в том, что происходило между ними сейчас. Но он понял её смущение. — Хорошо, — просто сказал он и медленно приподнялся, чтобы сесть. Теперь они были почти на одном уровне. Он взял её руку, осторожно положив её на металлическую пряжку своего ремня. — Начни с этого. Под его спокойным, ободряющим взглядом её пальцы нашли механизм. Щелчок. Ремень расстегнулся. Она потянула за него, медленно вытягивая кожаную полосу из шлёвок, и отбросила в сторону, на пол. Звук упавшего металла прозвучал невероятно громко. Потом её взгляд упал на пуговицу и ширинку на его брюках. Фред, не дожидаясь её следующего шага, снова лёг, но уже приподнял бёдра, давая ей понять. Её пальцы дрожали, но справились. Замок расстегнулся. Затем он сам помог ей, слегка приподнявшись и стянув брюки вниз по бёдрам, скинув их на пол вместе с носками. Теперь на нём остались только простые тёмные трусы и расстёгнутая рубашка, которая висела на нём, как распахнутая куртка, открывая взгляду всё, что было ниже. Линнея застыла, её взгляд прилип к этому новому, ещё более интимному зрелищу. Форма его бёдер, мышцы ног, и… та самая явная выпуклость под тонкой тканью, которую она так боялась рассматривать, но не могла отвести глаз. Внезапно ей захотелось убрать последний барьер — эту глупую, болтающуюся рубашку. Она наклонилась, схватила её за полы и стянула с его плеч, с силой отбросив куда-то за диван. Жест был почти яростным, как будто она уничтожала последнее препятствие между ней и её целью. Фред лежал теперь практически обнажённый перед ней, только в трусах, и смотрел на неё, стараясь дышать ровно, хотя каждое её движение, каждый её взгляд сводили его с ума. — Что дальше, генерал? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, только лёгкая, тёплая ирония. — Хочешь продолжить изучать… это, — он кивнул в сторону своего тела, — или теперь твоя очередь раздеться? Линнея тут же, почти не задумываясь, покачала головой. — Твоё, — выдохнула она. — Я хочу… изучить твоё. Она не сказала «я боюсь показывать себя», но Фред услышал это между строк. Он видел, как её взгляд скользит по его телу — не с вожделением опытной женщины, а с жадным, почти научным, но пугающимся любопытством. Его тело было для неё новой территорией, страшной, но манящей. Её собственное — было крепостью, ворота которой она пока не решалась открыть. И он это уважал. Он просто кивнул, опуская голову на подушку дивана, и раскинул руки в безмятежной, открытой позе. — Изучай, — сказал он просто. — Всё в твоём распоряжении. Никуда не торопимся. Он отдавал себя на её милость, понимая, что для неё сейчас важно не спешить к финалу, а преодолеть этот первый, самый трудный барьер — барьер прикосновения и доверия к нему, к его реакции, к его телу. И он был готов лежать так хоть всю ночь, если это нужно, чтобы она почувствовала себя в безопасности. Её прикосновение было тёплым, неуверенным. Сначала ладонь просто легла на его грудь, ощупывая твёрдую мышцу под пальцами, скользнула по веснушкам, по линии рёбер. Движения были медленными, изучающими, будто она запоминала карту. Затем её пальцы опустились ниже, к его животу, и он почувствовал, как его мышцы непроизвольно напряглись под этим осторожным касанием. А потом её рука замерла. Застыла в нескольких дюймах от пояса его трусов. Она смотрела туда, видела, как ткань натянута, как под ней явственно проступает форма его возбуждения, но дальше движение не шло. Она застыла на пороге самого интимного, не зная, как переступить его, боясь сделать что-то не так, причинить боль или вызвать отторжение. Фред видел её борьбу. Видел, как она прикусывает губу, как её брови слегка сведены в сосредоточенной, почти болезненной складке. — Линни, — выдохнул он, его голос был натянут, как струна. — Тебе