Первая Любовь

Три недели. С момента их первой близости Линнею будто подменили. Тот сдержанный, контролирующий целитель, который боялась переступить грань, исчез. На его месте появилась… ученица. Ненасытная, любопытная, со смесью научного подхода и внезапно проснувшейся жажды новых ощущений. Каждая их редкая, вырванная у войны встреча теперь заканчивалась (а иногда и начиналась) с её вопросом: «А можно попробовать вот так?» или «А что будет, если…?». Фред иногда ловил себя на мысли, что не мог даже представить, что его девушка окажется такой… активной в этом плане. Но жаловаться? Ни капли. Это было восхитительно, забавно и чертовски возбуждающе. Наступил апрель. Двадцатый день рождения. Утро, как и всегда, было священным братским временем. Они с Джорджем завтракали в тишине (относительной, учитывая их привычку перебрасываться тостами), вспоминали старые проделки, строили планы на магазин, которые казались сейчас сказочными, как полёт на Луну. Молли испекла для них торт. Двадцать свечей, два задувшихся единым порывом пламени — традиция, которую не сломила даже война. День прошёл в делах Ордена. Людей катастрофически не хватало, поэтому в «самое пекло» теперь бросали даже таких, как они — молодых, но опытных в стычках. Задание было рискованным — помочь семье маглорождённых уйти от облавы Пожирателей. Но всё прошло, на удивление, чётко. Ни потерь, ни серьёзных ран. Удача, редкая гостья, улыбнулась им. А вечер… Вечер принадлежал ему. Точнее, им. Родители ушли к Ремусу и Нимфадоре — у тех наконец-то родился Тедди, и малыш, а больше — его измотанные, счастливые родители, нуждались в помощи и просто в присутствии близких. Джордж, с хитрой ухмылкой, сообщил, что Анжелина устроила ему «вкусный сюрприз» дома, и ждать его не стоит. Дом Блэков на площади Гриммо опустел. И Фред, не раздумывая, позвал Линнею. Она пришла поздно, явно уставшая после долгой, тяжёлой смены. Её лицо было бледным, под глазами легли тени, но глаза оживились при виде него. Она рассказывала о потоке раненых, о сложной операции, которую едва удалось завершить успешно, о новых, тревожных слухах, ходивших среди персонала. А ещё… а ещё она сказала, бросив на него игривый (да, именно игривый!) взгляд: — Пока я не приму душ, не жди никакого подарка. Я пахну антисептиком и зельями. Поэтому, пока он возился на кухне, доносящиеся сверху звуки воды были для него лучшей музыкой. Потом она спустилась. В одной из его старых, мятых футболок, которая была на ней огромной и сползала с одного плеча. Без лифчика. Влажные тёмные волосы растрепались по плечам. И её соски, твёрдые от прохлады или, может, от чего-то ещё, отчётливо проступали под тонкой тканью. Они были, чёрт побери, магнитом для его глаз, и он с трудом отводил взгляд. Но сначала — ужин. Они ели простую еду, пили нехитрое вино, которое удалось раздобыть, и разговаривали. Обо всём и ни о чём. О смешных сплетнях про бывших одноклассников, о новых, мрачных новостях от Пожирателей, которые уже не пугали, а лишь вызывали усталую ярость. Они просто общались. Как два человека, которые нашли друг в друге не только страсть, но и тихую гавань посреди шторма. И в этой обыденности, в этом простом разговоре за столом в мрачном доме, была своя, особая интимность, возможно, даже более ценная, чем та, что ждала их позже. Это была нормальность, выстраданная и украденная, и они наслаждались каждой её секундой. Она отпила последний глоток вина, поставила бокал с тихим стуком и встала из-за стола. В её глазах, уставших, но теперь согретых вином и его присутствием, вспыхнул знакомый Фреду огонёк — смесь решимости и тайны. — Ну что ж, — сказала Линнея, её губы тронула лёгкая улыбка. — Пора переходить к подаркам. Иначе я засну прямо здесь, и ты ничего не получишь. Она наклонилась к своей рабочей сумке, стоявшей у ножки стула. Сначала вытащила два небольших, завёрнутых в простую бумагу предмета, положила их на стол. Затем что-то пробормотала на французском, и оба свёртка начали медленно, с тихим шелестом, увеличиваться в размерах. Один из них она оставила у себя в руке — он превратился в плоский, плотный конверт из дорогого пергамента. Второй же вырос до размеров большой, но аккуратной коробки, которую она с небольшим усилием поставила перед Фредом на стол. — Открывай, — скомандовала она, скрестив руки на груди и наблюдая за его реакцией. Фред, с любопытством, смешанным с предвкушением, сорвал ленту и открыл крышку. И застыл. Внутри, аккуратно упакованный в мягкую стружку, лежал аппарат. Но не просто аппарат. Это был усовершенствованный, хромированный, с явно ручной доводкой механизм для сборки их фирменных «Вредилок» — одна из тех вещей, о которой он с Джорджем только мечтали, чертили наброски на салфетках, но никак не могли достать или сделать из-за нехватки деталей и времени. — Боже… Линни, это… откуда? — выдохнул он, его пальцы с благоговением коснулись холодного металла. — У меня есть свои источники среди французских инженеров-чародеев, — ответила она с лёгкой загадочностью, но в её глазах читалась гордость. — Я знала, что вам с Джорджем это нужно. Для… послевоенных планов. Не в силах сдержаться, Фред вскочил, обошёл стол и, не обращая внимания на стул, притянул её к себе, запечатав её губы страстным, благодарным поцелуем. Она ответила ему, смеясь прямо в его рот. — Это ещё не всё, — сказала она, слегка отстранившись, её глаза блестели. — Теперь второй. И открывай аккуратнее. Она протянула ему тонкий конверт. Фред, всё ещё под впечатлением, аккуратно сломал восковую печать и вытащил лист пергамента. Его глаза пробежали по каллиграфическим строчкам… и расширились. Он снова посмотрел на текст, как будто не веря прочитанному, затем поднял взгляд на неё, полный немого потрясения. — Линнея… это… я не могу это принять, — прошептал он, его голос дрогнул. В его глазах читался не восторг, а смесь неверия и какой-то острой, щемящей неловкости. На пергаменте было официальное, заверенное магически свидетельство о покупке. Она выкупила соседний с их бывшим магазином павильон в Косом Переулке. Тот самый, который они с Джорджем всегда в шутку называли «нашим будущим филиалом». Это была не просто бумажка. Это была мечта, материализованная в юридическом документе. Война не позволяла даже приблизиться к тому месту, но сама возможность, сам факт… это было невероятно щедро. И невероятно дорого. И мысль о том, что она, его девушка, потратила на это такие деньги (или использовала такие связи), вызывала в нём не благодарность, а почти стыд. — Отговорок не принимаю, — парировала Линнея, её голос стал твёрже, но в нём не было упрёка. — Это инвестиция. В ваше будущее дело. В то, во что я верю. И в тебя. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — И знаешь что? Это ещё не все подарки. И тогда её лицо озарила та самая, хитрая, игривая улыбка, которая появлялась у неё всё чаще в последние недели. Она подмигнула ему и, повернувшись, пошла к лестнице, ведущей наверх. — Поднимайся, — бросила она через плечо, уже начиная подниматься. — В твою спальню. Там тебя ждёт… заключительная часть программы. Её силуэт в его огромной футболке скрылся на повороте лестницы, оставив Фреда стоять у стола с революционным аппаратом в коробке и сжигающим душу документом о собственности в руке. Стыд и неловкость медленно начали отступать, уступая место чему-то более тёплому, глубокому и всепоглощающему — чувству, которое было гораздо сильнее, чем любая благодарность за материальные вещи. И с этим чувством в груди он, наконец, отложил бумаги, потушил свет на кухне и пошёл за ней наверх, навстречу тому подарку, который не стоил никаких денег, но был бесценен. Войдя в спальню, Фред увидел её. Она сидела на краю его кровати, в той же его футболке, закинув одну ногу на другую. Поза была неестественно кокетливой для неё, но в её глазах горела решимость, которая всё объясняла. — Садись, — сказала она, указывая на место рядом с собой. Когда он опустился, она легко спрыгнула с кровати и опустилась на колени на старый, потрёпанный ковёр перед ним. И тут он заметил её движение: она собрала свои влажные волосы в быстрый, небрежный хвост на затылке. Щелчок резинки прозвучал как выстрел. Инстинкт, смешанный с заботой, заставил его протянуть руку. — Линни, стоп, — сказал он, его голос был мягким, но серьёзным. — Тебе не обязательно. Совсем. Не так скоро. Мы можем… — Я прочитала две книги, — перебила она его, её взгляд был прямым и непоколебимым. Её пальцы закончили с хвостом. — В одной — медицинский анатомический справочник. В другой… что-то более… практическое. Я хочу попробовать. Хочу сделать тебе приятно. Особенно сегодня. Фред посмотрел в её глаза — тёмные, серьёзные, полные той же сосредоточенности, с которой она изучала сложное заклинание или обрабатывала рану. Он понял, что спорить бесполезно. Это было её решение, её желание учиться и дарить. Медленно покачал головой, но в его взгляде была уже не тревога, а потрясённое обожание и… жгучее предвкушение. Он откинулся на локти, отдавая себя на её милость. Её пальцы, ловкие и быстрые от постоянной работы со склянками и бинтами, легко справились с застёжкой его спортивных штанов и резинкой трусов. Она стянула оба предмета одежды вниз по его бёдрам, отбрасывая в сторону. Его член, и так уже полувозбуждённый от всего вечера и её вида, мгновенно отозвался на прохладный воздух и её пристальный взгляд, встав во всей своей полноте. Она, не отводя глаз, провела пальцами от самого основания до головки, изучая на ощупь. Потом облизнула губы — нервный, но намеренный жест. И наклонилась. Сначала её язык, тёплый и влажный, прошёлся от самого низа, от мошонки, медленно вверх, по всей длине, до самой чувствительной головки. Это было так неожиданно, так прямо и так чертовски приятно, что из его горла вырвался сдавленный, непроизвольный стон. Линнея услышала это. Она слегка отстранилась, и на её губах появилась едва заметная, торжествующая улыбка. — Мне нравятся твои стоны, — прошептала она и повторила движение, на этот раз чуть медленнее, чуть увереннее. Спустя минуту таких «исследований», которые были для Фреда самой сладкой пыткой, она снова провела языком по головке, а затем, сделав глубокий вдох, взяла её в рот. Быстро, почти неловко, и так же быстро отпустила с тихим причмокиванием. Она откинулась, её лицо было пылающим, но глаза искали его одобрения. — Я… правильно делаю? Фред мог только активно закивать, его голова почти отрывалась от подушки. Говорить он не мог — все силы уходили на то, чтобы не кончить прямо сейчас от этого невинного, но невероятно эротичного эксперимента. Ободрённая, она наклонилась снова. На этот раз взяла в рот немного глубже. Её язык попытался обвести вокруг ствола у неба, но ей явно не хватало воздуха, и она отпрянула, откашлявшись. На её лице промелькнула досада. Фред мягко, почти нежно, провёл рукой по её волосам, по хвосту. — Никуда не торопимся, — прохрипел он. — Дыши. Только через нос. Она кивнула, сделала ещё один глубокий вдох и попробовала снова. На этот раз вышло лучше. Она нашла какой-то свой ритм — короткие, но более уверенные движения головой, язык, работающий у основания головки, когда она отводила губы. Она экспериментировала, и по тому, как его тело напрягалось, как срывались с губ тихие ругательства, она понимала, что находит «правильные ходы». Спустя несколько минут её стараний, Фред уже не мог лежать пассивно. Его рука, которая лежала на её голове, намотала её хвост вокруг своих пальцев, нежно направляя её, задавая чуть более глубокий, более медленный ритм. Он помогал ей едва уловимыми движениями бёдер, показывая, что ему нравится. Она старалась изо всех сил, беря его так глубоко, как могла, её щёки втягивались, а глаза, полные воды от напряжения, время от времени поднимались к его лицу, проверяя реакцию. А он, глядя на неё, на эту удивительную, умную, прекрасную женщину, которая с такой самоотдачей училась доставлять ему удовольствие, чувствовал, что готов отдать ей всё на свете. Мысль о том, чтобы остановить это и самому опуститься перед ней, чтобы отблагодарить её тем же, была почти невыносимой. Но сейчас это был её момент, её подарок. Вдохновлённая его реакцией и своими успехами, Линнея решила бросить себе новый вызов. Набрав воздуха, она попыталась взять его в рот полностью, до самого основания. Но анатомия и отсутствие опыта сыграли против неё — он упёрся в заднюю стенку её горла, вызвав резкий спазм. Она отпрянула, закашлявшись, слёзы брызнули из её глаз. Фред тут же приподнялся, его лицо выражало беспокойство. Он провёл большим пальцем по её влажной нижней губе, смахивая капельку слюны. — Эй, эй, не надо геройств, — сказал он мягко, но твёрдо. — Не всё и сразу. Ты и так делаешь… невероятно. Он видел, как в её глазах мелькнуло разочарование, и поспешил её направить. — Вот знаешь что… сделай так, как в прошлый раз. Возьми наполовину. И… поиграй