Школьные приключения

Облегчение, смешанное с новым приступом паники, нахлынуло на Джиена. Шанс! Но… финансовая модель. За ночь. В его состоянии. С мертвым телефоном и ноутбуком, который только начал заряжаться. – Понял, – прошептал он. – Спасибо. Я… я сделаю. Обещаю. – Не благодари, – холодно парировал Хён. Он собрал свои вещи. – Просто сделай и, Джиен… – Он встал, глядя сверху вниз. – Больше никаких плохих дней. Никаких личных катастроф. Ты либо профессионал, способный держать удар, либо ты не на своем месте. Выбери. – Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Джиен сидел, как парализованный, глядя ему вслед. Он допил остатки воды, ледяные капли стекали по подбородку. Боль внутри снова напомнила о себе, острая. Он медленно встал, опираясь на стол. Его ноутбук у стены все еще мигал красным – заряжался. Батарея была на 15%. Этого хватит, чтобы добраться домой и начать работу. Если он найдет силы. Он отключил зарядку, едва не уронив ноутбук от дрожи в руках. Сделал шаг к выходу. Мир снова поплыл. Он ухватился за спинку стула, чтобы не упасть. Официантка снова бросила на него странный взгляд. Джиен вышел на серую улицу. Ветер подхватил его, заставив поежиться. Он стоял, глядя на поток людей, чувствуя себя абсолютно потерянным, разбитым, грязным. Дом казался недостижимой крепостью. А работа, которая ждала его там – неподъемной горой. Он сделал шаг. Потом другой. Каждый – через боль. Он должен был дойти. Он должен был сделать модель. Ради проекта. Ради... Ради того, чтобы Хён и другие не посмотрели на него с таким разочарованием снова. Но где-то в глубины Джиен понимал и беспокоился не столько о себе, сколько о цене. Босс знал... где он живёт, знал и о проекте. Значит, знал и о Хёне, а если он и вправду работает на босса, значит следующий ход того таинственного мужчины мог быть направлен не на него самого, а на то единственное, что он сейчас пытался спасти. Холодный ключ повернулся в замке с тупым щелчком. Джиен ввалился в свой дом, хлопнув дверью так, что задребезжали стаканы на полке. Он не раздевался. Просто рухнул лицом в подушку. Тишина давила тяжелее взглядов в кофейне. И в этой тишине зазвучал его собственный голос, гулкий и полный ярости, обращенный к потрескавшемуся потолку. «Слабый. Жалкий. Тряпка». Слова падали, как камни. Он сглотнул ком горечи. «Джиен, ты кто? Тот парень, который пробился в топы школы? Который добился всеобщего признания в школе и в интернете? Который мог спорить с учителями, если был прав? да даже если не прав… Где этот человек?» Он зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить голос, но он звучал внутри, громче любого крика. «Где он? Его подменили. На этого… слюнтяя. На эту размазню, которая ноет, дрожит и врет сквозь слезы! Которую любой может сломать, как гнилую ветку! Любовь из всех делает таких дурачков? » Воспоминания хлестали, как плети: его собственная дрожь перед боссом, его стоны, поза в кофейне, вранье Сынхёну сквозь слезы… И самое страшное – его реакция. Эта предательская волна жара, стыда и… чего-то еще, когда язык Босса… Он инстинктивно сжал кулаки «Чувственный? Слабый? Это не я! Я не тот, кто тает от грубого прикосновения! Не тот, кто визжит от боли и принимает ее как должное! Я – боец! Я выживал в дерьме хуже этого!» Его телефон, лежавший рядом, вдруг завибрировал. Потом еще раз. И еще. Джиен с ненавистью посмотрел на экран. Групповой чат микробанды – «Дэсон, Сынри, Сухек, Теян». Сообщения сыпались