помочь? Она быстро, почти с облегчением, кивнула, не отводя взгляда от того места, куда не решалась коснуться. Осторожно, как с чем-то хрупким, Фред приподнялся, опершись на локоть. Он взял её руку в свою — её ладонь была влажной и горячей. — Всё нормально, — тихо сказал он, глядя ей в глаза, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, несмотря на бушующий внутри шторм. — Я просто… проведу твоей рукой. Так, чтобы ты поняла. Хорошо? Она снова кивнула, без слов. Медленно, давая ей время отстраниться, он направил её руку вниз. Он комментировал свои действия тихим, спокойным шёпотом, как будто объяснял сложное заклинание: — Вот… здесь. Чувствуешь? Это просто кожа, мышцы… ничего страшного. — Его пальцы обхватили её запястье, мягко прижимая её ладонь к своему низу живота, чуть выше линии трусов. Он почувствовал, как она вздрогнула, но не сопротивлялась. — А теперь… чуть ниже. Вот сюда. И он провёл её рукой ещё ниже, так что её ладонь всей поверхностью легла на ту самую выпуклость. Через тонкую хлопковую ткань её тепло и давление были почти невыносимыми. Он глубоко, сдавленно вздохнул, зажмурившись на секунду, пытаясь взять под контроль своё тело, своё дыхание, которое уже начало сбиваться. Но он не остановился. Потому что её рука, почувствовав форму под собой, теперь двигалась сама. Сначала неуверенно, потом с большей уверенностью. Её пальцы прошлись по всей длине его члена, нащупывая его через ткань, затем скользнули ниже, наткнувшись на мошонку. Её прикосновение было неумелым, почти невинным, но от этого оно было в тысячу раз более возбуждающим, чем любая опытная ласка. Фред ничего не говорил. Он просто лежал, опершись на локоть, его глаза были полуприкрыты, а по лицу, несмотря на все усилия, было ясно написано предельное напряжение. Стиснутые челюсти, дрожащая нижняя губа, капельки пота на лбу. Он был на грани. От одного только вида её лица — растерянного, покрасневшего, но с таким огромным, серьёзным желанием понять, изучить, почувствовать. Она смотрела на то, что делает её рука, с сосредоточенностью алхимика, смешивающего редкие ингредиенты, и это безумие сводило его с ума. Он знал, что если она сделает ещё одно движение, снимет с него этот последний кусок ткани, он, скорее всего, не выдержит. Но он также знал, что сейчас — не про него. Это было про неё. Про её исследование. И он был готов терпеть эту сладкую пытку до конца, лишь бы она чувствовала себя в безопасности и имела власть. Её рука замерла на ткани, её пальцы всё ещё ощущали форму и твёрдость под ней. В её голове крутился вопрос, требующий выхода. Она подняла на него взгляд, её тёмные глаза были огромными и серьёзными в полумраке. — Могу я… — она сделала паузу, сглотнула. — Могу я залезть… под ткань? Попробовать… без одежды? Вопрос, заданный с такой клинической прямотой, был одновременно невероятно эротичным и трогательным. Фред почувствовал, как его член болезненно дёрнулся в ответ даже на эти слова. Он заставил себя кивнуть, стараясь, чтобы его лицо выражало только спокойное одобрение. — Конечно, — выдохнул он, его голос был хриплым. — Только… предупреждаю. Реакции могут быть… непредсказуемыми. Ничего личного. Он давал ей отступной, оправдание для любой физиологической реакции, которая могла бы её смутить или напугать. Линнея, ободрённая его согласием, сосредоточенно наклонилась. Её пальцы нашли резинку его трусов, зацепились за неё и медленно, но решительно стянули ткань вниз по его бёдрам, освобождая его полностью. И тогда она увидела. Во всей его обнажённой, возбуждённой красе. Её глаза расширились, и на её лице появилось то самое выражение чистого, ненасытного любопытства, которое бывало у неё только перед сложной операцией или редким ингредиентом. Она изучала