языком там, у головки. Мне понравилось. Его слова сработали как бальзам. Разочарование сменилось новой сосредоточенностью. Она кивнула, и на её губах появилась та самая, торжественная, почти деловая улыбка, которая бывала у неё, когда она правильно ставила сложный диагноз. Линнея снова наклонилась, взяла его в рот ровно настолько, насколько могла комфортно, и её язык — быстрый, любопытный, точный — принялся за работу. Она водила им по чувствительному месту под головкой, обводила вокруг, слегка посасывала, внимательно наблюдая, как его тело отвечает на каждое движение. Фред закинул голову на подушку, его пальцы снова вплелись в её волосы, но теперь уже не для направления, а просто для контакта, потому что иначе он мог потерять контроль. Ощущения нарастали, спираль удовольствия закручивалась всё туже внизу живота. Он знал этот знак. Было уже поздно предупреждать. — Линни… я скоро… — выдохнул он, его голос был хриплым от напряжения. — Отстранись… я сам… Но вместо того чтобы послушаться, она сделала нечто иное. Она отпустила его член губами, но не ушла. Она лишь слегка отклонилась, приоткрыв рот, и её рука быстро подхватила его, начиная работать в том же ритме, который она только что задавала ртом. Её глаза, тёмные и огромные, смотрели прямо на него, полные вызова и… ожидания. Фред понял. Он прошептал, почти умоляюще: — Тогда… это будет на твоём языке… На это Линнея ответила. Она наклонилась снова и, не отрывая от него взгляда, оставила медленный, влажный поцелуй прямо на головке его члена. Нежный, почти невинный жест, который в этом контексте был невероятно похабным и безумно возбуждающим. Это стало тем самым, последним спусковым крючком, который он уже не мог удержать. — Линни… — его тело выгнулось, руки вцепились в простыни. Он кончил, мощно, сдавленно выкрикнув её имя, а она, не отводя глаз и не закрывая рта, оставалась на месте, принимая его прямо на язык, как и обещала. Её лицо в этот момент было смесью торжества, лёгкого шока от ощущений и глубокого, безоговорочного принятия. Когда последние спазмы прошли, и он рухнул на спину, тяжело дыша, она наконец отстранилась. Она прикрыла рот рукой, её глаза блестели. Потом медленно проглотила, не моргнув глазом, и вытерла губы тыльной стороной ладони. — Итак, — сказала она, её голос был слегка хриплым, но абсолютно спокойным, как будто она только что завершила успешный эксперимент. — Теория в целом совпала с практикой. Но требует дальнейшего изучения. Для большей… статистической достоверности. Фред, всё ещё не в силах говорить, просто слабо засмеялся, потянув её к себе на грудь. Она прижалась к нему, её ухо слушало бешеный стук его сердца. И в этом моменте, среди всей пошлости и интимности, была какая-то совершенная, безумная гармония. Она училась. Он принимал. И они оба получали от этого нечто гораздо большее, чем просто физическое удовольствие. *** Карта Лондона, разложенная на большом столе в одной из комнат дома Блэков, была похожа на больной, изъеденный организм. Красные и чёрные точки, перемещаемые магией Ремуса, обозначали передвижения Пожирателей и патрулей Министерства. Их паттерны были мрачно предсказуемы — словно ядовитые муравьи, сновавшие по одним и тем же тропам страха и контроля. Единственный плюс — эту предсказуемость можно было использовать. Фред, склонившись над пергаментом, с помощью зачарованной линейки выводил тонкую линию нового маршрута для беженцев, огибая самые «горячие» точки. Его рука двигалась почти автоматически, но мысли были далеко. …прямо здесь, в этом квадрате… Св. Мунго. Его взгляд скользнул по знакомым улицам. Она там сейчас. Перевязывает, режет, спасает. Дышит этим воздухом, пахнущим кровью и антисептиком. Мысль о ней, как всегда, наполнила его грусть тёплой, тревожной тяжестью. За эти месяцы он и мечтать не мог, что всё так изменится. Из холодной, неприступной тени из прошлого она превратилась в центр его вселенной. В опору. В страсть. В тихий смех в темноте и в решительный взгляд в свете дня. И тогда, как назойливая, но давно желанная мелодия, в голове снова заиграла одна мысль. Предложение. Быстро? Безумно быстро. Они не встречались семьями в нормальной обстановке. Её родители знали о нём лишь из писем, его мама обнимала её как спасительницу, но не как будущую невестку. Не было никаких ужинов, формальностей, смотрин. Но была война. Война, которая отнимала время, как песок сквозь пальцы. Война, которая в любой день могла отнять всё. Фред ловил себя на мысли, что боится не успеть. Боится опоздать. И эта боязнь, острый, животный страх потерять её, не успев сказать всех главных слов, перевешивала все условности и разумные сроки. Лучше так, чем никогда. Он уже две недели втихаря, между заданиями и работой, подбирал кольцо. Это было непросто. Купить что-то дорогое, броское — значит привлечь внимание, навести на себя и на неё смертельные тени. Но и дешёвая, безликая безделушка из лавки уценённых товаров… это было невозможно. Не после её подарков. Не после того, как она купила для них целый павильон и нашла механизм его мечты. Не после той безоглядной преданности, с которой она училась дарить ему удовольствие. Она заслуживала чего-то особенного. Не по цене, а по смыслу. Кольцо, которое говорило бы не о богатстве, а о том, что он видит её, настоящую, и выбирает её навсегда, несмотря на весь хаос вокруг. — Фред, ты слышал, что я сказал про перевалочный пункт у старой мельницы? — голос Ремуса, усталый и прерывистый, ворвался в его размышления. Фред вздрогнул, оторвав взгляд от карты. — Что? Прости, повтори. Ремус Люпин посмотрел на него поверх стопки старых свитков. На его измождённом лице, под сединой в волосах, появилось выражение, которое было то ли усталой усмешкой, то ли грустным пониманием. Он махнул рукой. — Забудь. Я вижу, где твои мысли витают. Влюблённый дурак. Карту чертишь, а сам где-то на облаках. Фред хотел было закатить глаза, отшутиться своей обычной дерзостью, но слова застряли в горле. Вместо этого он лишь слегка фыркнул и снова опустил взгляд на карту, к тому месту, где был госпиталь. Отрицать это было бесполезно. Он был влюблённым дураком. И, возможно, самым счастливым дураком на свете, даже несмотря на ад, творившийся за стенами. Потому что у него была она. И он твёрдо решил сделать следующий шаг, пока у них обоих ещё было это «завтра». *** Новость пришла как удар грома среди, казалось бы, привычного мрака. Гарри. В Хогвартсе. Просит