одно за другим: >ДэСон: @Джиен, ты как там? Мне сказали, что ты чуть не упал в обморок. Все в порядке? >Сынри: Серьезно? @Джиен, нужна помощь? Могу приехать, притащу супа или чего покрепче. «Грустные смайлики». >Сухек:Говорят, Хён тебя чуть не съел. Не парься, мудак он иногда. Но если что – мы тут. Пиши. >Теян: @Джиен, ты жив? Отзовись, придурок. Не загоняйся. Помнишь через какое дерьмо мы уже прошли. Щас бы его вспомнил и улыбнулся. Держись. Мы с тобой. Обычно их забота согревала. Сейчас она обожгла, как раскаленное железо. Жалость. Вот что он видел. Они видели слабака. Жертву. Того, кого нужно спасать. Ярость внутри него закипела с новой силой. «НЕТ!» – он заорал в подушку, – «Хватит! Хватит быть жертвой! Хватит принимать удары и плакать в углу! Если босс играет в жестокие игры… значит, я научусь играть лучше! Если Хён видит слабость… я покажу ему!... а что я ему покажу?» Он резко сел, игнорируя пронзительную боль внизу живота. Он схватил ноутбук, впихнул зарядку в розетку. Экран загорелся. 18% батареи. До утра хватит. Он открыл файлы. Цифры, которые раньше плыли, теперь встали перед ним четко. Он работал. Без остановки. Без мыслей о еде, сне, боли. Только цифры и Расчет. Его разум, освобожденный от пут паники, работал с убийственной точностью. Он был Джиен. Тот самый, который рвал проекты зубами. И этот проект он сделает идеальным. Когда первые лучи солнца пробились в окно, модель была готова. Безупречная. Он перепроверил все дважды. Ошибок не было. Он встал. Тело ныло. Джиен принял ледяной душ. Оделся в чистую, темную, немного брутальную одежду – не пытаясь скрыть синяк на челюсти. Посмотрел в зеркало. Бледность осталась, но глаза… Горят. Стальные и решительные. Без тени вчерашнего страха. С нахальной искоркой вызова. – ну чтож… Поехали. Он пришел в то же кафе за двадцать минут до назначенного срока. Не ковыляя, а твердым шагом. Боль, конечно, была, но теперь приглашенная решимостью. Он выбрал тот же столик. Заказал двойной эспрессо, правда это было для образа, а на деле он эту жижу терпеть не мог. Когда вошли Теян и Чхе рин, он лишь кивнул им, его пальцы быстро стучали по клавишам – он доделывал презентацию к модели. Они переглянулись, удивленные его видом и ранним приходом. Ровно в 9:00 в кафе вошел Сынхен, а следом за ним зашёл Дэсон. Тут же прибежал и Сухек. Взгляд Сынхена мгновенно нашел Джиена. И… задержался. В глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся привычной холодной оценкой. – Джиен, – кивнул Сынхен, садясь во главе стола. – Твоя модель? Джиен не сказал ни слова. Он развернул ноутбук, нажал кнопку. На экране всплыла презентация – и он начал ровным, уверенным голосом рассказывать. Без тени вчерашней хрипоты или дрожи. Вся команда слушали, раскрыв рты. Сынхен сидел неподвижно, но глаза были прикованы к Джиену, к экрану, к его рукам, уверенно жестекуляруемым. Когда последний слайд сменился титульным листом, в кофейне повисла тишина. Джиен закрыл ноутбук. Смотрел прямо на Хёна. – Вопросы? – спросил он. – Не извините за вчера, не надеюсь. Но сейчас вам понравилось? – спрашивая «Вопросы?» было как вызов. Сынхен медленно покачал головой. – Нет вопросов к модели, – произнес он. Его голос был ровным, но в нем слышалось напряжение. – Работа принята. Молодец. Чхерин и сухек закивали, бормоча что-то одобрительное. Но Джиен не смотрел на них. Он смотрел только на Сынхена. Настал его момент. – Спасибо, – сказал Джиен. Он сделал паузу, собираясь