длину, толщину, форму, цвет — всё с такой пристальностью, что Фреду стало почти неловко. Потом, после долгого визуального осмотра, её рука снова потянулась вперёд. Её пальцы, тёплые и неуверенные, коснулись кожи у основания его члена. И случилось то, чего он боялся и на что надеялся одновременно. От этого первого, прямого прикосновения его тело вздрогнуло, а член отчётливо, почти судорожно дёрнулся в её руке, став ещё твёрже и ощутимее. Линнея ахнула, инстинктивно отдернув руку, её глаза снова встретились с его, полные извиняющегося удивления. — Извини, — тут же, почти автоматически, выпалил Фред, его лицо скривилось в смеси удовольствия и смущения. — Я… я не контролирую это. Честное слово. Это просто… рефлекс. От прикосновения. Особенно твоего. Он объяснял это так, будто речь шла о каком-то магическом артефакте с непредсказуемой реакцией, а не о части его собственного тела. Но в его словах не было лжи. Он был на грани, и её невинное, но прямое прикосновение было спусковым крючком. Он смотрел на неё, ожидая, испугается ли она, отпрянет ли. Или её научный интерес перевесит первоначальный шок. К его огромному удивлению и безумному восторгу, страх или отвращение не пришли. Вместо этого в её глазах вспыхнул огонёк понимания, смешанный с решимостью. Рефлекс. От прикосновения. Это было логично. Биологически объяснимо. И это означало, что она не сделала ничего плохого. Осторожно, как будто беря в руки хрупкий и опасный артефакт, она снова протянула руку. На этот раз её пальцы увереннее обхватили его член у основания. Кожа под её ладонью была горячей, гладкой, и он снова дёрнулся, но она уже была готова к этому. Не отводя взгляда от своего «объекта изучения», она медленно, но слишком быстро, провела рукой вверх к головке, а затем так же резко вниз. Движение было неумелым, угловатым, без нужного нажима и ритма. Она делала это так, будто пыталась накачать старую маггловскую помпу, а не доставить удовольствие. Но для Фреда даже это грубое, неловкое прикосновение её пальцев было подобно удару молнии. Он стиснул зубы, впиваясь взглядом в потолок, пытаясь удержаться, чтобы не застонать и не испугать её. Он боялся сказать что-либо — ни критики, ни одобрения, — чтобы не сбить её хрупкую уверенность. Она повторила движение. Снова вверх-вниз. Слишком быстро, слишком сухо. Боль от нарастающего возбуждения, которое не находило выхода, смешивалась с невероятным наслаждением. Больше он не мог. Не мог позволить ей продолжать так, иначе всё закончится слишком быстро и, возможно, неловко для неё. Мягко, но твёрдо, он перехватил её руку своей, остановив её движение. Она посмотрела на него, в её глазах мелькнуло беспокойство — сделала ли она что-то не так? — Всё хорошо, — быстро выдохнул он, его голос был хриплым от напряжения. — Просто… давай я покажу. Чтобы было… приятнее. Он обхватил её руку своей, осторожно поправив хватку, чтобы её ладонь плотнее облегала его, а большой палец лег туда, где нужно. — Не так быстро, — прошептал он, медленно двигая её рукой вверх, демонстрируя плавный, скользящий ход. — И с нажимом… вот здесь. Чувствуешь? Он водил её рукой ещё несколько раз, его собственные пальцы дрожали, но он старался сосредоточиться на обучении, а не на ощущениях, что грозили вот-вот захлестнуть его с головой. Она слушала, кивала, её лицо было сосредоточенным, будто она усваивала сложную технику массажа сердца. Спустя минуту таких «уроков», когда её движения стали чуть увереннее, но всё ещё оставались для него невыносимой пыткой и наслаждением, он понял — предел близок. Ощущение внизу живота стало острым, неотвратимым. Он снова остановил её руку, на этот раз крепче. Открыл глаза (когда он их закрыл?) и встретился с её взглядом. Его лицо было напряжённым, влажным от пота, дыхание