подмоги. Совещание Ордена было коротким, как приговор. Обсуждений не было. Все, кто мог держать палочку и был готов, отправлялись. Это был зов. Последний, решающий бой. Все это чувствовали в воздухе, наэлектризованном внезапной, безумной надеждой и леденящим страхом. Линнея с самого утра была на смене в Св. Мунго. Она ушла затемно, поцеловав его спящего в лоб, и он не успел сказать ей ничего. А теперь… теперь он стоял перед выбором, более мучительным, чем любое сражение. Написать? Она получит сову или Патронуса, бросит всё и полетит за ним. Её место — в госпитале, за каменными стенами, где её навыки спасают жизни. А не на поле боя, где её могут убить одной случайной вспышкой зелёного света. Мысль об этом вызывала у него почти физическую тошноту. Он не хотел её там. Ни за что. Не написать? А если… если он не вернётся? Если она узнает об этом постфактум, из холодных уст кого-то другого? Узнает, что он ушёл навсегда, даже не попрощавшись, не сказав самое главное? Это было бы подло. Трусливо. Но безопаснее для неё. Он метался в коридоре дома Блэков, сжимая палочку так, что пальцы белели. Его трясло не от страха перед битвой. Он был готов к бою, к боли, даже к смерти. Его трясло от страха за неё. От страха оставить её одну, от страха, что его решение навредит ей. Краем глаза он увидел, как в штаб-квартиру ворвалась новая группа. Среди них, с диким, решительным взглядом, была Анжелина. Она, не видя никого вокруг, бросилась к Джорджу, вцепившись в него так, будто хотела вобрать в себя. Джордж что-то тихо, яростно говорил ей, очевидно, требуя остаться, быть в безопасности. Но Анжелина лишь отчаянно трясла головой, её лицо было мокрым от слёз, но твёрдым от решения. — Я буду с тобой, — услышал Фред её голос, хриплый и непоколебимый. — До конца. И в Фреде что-то щёлкнуло. Не ревность. Нечто более глубокое и пронзительное. Это была картина возможного будущего. Картина, где он мог бы сейчас обнимать Линнею, умолять её остаться, а она смотрела бы на него точно так же — с любовью, со страхом, но с железной решимостью в глазах. И он знал её. Знал, что она поступила бы точно так же, как Анжелина. Она бы пошла за ним. Потому что она сильная. Потому что она его. И это осознание принесло не страх, а странное, горькое облегчение. Он не мог контролировать её. Не мог спрятать. Но он мог попросить. Как партнёр. Как человек, который любит её больше жизни. Он отступил в тень, поднял палочку и сосредоточился. Из кончика палочки вырвался серебристый свет, сформировавшись в его Патронуса — ту самую сороку, что всегда вызывала у неё улыбку. Но теперь у существа в глазах была не игра, а предельная серьёзность. Фред наклонился к нему и зашептал, вкладывая в слова всю свою любовь, весь страх и всю непререкаемую волю: «Линни. Я люблю тебя. Слушай внимательно. Мы идём в Хогвартс. Гарри там. Будет битва. Большая. Я иду со всеми. И ты… ты не смей. Слышишь? Не смей делать ни шага в сторону школы. Обещай мне. Останься в госпитале, где ты нужна. Где ты в безопасности. Если я узнаю, что ты появилась там… я убью тебя собственными руками. Потом воскрешу и убью снова. Я должен знать, что ты жива. Это приказ. Люблю. Вернусь.» Он отпустил Патронуса. Серебристая птица метнулась в темноту, чтобы найти её, где бы она ни была. Фред обернулся. Джордж, обняв за плечи Анжелину, кивнул ему. В его глазах читалось то же самое — решимость, страх, и братское понимание. Больше нечего было говорить. Нечего было ждать. Он сделал глубокий вдох, в последний раз поправил хватку на палочке и шагнул вперёд, к группе собравшихся, к порталу, который должен был перенести их в самое сердце надвигающегося ада. *** Сообщение Патронуса застало её в подсобной, где она перебирала склянки с антисептиком. Серебристая сорока вынырнула прямо из стены, заставив её вздрогнуть и уронить флакон. Стекло разбилось, едкий запах разлился по воздуху, но она его не чувствовала. Она слышала только его голос. Его голос, вложенный в эту магическую сущность, звучал не так, как в жизни — более напряжённо, более… бесповоротно. «Линни. Я люблю тебя.» Сердце, уже беспокойное весь день из-за смутных, тревожных слухов, сжалось в ледяной комок, а затем забилось с такой бешеной силой, что в ушах зазвенело. Она прижала ладонь к груди, как будто могла его унять. «…Идём в Хогвартс… Будет битва… Не смей… Останься… Я убью тебя собственными руками…» Каждое слово било, как молот. Он был прав. Он был чертовски, безумно прав. Её место здесь, среди раненых. Её магия — для исцеления, а не для дуэлей. Выйти на поле боя для неё значило стать обузой, мишенью, слабым звеном, о котором ему пришлось бы беспокоиться. Мысль о том, что из-за неё он может отвлечься, может пропустить удар… это было невыносимо. Но сидеть здесь? В этих пахнущих смертью стенах, пока он… пока они все… там? Сидеть и просто думать? «А мало ли что? А вдруг?» Её желудок сжался спазмом, во рту стало горько. Она чувствовала себя отвратительно. Беспомощно. Предательски. Она хотела рвать и метать, хотела что-то сломать, но вместо этого стояла посреди разлитого антисептика, дрожа от ярости и страха. Её спасением, иронично, стал маленький пациент. Рыжий, веснушчатый мальчуган лет шести, Томми. Его привезли два дня назад с тяжёлой пневмонией, он лежал, синея от нехватки воздуха. Сегодня, после интенсивного зельеварения, кризис миновал. И теперь, вместо того чтобы отдыхать, он носился вокруг неё по коридору, как заведённый, его щёки горели румянцем выздоровления, а не жара. — Доктор Милле! Смотри, как я быстро! — пищал он, делая неуклюжий круг вокруг неё. Она машинально улыбнулась, её губы дрогнули. — Томми, тебе нужен покой. Лёгкие ещё слабые. — Не слабые! Я сильный! — заявил он, упирая руки в боки. — Я буду волшебником-героем! Буду всех защищать! Его детская бравада, такая наивная и такая живая, пронзила её ледяную скорлупу беспокойства. Она опустилась на корточки перед ним, чтобы быть с ним на одном уровне. — Ты знаешь, — сказала она тихо, её голос всё ещё дрожал, — ты мне очень напоминаешь одного моего… знакомого. Такого же рыжего и такого же неугомонного. Мальчик надул щёки, его глаза загорелись интересом. — А он сильный? Настоящий герой? Линнея задумалась на секунду. Перед её глазами промелькнули образы: самоуверенный ухмыляющийся мальчишка на Турнире, сломленный юноша в тёмном коридоре, яростный защитник у баррикады в госпитале, нежный любовник в полумраке её комнаты. — Да, — выдохнула