с духом. Ярость, решимость, холодная ясность – все смешалось внутри. – Но есть кое-что, что требует обсуждения. Наедине и прямо сейчас. Сынхен поднял бровь. Удивление? Или… ожидание? – Хорошо, Сухек, Теян и Дэсон сходите в школу в 204 кабинет, там надо забрать флешку она в шкафчике стола. Чхерин проследи за этими идиотами. И все, можете быть свободны. Пришлите мне итоги ваших блоков к обеду. Они ушли быстро, оставив после себя напряженную тишину. Джиен не отводил взгляда от Сынхена. Его сердце колотилось. – Вчера я солгал, – начал Джиен. Громко. Четко. – Не отравился я и не поссорился с каким-то случайным человеком. Сынхен не шелохнулся, но его пальцы слегка сжали край стола. – Меня затащили в клуб, насильно одурманили. – Джиен видел, как сузились зрачки Хёна, но продолжал, его голос звучал твердо – Использовали... Изнасиловали… – Он позволил себе на мгновение оскалиться. – Но это не главное. Он наклонился через стол, его взгляд впился в Сынхена. – Главное в том, Хён, что ты все это время… знал. Тишина стала абсолютной. Казалось, даже кофемашина замолчала. Старший замер. Джиен видел, как он видно занервничал и отвёл взгляд. – Я… – начал Сынхен. – Заткнись! – отрезал Джиен, его голос гремел, заставляя Хёна вздрогнуть. – Ты СЛЫШАЛ! Ты слышал ВСЁ в той проклятой кладовке! Слышал, как я… – он сглотнул, но голос не дрогнул, – …как я говорил о тебе. Слышал слова Теяна, и так же, что меня забрали. И ты НИЧЕГО не сделал! Ты позволил этому случиться! Ты позволил своему боссу играть со мной, как с игрушкой! Для тебя самого это тоже игры ? Ты часть этой банды! Ты знал, куда меня затянули, и ты… – Джиен с силой стукнул кулаком по столу, заставив чашки звякнуть, – …ты наблюдал! Как трус! Или как садист, которому нравилось смотреть! Куколд что-ли !? Сынхён побледнел. Его губы дрогнули. Лицо обнажило растерянность и непонимание. – Джиен… – его голос дрогнул. – Я не… Я не знал… – ВРИ ЕЩЕ! – Джиен вскочил, навис над столом. – Ты ЗНАЛ! Ты всегда знаешь, что делает твой босс. Особенно когда это касается его людей! Ты знал о моих… чувствах! И ты использовал это! Или просто струсил? Не смог признаться, что слышал? Не смог остановить? Каковы твои оправдания, Хён? «Я боялся за тебя?» Или «Я не мог пойти против Босса»? ИЛИ «МНЕ БЫЛО ИНТЕРЕСНО ПОСМОТРЕТЬ!?» Понравилось играться со мной, да ? Слезы гнева и боли выступили на глазах Джиена, но он не отводил взгляда. Он видел, как Хён сжался, а Джиён продолжал нависать и тыкать пальцем. – Я… я не совсем понимаю о чем ты говоришь. И про кладовку, да я слышал, как ты говоришь… обо мне. Я растерялся. Я… я не знал, что делать, а потом присоединился Теян, мне надо было молча дослушать что он обо мне говорил?... Потом там в клубе… Никто не виноват, ты..– Хён закрыл глаза, его лицо исказилось от отвращения и муки. – Я не играл. Я просто… не знал, как это остановить, не втянув тебя в еще большую беду. Ты вправе винить меня за это. Но твоя вина тоже присутствует. Джиен стоял, дыхание сбивчивое. Ярость еще кипела, но теперь в ней появилась что-то ещё. - ага, пизди больше, ещё вчера я заметил, что ты сказал "Наркотики хуже вчерашних" – коряво спародировал Джиен голос Сынхена. – А сейчас про клуб. Ты был в курсе где я был и что со мной случилось! Ты трус! – сказал Джиен холодно. – Твое молчание было соучастием. – Знаю, – Хён опустил голову. – И я ничего не могу оправдать. Ничего. . Джиен смотрел в эти глаза. Видел боль. Вину. Страх. И… надежду. Ту