сбившимся. — Линни… стоп, — выдохнул он, и в его голосе была не просьба, а констатация факта. — На этом… хватит. Иначе я… — Он не стал договаривать, просто покачал головой, надеясь, что она поймёт. Он отпустил её руку, давая ей возможность отодвинуться, и откинулся на подушки, закрыв глаза, пытаясь всеми силами воли оттянуть неизбежное и успокоить бешеный ритм сердца. Он лежал полностью обнажённый перед ней, на грани, и в этот момент был невероятно уязвим. Но он доверял ей. Доверял, что она не будет смеяться, не испугается, а просто поймёт. Тишина в комнате была густой, нарушаемой лишь его тяжёлым дыханием и далёким гулом города за окном. Линнея смотрела на его лицо, на то, как он борется с собой, и что-то внутри неё смягчилось, уступив место нежности и… удовлетворению. Она сделала это. Она вызвала в нём такую реакцию. — Мне нравится, — сказала она тихо, но чётко. Её голос прозвучал почти удивлённо, как будто она сама только что осознала этот факт. Фред приоткрыл один глаз, и на его потном, напряжённом лице медленно расцвела слабая, но самая настоящая улыбка. — Нравится… трогать? — уточнил он хриплым шёпотом, едва шевеля губами. Линнея закатила глаза с тем самым, знакомым ему выражением лёгкого раздражения, которое всегда появлялось, когда он говорил что-то чересчур очевидное или глупое. — Учиться, — поправила она с достоинством. — Нравится… учиться. Твоим реакциям. Как всё устроено. Она говорила это, всё ещё глядя на его тело, но затем её взгляд поднялся на его лицо, и в её глазах появилась новая, решительная искра. Она придвинулась к нему ближе, её колено коснулось его бедра. Её лицо было серьёзным, но без страха. — А теперь, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая властная нота, которая заставляла студентов-медиков вытягиваться по струнке, — покажи мне на моём примере. Объясни… что такое удовольствие. Не теория. Практика. Это была не просьба. Это был вызов. И передача доверия в самой интимной форме. Она предлагала ему стать для неё проводником в мир ощущений, который был для неё терра инкогнита. Она, всегда контролирующая, отдавала контроль ему, но на своих условиях — он должен был объяснять, показывать. Фред замер, его улыбка исчезла, сменившись предельной, почти болезненной сосредоточенностью. Его собственное желание никуда не делось, но теперь оно было оттеснено на второй план другой, гораздо более важной задачей. Он медленно приподнялся, сел, глядя на неё. Его возбуждение было очевидным, но в его глазах теперь горел не только огонь страсти, но и тихая, торжественная серьёзность. — Хорошо, — выдохнул он, и его голос приобрёл новую, низкую, уверенную окраску. — Условия приняты, милая. Но для практики… тебе тоже придётся немного раздеться. Чтобы я мог… правильно продемонстрировать материал. Он смотрел на неё, ожидая её реакции, готовый в любой момент отступить, если в её глазах промелькнёт хоть тень сомнения. Но Линнея лишь медленно кивнула, её собственное дыхание стало чуть более частым. Она приняла его условия. Игра, начатая её любопытством, теперь переходила на новый, гораздо более глубокий и опасный уровень, где ученица и учитель должны были поменяться ролями, чтобы открыть для себя нечто совершенно новое. Линнея замерла на мгновение, её пальцы слегка дрожали, когда она взялась за подол своей свободной футболки. Она медленно, почти церемониально, стянула её через голову и отбросила в сторону. Теперь на ней осталась только длинная юбка с разрезом и… лифчик. Не простой, а из тонкого, полупрозрачного тёмного кружева, сквозь которое ясно проступали очертания её груди и тёмные ареолы сосков. Фред затаил дыхание. Она была не просто красивой. Она была ослепительной в этой смеси скромности, юбка, всё ещё прикрывающая