она с такой искренностью, что сама удивилась. — Он очень сильный. Иногда… слишком самоуверенный. Но его сердце… его сердце большое. И он всегда защищает тех, кто для него важен. Томми слушал, развесив уши, потом решительно кивнул. — Я хочу быть похожим только на сильных людей. На таких, как твой знакомый. И… на тебя. Ты тоже сильная. Ты меня спасла. Эти простые слова, сказанные детским голосом, ударили её с неожиданной силой. В них не было лести, только простая, ясная правда. Она была здесь сильной. Она делала своё дело. И это тоже было формой борьбы. Формой защиты. Она медленно выпрямилась, положив руку на голову мальчика. — Тогда слушайся, будущий герой. Иди в палату, отдохни. Чтобы стать сильным, нужно сначала выздороветь. Договорились? Томми, польщённый, кивнул и, бросив на неё последний восторженный взгляд, побежал обратно в палату, уже не так быстро. Решение созрело стремительно, с холодной ясностью. Она не пойдёт туда как воин. Она пойдёт как целитель. Это была не непослушная бравада. Это была логика. Она рванула в свою каморку-ординаторскую. Её профессиональная аптечка и так всегда была наготове, но сейчас она сметала с полок всё подряд: усиленные кровоостанавливающие, обезболивающее шоковой дозы, антидоты от распространённых ядов, стимуляторы сердца, мази от ожогов тёмной магией. Она засовывала склянки в сумку так, что хрустела кожа, не думая о порядке, только о количестве и эффективности. Потом она схватила перо и два листа пергамента. Родителям. Написала быстро, отрывисто, почти печатными буквами: «Мама, папа. Люблю вас. Иду помогать. Это нужно. Не волнуйтесь. Ваша Линни.» Больше ничего придумать не могла. Слова казались пустыми, но это было всё, на что её хватило. Она ворвалась в кабинет главного врача, старика Элрика, не постучав. Он поднял на неё усталые глаза поверх очков. — Я ухожу, — выпалила она, кладя письма ему на стол. — В Хогвартс. Перешлите родителям, если… если что. Он долго смотрел на неё, на её горящие решимостью глаза, на перекошенную от напряжения сумку. Не спросил «зачем» или «ты с ума сошла». Старик видел войну дольше, чем она жила. Он просто медленно кивнул. — Камин свободен. Пароль для сети к Аберфорту Дамблдору в Кабанью Голову— «Феникс». — Он поднялся, подошёл к камину и активировал зелёное пламя. Потом обернулся и, к её удивлению, перекрестил её в воздухе простым, древним жестом, каким благословляли рыцарей в старых маггловских легендах. — Иди с Мерлином, дитя. И возвращайся. Вы все нам нужны. Линнея лишь кивнула, сжала губы и шагнула в пламя. Кабанья Голова встретила её гулом голосов и давкой. Крошечная задняя комнатка у Аберфорта была битком набита людьми — членами Ордена, бывшими учениками, просто смельчаками. Все они по очереди пролезали в потайной туннель за портретом. Воздух был густ от запаха пота, страха и решимости. Она увидела знакомые лица — некоторых бывших однокурсников из Шармбатона, пару целителей из Св. Мунго, которых тоже, видимо, не удержали. Она молча кивала им, встречая понимающие взгляды. Её пальцы впились в ремень её переполненной аптечки так, что ногти впились в ладонь. Страх никуда не делся. Он был здесь, холодный камень в животе. Но поверх него была другая, более мощная сила — абсолютная, нерассуждающая уверенность. Она знала, что делает выбор, который многие сочтут безрассудным. Но для неё он был единственно правильным. Она не могла оставаться в тылу, пока он рисковал жизнью. Её сила была в её руках и знаниях, и она несла их туда, где они были нужны больше всего — в самое пекло. Не для того, чтобы драться. А для того, чтобы быть рядом. Чтобы в случае чего успеть. Чтобы в случае чего иметь шанс. Это был её бой. И она шла на него с открытыми глазами и полной сумкой лекарств, готовых встать на пути между жизнью и смертью. Ради него. Ради них всех. *** Хогвартс был адом, воплощённым в камне. Воздух дрожал от взрывов, криков и зловещих заклинаний. Линнея не думала. Она действовала. Её мозг переключился в режим полевого хирурга, отсекая всё, кроме непосредственной задачи: найти, оценить, стабилизировать. Она металась среди дыма и обломков, вытаскивая за руки, за плащи тех, кто не мог двигаться сам. Её сумка открывалась одним движением, пальцы на ощупь находили нужные склянки. «Эпискей!» — чтобы остановить кровотечение. «Вингардиум Левиоса!» — чтобы перенести тяжелораненого в относительно безопасный угол. Она склонялась над бледными лицами, вливая стимуляторы, пытаясь вернуть в сознание тех, кто уходил в шок. С каждым новым спасённым становилось опаснее. Пожиратели, как стервятники, сновали повсюду. Около неё в сотый раз пронеслась зелёная молния, опалив край её плаща. Она инстинктивно упала за груду камней, сердце колотилось где-то в горле. Но страха за себя не было. Был только леденящий ужас от того, что она не видела их. Ни одного рыжего. Ни одного знакомого силуэта. Ни Фреда, ни Джорджа, ни кого-либо из их шумной, неугомонной семьи. Они будто растворились в этом хаосе. И её сердце, и без того беспокойное, начало биться тревожным, тяжёлым набатом: «Где он? Где они?» Нельзя было оставаться здесь, на периферии. Если они были в гуще, значит, нужно идти в гущу. Приняв решение, она схватила сумку и, пригнувшись, рванула к лестнице, ведущей наверх, туда, откуда доносились самые яростные звуки боя. На одном из переходов она наткнулась на него. Высокий, стройный, с идеально прямыми волосами, теперь покрытыми пылью и кровью. Перси Уизли. Она знала о нём — старший брат, который ушел из своей семьи. Лично не знакомы. Но сейчас он был просто раненым. На его плече зиял глубокий, рваный разрез, из которого сочилась тёмная, вязкая кровь — явный след тёмного заклятья. Не раздумывая, она бросилась к нему. — Не двигаться! — скомандовала она своим «больничным» тоном, уже доставая антисептик и бинты. Перси вздрогнул, уставившись на неё смущённо, но, увидев её профессиональные движения, подчинился. Пока её руки быстро очищали и перевязывали рану, её глаза сканировали коридор. — Где Фред? — выпалила она, не отрываясь от работы. Перси моргнул, его взгляд стал более осознанным. Он, наверное, узнал её — ту самую французскую целительницу, о которой все шептались после спасения Джорджа и после свадьбы. — Вы… вы с Фредом… — пробормотал он, а затем попытался встать. — Он… они с Джорджем… — Сидите! — рявкнула она, но, видя его решимость, помогла ему подняться. Раненое плечо не позволяло ему действовать