самую надежду, которую он носил в себе так долго. Ярость отступала, оставляя место чему-то хрупкому и невероятно сильному. Он не прощал. Еще нет. Но… – Дурачка я отключаю, – сказал Джиен, его голос был низким, но твердым. В углах губ дрогнуло подобие нахальной усмешки. – Игру в одни ворота тоже. С «Боссом» мы еще посчитаемся. – Он сделал шаг навстречу. – А насчет того, что я говорил в кладовке… Я не просто хочу этого. Я этого требую... Давай встречаться? Хён задержал дыхание. Потом медленно, как бы не веря самому себе, медленно моргал не отрывая взгляд от Джиена. Джиен стоял, его наглая улыбка постепенно тускнела под тяжестью немого шока на лице Хёна. Тот просто стоял, уставившись на Джиена широко раскрытыми глазами. Его рот слегка приоткрылся, но звука не последовало. – Хён? – Джиен пошевелил бровью, начав сомневаться, не переборщил ли он с прямотой. – Земля вызывает? Ты… вообще дышишь? Хён медленно, очень медленно, поднял руку и провел ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль растерянности. Когда он убрал руку, в его глазах читалось чистейшее, неразбавленное недоумение. – Встречаться? – наконец выдавил он, голос звучал хрипло и неестественно высоко. – Ты… ты хочешь… чтобы мы встречались? Сейчас? Джиен нахмурился, слегка отступив. Этот реакция была… неожиданной. Где гнев? Где вежливый отказ? Где даже снисходительное «ты хороший парень, но…?» Это было чистое «Что?! Он в край обнаглел?» – Ну, да? – ответил Джиен, уже с легкой обидой. – Я же только что объяснил, как мог, Чувства, правда, все дела… Ты не оттолкнул, значит шанс есть. Или… – он наклонился снова, пытаясь поймать взгляд Хёна, который упорно уворачивался, – …или я все не так понял? Скажи прямо, если нет. Выдержу… наверно, но мстить буду. Сынхен вдруг резко встал. Кресло с грохотом отъехало назад. Он сделал шаг к окну, отвернулся, снова провел рукой по лицу, потом по волосам. Его плечи слегка дрожали. Джиен приготовился к удару – словесному или физическому. Но вместо этого он услышал… странный звук. Что-то между фырканьем и клокотанием. Потом еще один. И вот уже Хён стоял спиной к Джиену, а его плечи явно тряслись от… смеха? Тихие, сдавленные, почти истеричные звуки вырывались наружу. Джиен остолбенел. «Он ржет? Над его признанием?» Ярость начала подниматься из глубин. Глаз задёргался. – Хён, если это твоя реакция на мои чувства… – начал он ледяным тоном. Хён резко обернулся. На его лице не было и тени насмешки. Были слезы. Слезы от смеха. Он пытался говорить, но его душили приступы хохота. – Джи… Джиен… – он вытер глаза пальцем, пытаясь взять себя в руки, но новый приступ смеха сотряс его. – Ох… Ох, боже… Встречаться… Сейчас… Это… Это просто... У меня слов нет. – Чего?! – Джиен уже был готов уйти и хлопнуть дверью. Его искренность, его боль, его надежда – все это превращалось в фарс! Хён, всё ещё давясь смехом, провёл рукой по глазам, пытаясь взять себя в руки. Истина жгла его изнутри. Нужно было отвлечь, перевести стрелки, сказать что-то настолько шокирующее, что смех покажется оправданной реакцией на бред. – Джиен, слушай, – начал он, голос всё ещё дрожал от остатков истерики. – «Встречаться». Это звучит так… по-детски. Так мило. Ты представляешь, что скажут наши общие знакомые? Джиен слушал. Сначала его глаза горели надеждой, но по мере того, как Сынхён говорил об абсурде ситуации, в них закипала ярость. – И потом, ну серьёзно. Ты только что рыдал, как ребёнок, вчера тебя… использовали, а