ноги, и вызывающей откровенности, этот проклятый, сводящий с ума лифчик. Он видел, как по её коже побежали мурашки, и понял — заставлять её снимать что-то ещё сейчас было бы жестоко и глупо. Она и так сделала огромный шаг. Вместо этого он мягко, но уверенно снова перевернул её, уложив на спину на диван. Теперь он снова был сверху, но на этот раз всё было иначе. Не игра в исследование, а целенаправленное действие. Он оперся на локти по бокам от её головы и просто смотрел на неё, давая ей привыкнуть к его весу, к этой новой близости. — Просто дыши, — прошептал он, и его голос был тёплым и спокойным, как в тот вечер в доме Блэков, когда он делал ей массаж. — Всё хорошо. Затем он опустил одну руку. Его пальцы, большие и тёплые, коснулись её живота над тканью юбки, провели плавную линию вверх, к рёбрам, к нижнему краю кружевного бюстгальтера. Он чувствовал, как под его ладонью её тело напрягается, а затем постепенно расслабляется, подчиняясь прикосновению. Его взгляд опустился на её грудь. Через полупрозрачное кружево было отчётливо видно, как её соски напряглись, стали твёрдыми тёмными точками. Он провёл указательным пальцем сначала по одному, затем по другому, ощущая, как они под тканью становятся ещё твёрже в ответ на его ласку. Линнея глубоко, сдавленно вздохнула, её глаза закрылись. Ободрённый её реакцией, Фред наклонился ниже. Сначала он оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на коже чуть выше кружева, там, где начиналась грудь. Затем его губы скользнули ниже, найдя выпуклость соска под тканью. Он задержался там, дыша теплом на нежную кожу, а затем его язык, влажный и тёплый, прошёлся по кружеву прямо над соском, заставив её вздрогнуть и издать тихий, прерывистый звук. Не торопясь, повторил то же самое с другой грудью: сначала нежный поцелуй, затем ласка языком сквозь ткань, изучая её реакцию, давая ей привыкнуть к новым, более интенсивным ощущениям. Он не снимал лифчик, не требовал большего. Работал с тем, что она ему дала, превращая эту тонкую преграду не в препятствие, а в инструмент для новой, более изощрённой игры. Каждое его движение было и лаской, и вопросом: «Тебе нравится? Ты хочешь продолжать?» И её тихие вздохи, её непроизвольные движения бёдер под ним были самым красноречивым ответом. Что-то щёлкнуло в Фреде в тот момент, когда он услышал её первый, настоящий, громкий стон. Это был не сдавленный вздох, а чистый, низкий звук удовольствия, вырвавшийся из самой глубины её горла, когда он покрутил её сосок между пальцами. Звук был настолько откровенным и неожиданным от неё, что его собственное тело ответило резким, болезненным толчком возбуждения. И этот звук, эта реакция, сломали последние остатки сдержанности. Рука, ласкавшая её грудь, почти сама собой нащупала застёжку лифчика на спине. Быстрым, ловким движением (спасибо годам работы с мелкими механизмами) он расстегнул её. Тонкое кружево потеряло натяжение, и он, не раздумывая, стянул его вниз с её груди, освобождая её полностью. Она лежала с обнажённой грудью, её кожа сияла в полумраке, соски — тёмные, твёрдые и влажные от его поцелуев. Он был заворожён. Но пока восхищался видом, его мозг, работающий на автопилоте желания, зафиксировал другое движение. Линнея, захваченная вихрем новых ощущений, сама, почти неосознанно, подтянула подол своей длинной юбки вверх. Ткань скользнула по её бёдрам, открывая взгляду гладкую кожу, изгибы… и нижнее бельё. Тёмно-синие, почти чёрные, кружевные трусики, такие же полупрозрачные, как и лифчик, едва прикрывающие её лобок. Это был вид, от которого у него перехватило дыхание. Он уже не спрашивал. Инстинкт и её явное, хотя и молчаливое, разрешение вели его дальше. Его рука, которая только что ласкала её грудь, скользнула вниз по её животу, к краю юбки, а затем под неё. Его пальцы провели по внешней стороне её бедра, чувствуя, как дрожат её мышцы. Затем он взял её за обе ляжки, его большие ладони крепко обхватили их, и мягко, но настойчиво раздвинул её ноги шире, прокладывая себе путь. Он провёл ладонями по внутренней стороне её бёдер — нежнейшей, самой чувствительной коже. В ответ её ноги сами раздвинулись ещё шире, приглашая, подчиняясь. Фред поднял взгляд на её лицо. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными смеси шока, стыда и ненасытного любопытства. Её собственные руки, будто ища опоры, поднялись и сжали её собственную грудь, будто защищая или демонстрируя её ему. Затем внимание вернулось туда. Его рука скользнула выше, к тёмно-синему кружеву. Сначала он просто провёл ладонью по верху её лобка, чувствуя под тонкой тканью упругость и тепло. Потом ниже. И тут он увидел это: на тёмной ткани явственно проступило тёмное, влажное пятно. Она была возбуждена. Сильно. Невероятно сильно. Ободрённый этим безмолвным доказательством, он провёл рукой более уверенно, скользя всей ладонью по всей длине её промежности через ткань. Он почувствовал под пальцами её щель, её очертания. Линнея немедленно выгнулась, её тело напряглось в дуге, а из её губ вырвался ещё один, более протяжный и хриплый стон. — Линни? — выдохнул он, его голос был хриплым от собственного возбуждения. — Как долго… ты хочешь, чтобы это продолжалось? Она что-то промычала в ответ, бессвязное, потерянное в волне ощущений. Её глаза были закрыты, брови сведены. И тогда он нашёл его. Указательным пальцем, через влажную ткань, он нащупал маленький, твёрдый бугорок — её клитор. Реакция была мгновенной и оглушительной. Линнея вздрогнула всем телом, как от удара током, и закричала. Коротко, резко, почти болезненно. Это не был крик страха. Это был крик открытия, шока от интенсивности ощущения, которого она никак не могла ожидать. Её тело было напряжённой струной под его пальцами. Каждое круговое движение через влажную ткань по её клитору заставляло её выгибаться, стонать, её бёдра непроизвольно подрагивали в ритме его ласк. Фред чувствовал, как по её коже бегут мурашки, как её дыхание срывается на высоких нотах. Она была на грани, дрожала уже не от страха, а от нарастающего, неконтролируемого напряжения, которое искало выхода. И он понял — одежда теперь была помехой. Последним барьером. Не отрывая полностью руку, он одним пальцем другой руки зацепил край её тёмно-синих трусиков и отодвинул их в сторону, открывая взгляду то, что было скрыто. Её киска, гладкая, влажная и совершенно открытая для него. Он провёл указательным пальцем вдоль всей её щели, от клитора вниз, собирая её собственные соки, которые уже обильно смазывали её. Затем поднёс палец к своим губам и медленно, не сводя с неё глаз, облизал его, вбирая её вкус. Он видел, как её глаза расширились от чистого, немого шока. Она не ожидала этого. Никогда. Но это было только начало. — Доверься мне, — прошептал он хрипло, и его руки скользнули под её ягодицы, крепко обхватив их. Он приподнял её бёдра, помогая ей, и в одно движение стянул с неё трусики, скинув их куда-то в темноту комнаты. Теперь она лежала перед ним полностью обнажённая ниже пояса, её юбка задрана до живота. Он снова взял её за бёдра, приподняв выше, и опустил своё лицо между её ног. — Только не пугайся, — сказал он, и его дыхание было горячим на её коже. А затем он провёл своим языком вдоль всей её щели, от самого низа до чувствительного бугорка клитора. Длинный, влажный, тёплый след. Линнея дёрнулась всем телом назад, инстинктивно пытаясь закрыться, но его руки крепко держали её, не давая уйти. — Ш-ш-ш, — успокоил он её, и повторил. Снова и снова. Его язык выписывал медленные, размашистые