палочкой в полную силу, но он был на ногах. — В левом крыле, — прохрипел Перси, уже двигаясь, и она пошла рядом, прикрывая его своим телом и щитом. — Они держали проход к Большому залу… пытались не пустить их к остальным. Сердце Линнеи ёкнуло. Хоть какая-то зацепка. Хоть какое-то направление. По пути они стали нечаянным, но эффективным дуэтом. Когда из-за поворота выскочили двое Пожирателей, Перси, стиснув зубы от боли, выставил щит, а Линнея, не целясь, швырнула в них флакон с едким дымовым зельем, которое должно было ослепить и вызвать кашель. Пока те захлёбывались, они проскочили дальше. Потом наткнулись на двух студенток-гриффиндорок, одна с глубокой раной на ноге, другая — в полуобморочном состоянии от контузии. Линнея на ходу наложила жгут и влила одной глоток бодрящего зелья, крикнув им, чтобы пробирались к главной лестнице, где, по её данным, уже организовали пункт помощи. И всё это время она шла за Перси, её взгляд лихорадочно выискивал в клубах пыли и дыма знакомый рыжий цвет, прислушивался к знакомому голосу. Они приближались к левому крылу. Грохот битвы становился оглушительным. Она крепче сжала ремень своей аптечки. Она была близко. Она чувствовала это. Они бежали по коридору, когда мир взорвался. Не метафорически, а буквально. Оглушительный, едкий взрыв потряс стены, за ним последовал ужасающий, медлительный грохот обрушивающейся каменной кладки. Потолок впереди рухнул, завалив проход грудой пыльных обломков и подняв такое облако известковой пыли, что стало нечем дышать. Перси, не раздумывая, рванул вперёд и прикрыл её своим телом, когда с потолка посыпались осколки штукатурки. Кашель раздирал горло, глаза слезились. Когда пыль немного осела, перед ними предстала картина полного разрушения. Проход был завален. И в этой тишине, наступившей после обвала, было страшнее, чем в самом грохоте. Линнея окинула взглядом пространство перед завалом. Никакого движения. Ни стонов. Только неподвижные тела в пыли и крови. От этой леденящей тишины по спине пробежали мурашки, а в животе сковало ледяным комом. — Перси, — её голос прозвучал хрипло, почти неслышно сквозь кашель. — Здесь был Фред? Он был здесь? Она смотрела на старшего Уизли. Тот, бледный как смерть, с безумным блеском в глазах, уже сканировал завал, его губы беззвучно шевелились, как будто он пытался что-то высчитать, вспомнить последнюю позицию. Он не ответил словами. Но его поведение — эта лихорадочная, отчаянная сосредоточенность — было ответом громче любого крика. Да. Он был здесь. — Перси, ты уверен? — снова спросила она, уже не ожидая вербального ответа, её взгляд метался по груде камней. И тогда она увидела это. Не цвет, а скорее намёк на цвет. Среди серой пыли и тёмного камня торчал клочок рыжих волос. Ярких, невыгоревших, его волос. Время остановилось. Звуки битвы где-то далеко, крики Перси — всё это превратилось в глухой, отдалённый гул. Всё её существо сузилось до этого пучка волос. — НЕТ! Крик вырвался из её горла сам по себе, дикий, раздирающий. Она бросилась вперёд, не думая о безопасности, о заклятьях, о чём-либо. Её пальцы, не чувствуя боли, впились в острые края камней, пытаясь отодвинуть их, схватить, вытащить хотя бы руку, хоть что-то живое оттуда. — Фред! Фред, держись! Я здесь! Слышишь?! — Она рыдала, слёзы смешивались с пылью, оставляя грязные полосы на лице. Она обернулась к Перси, её лицо было искажено мольбой и ужасом. — Перси, помоги! Помоги мне, пожалуйста! Но в этот момент из дыма за разрушенной аркой появились силуэты. Чёрные мантии. Пожиратели. Они вышли на чистый, заваленный обломками плацдарм и увидели их. Перси, с лицом, застывшим в маске холодной ярости, резко развернулся, заслоняя её своим телом. Он поднял палочку, его раненое плечо подрагивало. — Линнея, — его голос прозвучал с металлической чёткостью, не оставляя места для споров. — Доставай его. Я сделаю так, чтобы к тебе не подошли. И он пошёл навстречу врагам, его фигура, обычно такая правильная и строгая, сейчас была воплощением первобытной, братской ярости. Линнея осталась одна. Одна с грудой камней, под которой лежал, возможно, её весь мир. Её руки дрожали так, что она едва могла удержать палочку. Глаза застилали слёзы, превращая мир в мокрое, размытое месиво. Но она не могла остановиться. — Винг-гардиум… Леви-оса! — выкрикнула она сквозь рыдания, её голос срывался. Заклинание сработало слабо, лишь сдвинув несколько мелких камней. Она упала на колени и снова начала рвать камни руками, её ногти ломались, пальцы кровоточили, но она не чувствовала боли. Только всепоглощающий, слепящий ужас и одно-единственное желание — добраться до него. Увидеть его лицо. Услышать его дыхание. Даже если это будет последнее, что она услышит в этой жизни. Время, пространство, сама война — всё это перестало существовать. Мир сузился до груды камней, которую она, наконец, разгребала не магией, а руками, до бессильного тела, которое она вытаскивала на открытое пространство. Её пальцы, окровавленные и трясущиеся, вытащили его. Фред. Её Фред. Неподвижный. Без улыбки. Без привычного озорного огонька в глазах. Его лицо было в пыли и крови, одна щека порезана осколком, рыжие волосы слиплись от чего-то тёмного. Он не дёргался от боли, не стонал, не пытался пошутить сквозь ужас. Он просто лежал. И это молчание, эта неподвижность были страшнее любого крика, любого зелёного заклятья. Разум Линнеи, тот самый, что всегда сохранял ледяную ясность в самой жуткой операционной, теперь работал на каком-то допотопном, инстинктивном уровне. Не было мыслей. Были только команды. Оценить. Действовать. Её пальцы нащупали его шею, ища пульс. Ничего. Только холодная, липкая кожа под её кончиками. Она прижала ухо к его груди, задержав дыхание. Тишина. Глухая, всепоглощающая тишина там, где должно было биться его бесшабашное, горячее сердце. Нет. Это слово не было мыслью. Это был внутренний взрыв, отрицающий саму возможность такой реальности. Нет, нет, НЕТ. Поражение? Она не принимала такого поражения. Не могла. Не тогда, когда он только начал улыбаться ей по-настоящему. Не тогда, когда у неё в сумке лежали подарки, которые она ещё не подарила. Не тогда, когда она даже не успела ему сказать… Она рванула к своей аптечке, вываливая содержимое на пол рядом с ним. Склянки звякали, некоторые разбивались, но её это не волновало. Её глаза выхватили самое сильное — концентрированный сердечный стимулятор, адреналиновый экстракт, эликсир