сегодня ты уже готов строить отношения? С тем, кого только что обвинил в соучастии? Это какое-то отчаяние, ты хватаешься за первую теплую руку. Даже если эта рука, возможно, тебя и ударила. – Сынхён позволил себе снисходительную, почти жалостливую улыбку. – может ты просто хочешь спасения. Костюм героя, в который ты меня нарядил. И я… – он сделал паузу для драматизма, – я не собираюсь. Он закончил и замер, ожидая ответной реакции. Сначала Джиен не двинулся. Он просто смотрел. Смотрел так, будто видел Хёна насквозь – всю его ложь, всю трусость, весь этот жалкий фарс. Потом его рука, лежавшая на столе, медленно сжалась в кулак. Суставы побелели. – Знаешь что, Хён? Возможно в одном ты всё-таки прав... Сынхен попытался сохранить холодную маску, но дёрнувшийся глаз выдал его. – Джиен, прекрати… Щелчок. Хлопок. Звук был негромкий, но звонкий. Ладонь Джиена со всей силой отчаяния и гнева врезалась в щеку Сынхена. Голова того резко дёрнулась в сторону. В кофейне воцарилась мёртвая тишина. – МОЛЧАТЬ! – прошипел Джиен, дрожа от ярости, его рука всё ещё была занесена для удара. – Ты сейчас БУДЕШЬ МОЛЧАТЬ и СЛУШАТЬ! Ты лишился права на красивые слова и сложные оправдания! На щеке Хёна горел красный след. В его глазах не было гнева, были шок и недоумение. Он не поднял руку, чтобы прикоснуться к ушибленному месту. Джиен взорвался. Вся ярость, боль, предательство, унижение – всё вырвалось наружу. Он рванулся вперёд, не думая, действуя на чистом адреналине. Его руки вцепились в воротник Хёна, с силой, от которой тот отшатнулся и ударился спиной о стену. Чашки на соседнем столе звякнули. Сынхен попытался вырваться, схватив Джиена за запястья. Но ярость Джиена придавала ему нечеловеческую силу. – Пусти! – НЕ ПУЩУ! – крикнул Джиен, и его голос сорвался. – Ты хочешь, чтобы я встал на ноги? ХОРОШО! Я начну с тебя! С того, что выбью из тебя всю эту ложь и покажу тебе, кто ты на самом деле! Жалкий, трусливый подонок, который боится серьезности! Он оттолкнул Сынхёна от стены и снова прижал к ней, уже не тряся, а просто впиваясь в него взглядом, полным ненависти и боли. Тишина после первой пощечины была гнетущей. Хён медленно повернул голову, встретив взгляд Джиена. – Джиен, нет. Ты... ты не понял, – голос его сорвался, стал настойчивым. Он выпрямился, пытаясь вернуть себе крупицу достоинства. – Я не в стороне обмолвился, я никогда бы не... Это не так, ты должен послушать, как всё было на самом деле... И снова... ХЛОПОК. Вторая пощечина прозвучала еще отчетливее, еще беспощаднее. Джиен ударил с разворота, вложив в удар всю тяжесть накопленной боли, всю ярость от этих вечных полуправд. Голова Сынхена снова резко дернулась, и теперь на другой щеке заалел симметричный отпечаток. – Я СКАЗАЛ: МОЛЧАТЬ! – голос Джиена не дрожал. Он был низким и твердым. – Ты понятия не имеешь, что я должен! Я должен был выжить. А ты должен теперь СЛУШАТЬ. Правило номер один: когда я говорю, что ты виноват, ты не оправдываешься. Ты соглашаешься. Правило номер два: когда я спрашиваю, ты отвечаешь «да» или «нет». Без пояснений. Без твоей изворотливой философии! Ты меня слышишь? Хён стоял, опираясь руками о стол. – Слышишь? – повторил Джиен, не отводя горящего взгляда. Джиен говорил что-то на фоне. Его голос доносился до Сынхена сквозь нарастающий гул в ушах, как далёкое, раздражающее жужжание. Слова теряли смысл, сливаясь в один поток обвинений. Он больше не видел перед собой измученного парня, которого