круги вокруг её входа, ласкал внутреннюю сторону бёдер, возвращался к клитору, чтобы провести по нему твёрдым, быстрым движением. Сначала её тело было скованным, но постепенно, под напором этих новых, невероятно интенсивных ощущений, оно начало сдаваться. Стоны сменились тихим, прерывистым хныканьем — звуком чистого, переполняющего удовольствия, с которым она не могла справиться. Её пальцы вцепились в обивку дивана. И тогда, в какой-то момент, её рука, искавшая опору, поднялась и легла на его голову. Не чтобы оттолкнуть, а чтобы коснуться. Её пальцы неуверенно вплелись в его рыжие волосы, погладили их. Это был жест абсолютного, безоговорочного доверия и принятия. Фред почувствовал это прикосновение и улыбнулся ей между её ног, его губы коснулись её кожи. Ободрённый, он решился на следующий шаг. Пока его язык продолжал свою работу вокруг её клитора, он осторожно, давая ей время привыкнуть, ввёл один палец внутрь её. Линнея содрогнулась всем телом, её внутренние мышцы судорожно сжались вокруг незнакомого вторжения. Ощущение было странным, непривычным — наполненность, лёгкое жжение растяжения. Но его язык в тот же миг нашёл её клитор и закружился вокруг него с новой силой, отвлекая, смешивая непривычное с невероятно приятным. Он начал медленно двигать пальцем внутрь и наружу, неглубоко, внимательно следя за её реакцией. Его рот не отрывался от неё, его язык вылизывал и ласкал её в такт движениям пальца. Постепенно странность уступила место новому, более глубокому слою ощущений. Напряжение, копившееся всё это время, сфокусировалось в одной точке, разливаясь жаром по всему телу. В её голове, затуманенной наслаждением, пронеслась абсурдная, ясная мысль: Почему, чёрт возьми, я не занялась этим раньше? В свои-то двадцать лет? Это было смешно, нелепо и совершенно искренне. Весь её научный, сдержанный мир рухнул под натиском чистой, животной физиологии и той нежности, с которой он её открывал. И в этом падении была своя, абсолютная, освобождающая правота. Второй оргазм накрыл её не волной, а скорее серией всё усиливающихся толчков, которые сотрясали её изнутри, пока пальцы Фреда, уже три, двигались внутри с выверенным, нарастающим ритмом. Это было не так ошеломляюще, как первый, но глубже, продолжительнее, оставляя после себя приятную, тягучую истому и… понимание. Он готовил её. Расширял, смазывал, приучал к ощущению заполненности. Цель была ясна. Он отстранился, вынув пальцы, и поднялся к её лицу. Его губы, влажные от неё, нашли её рот в долгом, глубоком, солёном от пота поцелуе. Когда они оторвались, чтобы перевести дух, он прижал лоб к её лбу, его глаза были тёмными и серьёзными. — Линни, — выдохнул он, и в его голосе была хриплая нежность. — Если ты захочешь остановиться сейчас… я пойму. Мы можем на этом закончить. Я не буду против. Он давал ей последний шанс. Чистый, без давления. Линнея, всё ещё дыша неровно, смотрела в его глаза. Её тело трепетало от остаточных конвульсий, но в её взгляде не было сомнения. — Нет, — сказала она твёрдо, её голос был хриплым, но уверенным. — Хочу довести до конца. Фред кивнул, приняв её решение. И снова, как хороший инструктор, начал комментировать. — Хорошо. Сейчас будет… немного больно. В первый раз всегда так. Ты почувствуешь давление, потом… растяжение. Постарайся расслабиться. Дыши. И… можешь помогать мне, двигая бёдрами, если захочешь. Или просто держись за меня. Она слушала, кивая, хотя её взгляд то и дело соскальзывал вниз, к его члену, который стоял твёрдо и влажно между ними. Она пыталась не дрожать, но это было бесполезно — её тело вибрировало от предвкушения и остаточного возбуждения. Он наклонился, его тело выстроилось над её. Головка его члена коснулся её входа, скользнул по влажности, которую он же и