экстренной регенерации. Дрожащими, но внезапно ставшими твёрдыми пальцами, она откупорила флакон с прозрачной, шипучей жидкостью — «Сердечный толчок». Не стала тратить время на поиск вены. Она капнула несколько капель прямо на его обнажённую, пыльную грудь, в область сердца. А затем её ладони, сильные от постоянной работы, начали втирать зелье в кожу с яростной, почти жестокой силой, пытаясь заставить магию проникнуть глубже, к самой мышце, заставить её сжаться, заработать. — Работай, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, её голос был чужим, хриплым. — Чёрт тебя побери, Уизли, РАБОТАЙ! Потом она перешла к непрямому массажу сердца. Она никогда не делала этого на живом примере (на манекенах — да, много раз). Но сейчас не было страха перед ошибкой. Был только отчаянный ритм: тридцать нажатий. Два вдоха. Его грудная клетка сдавалась под её ладонями с тревожным хрустом (рёбра? неважно). Она вдувала в него воздух, чувствуя вкус пыли и крови на его губах. Снова нажатия. Снова вдохи. Её мир состоял из этого ритма. Из счёта в голове. Из ощущения его холодной кожи под её руками. Из надежды, что под её пальцами в следующий миг дрогнет хоть что-то. И сквозь этот медицинский автоматизм пробивалась одна-единственная, острая как бритва мысль, резавшая её изнутри: Я больше никогда не увижу его глаза. Никогда не увижу, как они загораются, когда он смеётся. Как темнеют, когда он целует меня. Как в них отражается огонь камина, когда мы просто молчим. Эта мысль была невыносимой. И она подпитывала её ярость, её отчаянную, безумную решимость. Она не позволит. Не позволит этому миру украсть у неё этот свет. Даже если ей придётся вырвать его из самых лап смерти своими окровавленными, дрожащими руками. Она заставит его сердце биться. *** Ад, казалось, поутих в их секторе. Пожиратели, как по невидимой команде, внезапно стали отступать, растворяясь в тенях или телепортируясь прочь. Джордж, прислонившись к стене, тяжело дышал. Каждая мышца горела, в ушах стоял звон, а в правом — глухая, привычная боль. Анжелина, её спина всё ещё плотно прижата к его боку, обернулась, её лицо было в саже и крови, но глаза, встретившись с его, были живыми. Живыми. Это было главное. Они, поддерживая друг друга, двинулись к Большому залу — логическому центру, месту сбора. Чем ближе они подходили, тем гуще становился воздух от запаха дыма, пыли и… горя. И тем больше они видели знакомых лиц. Только теперь эти лица были бледными, безжизненными, укрытыми плащами или просто смотрящими в пустоту широко раскрытыми глазами. Каждый такой силуэт заставлял сердце Джорджа сжиматься, но он гнал прочь мысль, цепляясь за живое тепло Анжелины за спиной. И тогда он увидел их. Яркое, рыжее пятно среди всеобщей серости и разрухи. Его семья. Мама, папа, Билл, Перси (Перси!), Джинни, даже Чарли, откуда он взялся?.. Они стояли тесной, дрожащей группой. И все плакали. Не тихо, не сдерживаясь. Артур рыдал, уткнувшись лицом в плечо Молли, которая стояла абсолютно прямая, но с лицом, разбитым горем так, что, казалось, оно вот-вот рассыплется. Они все смотрели вниз, на пол, в центр своего круга. Что-то ледяное и тяжёлое, как гиря, упало Джорджу в живот. Его ноги понесли его вперёд ещё до того, как мозг отдал команду. Он оторвался от Анжелины, не слыша её оклика. — Что случи… — начал он, пробиваясь сквозь них, и слова застряли у него в горле. Картина открылась перед ним во всей своей чудовищной ясности. Фред. Его брат. Его вторая половина. Лежал на холодном каменном полу. Неподвижный. Бледный как мрамор. А над ним, на коленях в луже не то воды, не то крови, была Линнея. Её лицо было искажено таким предельным, таким животным отчаянием, что он едва узнал её. Её руки, окровавленные и неустанные, с яростной, методичной силой давили ему на грудь. Раз-два-три… Её губы шептали что-то беззвучное, молитву или проклятие, а с её подбородка и носа капали слёзы, смешиваясь с грязью и кровью на его рубашке. Его грудь, под её ладонями, была уже не естественного цвета, а красной, почти багровой от этих безжалостных нажатий. Джордж почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Мир закачался, звуки ушли в вакуумную тишину. Он не упал — он рухнул рядом, на колени, с глухим стуком. Его рука, будто сама по себе, потянулась и схватила руку брата. Она была холодной. Непростительно, ужасающе холодной. — Нет… — выдохнул он, и это был даже не звук, а сдавленный хрип из разорванного горла. Его взгляд метнулся с бледного лица Фреда на исступлённое лицо Линнеи и обратно. Этого не может быть. Это был плохой сон. Самый кошмарный из всех. Фред не мог… Они не могли… Не после всего. Не после того, как только что отвоевали коридор. Не тогда, когда в кармане у Джорджа лежал набросок новой вывески для магазина, над которой они хотели вместе посмеяться завтра утром. Он сжал холодные пальцы брата, пытаясь передать в них хоть каплю своего тепла, своей жизни, своей половины, которая вдруг оказалась ненужной, лишней, разбитой на куски на этом проклятом полу. А Линнея продолжала давить на грудь Фреда, её тело сотрясалось от рыданий и усилий, будто она одной силой воли пыталась заставить вселенную переписать эту сцену, вырвать из неё этот невыносимый, неправильный финал. Ритм нажатий стал сбиваться. Не от усталости — её тело работало на чистом адреналине и отчаянии. От того, что её разум начинал пробиваться сквозь профессиональный автопилот и сталкиваться с леденящей реальностью. Она подняла заплаканное, искажённое болью лицо и посмотрела на Джорджа, который сидел как изваяние, сжимая холодную руку брата. — Он не просыпается, Джордж, — её голос был разбитым, хриплым от криков и слёз. — Не просыпается… Сердце… я не могу… я уже больше получаса… — Она снова сделала несколько судорожных нажатий, её плечи тряслись. — Он отказывается… он просто отказывается! Последние слова сорвались с её губ воплем бессильной ярости на того, кто лежал неподвижно. Она плакала, захлёбываясь, её слова превращались в бессвязный поток мольбы и отрицания, обращённый то ли к Фреду, то ли ко всем богам, которых она знала: «Пожалуйста, нет, это не может быть правдой, проснись, Фред, прошу тебя, просто открой глаза, посмотри на меня, это шутка, очень плохая шутка, прекрати, пожалуйста…» Новая волна истерики накатила на неё, и она, рыдая, снова потянулась к своей разгромленной аптечке. Её пальцы нащупали последнюю, самую сильную склянку — «Эликсир пробуждения