создал. Линнея дёрнулась, инстинктивно сжавшись. Фред замер. Он посмотрел ей в глаза и увидел там, сквозь желание, отблеск настоящего, животного страха. — Мне остановиться? — снова спросил он тихо, готовый отпрянуть в любой миг. Линнея снова покачала головой, отрицая. Вместо слов она просто крепче вцепилась в его руку, её пальцы впились в его предплечье. — Нет, — прошептала она. — Продолжай. Фред медленно выдохнул, кивнул. — Хорошо. Приготовься. Глубоко вдохни. Он снова провёл головкой по её щели, собрал больше смазки, а затем начал вводить. Очень медленно. Неумолимо. Линнея почувствовала давление, затем острое, жгучее чувство растяжения, разрыва. Она сжала зубы, и из её горла вырвалось шипение: — Да… Блин, это… больно. — Знаю, — прошептал он, целуя её шею, её плечо, стараясь отвлечь. Его пальцы снова нашли её клитор, начали нежные, круговые движения, смешивая боль с острыми вспышками удовольствия. — Дыши, милая. Дыши через это. Скоро станет легче. Он вошёл наполовину и замер, давая её телу привыкнуть, принять его. Боль постепенно отступила, сменившись странным, глубоким ощущением заполненности. И тогда, из глубины этого ощущения, начало пробиваться что-то ещё. Смутный, тёплый вихрь возбуждения, которое не погасло, а лишь ждало своего часа. Осторожно, он начал двигаться. Сначала крошечные, почти незаметные движения. Боль возвращалась волнами, но теперь она смешивалась с этим новым, растущим чувством. И Линнея, к собственному удивлению, почувствовала, как её бёдра сами по себе начинают отвечать ему, ища правильный угол, глубину. Фред, увидев это, мягко улыбнулся и наклонился, чтобы снова поцеловать её грудь, забирая сосок в рот, лаская языком. Его движения стали чуть увереннее, чуть глубже. Она в ответ обвила его плечи руками, её пальцы скользили по его потной спине, а затем, будто по наитию, она закинула ноги ему на бёдра, открываясь ещё больше. Этот жест стал для него сигналом. Его ритм ускорился, стал более глубоким и настойчивым. Было видно, как он всё ещё сдерживается, его лицо было искажено борьбой между желанием довести её и собственным нарастающим напряжением. Линнея, захваченная новыми, всё более мощными ощущениями, провела рукой по его скуле. — Не сдерживайся, — прошептала она, её голос был хриплым от страсти. — Быстрее. И он отпустил тормоза. Его движения стали глубже, быстрее, интенсивнее. Звуки заполнили комнату — её прерывистые стоны, его хриплое дыхание, влажные шлепки их тел, такие пошлые и такие невероятно возбуждающие. Это был хаос, танец, битва и слияние одновременно. Линнея потеряла счёт времени, пространству. Она чувствовала, как внутри неё снова начинает копиться что-то огромное, неотвратимое. И по его лицу, по тому, как он сжимал челюсти, но его глаза были прикованы к её лицу, она поняла — он тоже близок. Когда её тело начало содрогаться в преддверии нового, ещё более мощного оргазма, Фред попытался выйти из неё, чтобы кончить с помощью руки, как и предполагали неписаные правила первой близости. Но Линнея, в последнем ясном импульсе перед тем, как её накроет волна, поняла. Он ещё не всё. Её руки скользнули к его бёдрам, и она, с силой, которой он от неё не ожидал, притянула его обратно к себе, глубже, не давая ему уйти. — Нет, — выдохнула она прямо в его губы, её глаза горели. — Закончи. Здесь. Это было и приказом, и даром, и последним актом абсолютного доверия. И Фред, сдавленно выкрикнув её имя, поддался, позволив волне собственного наслаждения захлестнуть его в тот же миг, когда её внутренности сжались вокруг него в мощных, выжимающих судорогах её оргазма. Они застыли, сплетённые воедино, дрожащие, мокрые, совершенно чужие и абсолютно свои в этом тихом, тёплом катарсисе, который наконец-то стёр все границы между ними.