сознания», редкий и опасный, который использовали только в случаях магической комы. Не думая о дозировке, о последствиях, она вылила несколько капель на его шею, на виски, около губ. И снова принялась втирать их в кожу с яростной, почти безумной силой, растирая смесь зелья с пылью, кровью и её собственными слезами, как будто физическим трением могла стереть саму смерть, вернуть розовый оттенок его щекам, тепло — его коже. — Вернись, — шептала она, втирая, её ногти оставляли красные полосы на его бледной коже. — Вернись ко мне. Я приказала. Ты же слышишь? Вернись! Но тело под её руками оставалось безжизненным куском мрамора. Её старания, её ярость, её любовь — всё разбивалось об эту непроницаемую тишину. Он не возвращался. Он не дышал. Его сердце не начинало биться. И тогда чья-то рука легла ей на плечо. Тёплая, сильная, слегка дрожащая. Молли. Она не говорила слов. Её прикосновение было мягким, но в нём была вся тяжесть материнской боли и… принятия. Принятия того, что дальше бороться бесполезно. Это прикосновение стало последней каплей. В Линнее что-то оборвалось. Она отстранилась от Фреда резким движением, как будто её оттолкнули. Её руки упали на колени, окровавленные и беспомощные. Она откинула голову назад, и из её горла вырвался долгий, пронзительный, раздирающий душу вопль абсолютной, беспросветной потери. Потом она снова согнулась пополам, зарылась лицом в свои грязные ладони и зарыдала навзрыд, её тело сотрясали такие спазмы, что, казалось, оно развалится на части. Джордж не слышал её рыданий. Он всё ещё сидел, держа руку брата. Его пальцы автоматически искали пульс на запястье, там, где он всегда был такой живой, такой быстрый. Ничего. Только холод и тишина. А в голове у Джорджа, сквозь густой туман шока, пронеслась чёткая, ясная, невыносимо горькая мысль. Вчера вечером. Он говорил… он хвастался, чёрт побери. «Присмотри кольцо, братец, а то я в этом плохо понимаю». Джордж тогда посмеялся, потрепал его по плечу, сказал что-то про «скорость Уизли» и пообещал быть шафером. «Не думал, что так скоро погуляю ещё на одной свадьбе Уизли», — брякнул он тогда. Не погуляет. Эти два слова встали в его сознании каменной глыбой. Он не погуляет на его свадьбе. Он не будет дразнить его за смущение во время клятв. Он не будет стоять рядом, его вторая половина, в тот самый момент, который Фред с таким трепетом планировал. Джордж медленно опустил голову на холодную руку брата. Его собственных слёз ещё не было. Был только всепоглощающий, немой вакуум, в котором больше не было эха второго голоса, второй мысли, второй половины его души. А рядом выла женщина, которая должна была стать его невесткой, и его мать тихо плакала, гладя её по спине. И всё это было неправдой. Самой ужасной, самой неправильной неправдой на свете. Джордж сидел, погружённый в ледяной ступор, его сознание пыталось осмыслить пропасть, которая внезапно разверзлась в самом центре его мира. Его пальцы всё ещё механически сжимали холодную руку брата, ища то, чего, как он уже почти принял, там не было. И вдруг он дёрнулся. Не всем телом, а скорее нервно, как от разряда статического электричества. Под его пальцами, прямо под подушечкой большого пальца, лежавшей на запястье Фреда, промелькнуло что-то. Слабый, едва уловимый толчок. Микроскопическое движение под кожей. Или ему показалось? В тишине его собственного отчаяния этот призрачный сигнал прозвучал как гром. Он замер, не дыша, прижал палец сильнее. Линнея, чьи рыдания только начали стихать в истощённые всхлипы, тут же почувствовала его напряжение. Она резко подняла голову, её заплаканные, опухшие глаза были полны вопроса и последней, почти убитой надежды. — Что? Что такое? — Руку… — хрипло выдавил Джордж, не отрывая взгляда от запястья брата. — Возьми… проверь. Он протянул её руку к ней. Линнея схватила её своими дрожащими, окровавленными пальцами. Сначала она ничего не чувствовала. Только холод и неподвижность. Она закрыла глаза, отключив всё, сосредоточившись только на кончиках пальцев, на том участке кожи под ними. Дышала медленно, заставляя своё сердце биться тише. И тогда она почувствовала. Не толчок. Скорее, слабую, отдалённую вибрацию. Как эхо далёкого удара. Раз. Пауза, долгая, мучительная. И ещё один. Пульс. Слабый, нитевидный, аритмичный, но пульс. Её лицо преобразилось. Отчаяние, горе, усталость — всё это было сметено в одно мгновение вспыхнувшим, ослепительным огнём чистой, невероятной надежды. Оно загорелось. — Он есть, — прошептала она, и её голос звучал с благоговейным изумлением. — Есть! Она вскочила так резко, что у неё закружилась голова, но она не упала. Вместо этого она с силой стянула с себя свою окровавленную, мешающую кофту, отбросила её в сторону и снова упала на колени перед Фредом, но теперь уже с новой, сфокусированной энергией. Её руки снова полетели к аптечке, но теперь движения были точными, быстрыми, целеустремлёнными. Она нашла флакон с концентрированным стабилизирующим зельем для сердечной деятельности и стала наносить его прямо на грудь, втирая лёгкими, но уверенными круговыми движениями, чтобы ускорить впитывание. — Ты… ты сволочь, Уизли, — шептала она ему, и в её голосе сквозь слёзы пробивалась улыбка, такая же слабая, как его пульс, но настоящая. — Я тебя убью, как только ты откроешь глаза. Ты слышишь? Я тебя заживо похороню за этот трюк. И она улыбалась, продолжая делать ему медицинский массаж сердца, но теперь уже не с отчаянной силой, а с выверенным, поддерживающим ритмом, синхронизируя свои нажатия с теми слабыми, редкими ударами, что она теперь отчётливо чувствовала под своими пальцами. Вся семья Уизли, замершая в своём кругу горя, будто очнулась от кошмара. Молли ахнула, прикрыв рот рукой. Артур, всхлипнув, шагнул вперёз. — Чем помочь, милая? Что нужно? — спросил он, его голос дрожал. — Тепло! — бросила Линнея, не отрываясь от работы. — Кофты, плащи! И тишина! Джордж, продолжай следить за пульсом, говори мне, если изменится! Джордж, всё ещё не веря в чудо, но цепляясь за него изо всех сил, снова прижал пальцы к руке брата, его собственное лицо было мокрым от слёз, которых он раньше не чувствовал. Анжелина, подбежав, скинула с себя свой плащ и накрыла им ноги Фреда. Билл и Флёр начали сгребать с пола разбросанные склянки, чтобы освободить Линнее пространство. Перси стоял, как вкопанный, его глаза были прикованы к слабому движению груди брата, которое, казалось, теперь действительно было.