жалел. Он видел наглого пиздюка, который осмелился поднять на него руку, причем дважды. Сынхен резко выпрямился. Его движение было стремительным, лишённым привычной сдержанности. Он не думал, он просто действовал. АП! Удар был не пощёчиной. Это был полноценный, размашистый удар открытой ладонью, вложенный в него всей силой плеча и спины мужчины, который был крупнее, тяжелее и в этот момент — вне себя от бешенства. Ладонь со всей силы врезалась в щёку Джиена. Эффект был мгновенным. Джиен даже не успел понять, что происходит. Мир резко перевернулся, поехал в сторону. Он отлетел от стола, споткнулся о ножку кресла и рухнул на пол, ударившись плечом о холодную плитку. В ушах зазвенело так, будто внутри черепа разбился колокол. Вся левая сторона лица вспыхнула онемевшим, а затем нарастающим огнём. Хён стоял над ним, дыхание сбивчивое, грудь тяжело вздымалась. Его лицо, с двумя алыми пятнами, было искажено не просто гневом, а неподдельным, искренним непониманием и яростью. – Какого чёрта ты творишь?! – его голос прорвался сквозь тишину кофейни, хриплый, низкий и такой грубый, не свойственный ему. – Кто тебе дал право?! ДВАЖДЫ?! Ты совсем спятил, Джиен? Кто я по твоему тебе? Ты думаешь, я позволю тебе вымещать на мне всё, что угодно, под предлогом твоей боли?! Он сделал шаг вперёд, и Джиен, оглушённый, инстинктивно отполз на локтях назад, натыкаясь на что-то позади себя. Звон в ушах начал спадать, сменяясь леденящим страхом. Он видел Сынхена таким впервые... по-настоящему опасным. Джиен попытался подняться, но рука дрожала, а голова кружилась. Он сглотнул ком в горле, пытаясь найти хоть крупицу своей недавней дерзости, но находил только вкус крови на внутренней стороне щеки. Хён выпрямился, смотря на него сверху вниз. Ярость понемногу отступала, оставляя после себя горькую усталость и то самое разочарование, которого некогда так боялся Джиен. – Ты просто истеричка с синдромом героя. – быстро бросил Сынхен – Которая бьёт того, кто, по её мнению, должен терпеть. Я не должен. Никто не должен. Вставай. Или так и останешься сидеть в луже своих амбиций. У нас есть проект. И у тебя есть выбор: либо ты встаёшь, приводишь себя в порядок и мы заканчиваем этот цирк, либо я ухожу один. Боль несколько прояснила сознание. Но прояснила его до кристальной, безумной ярости. Слова Хёна – «истеричка», «синдром героя», «лужа амбиций» – вонзились глубже любого удара. – А-а-а-а-а! – вырвался из его груди. Он вскочил с хриплым рыком, в котором не было ничего человеческого, только хрип и слепая ненависть, он бросился на Сынхёна. Его атака была хаотичной, дикой, страшной своей отчаянностью. Он не бил – он царапал, рвал, кусался. Ногти впились в щеку Хёна, оставив кровавые полосы. Голова Джиена с размаху ударила его в переносицу – хрустнул хрящ, и тёплая струйка крови хлынула из носа Сынхёна. Прежде чем тот успел среагировать, Джиен, рыча, вцепился ему в губу зубами. Хён на мгновение отшатнулся, застигнутый врасплох этой животной атакой. Но это был миг. – Ты… сука! – вырвалось у Сынхёна сквозь боль и шок. Вся его сдержанность, весь контроль испарились, сменившись инстинктивной яростью. Его тело, более крупное, тренированное и не ослабленное адреналиновой дрожью, сработало на рефлексах. Он не дрался – он отбивался от бешеного животного. Грубо схватив Джиена за запястья, он резко провернул его, с силой прижал спиной к своему торсу, заломив руки. Джиен выл, дрыгался, пытался ударить головой. – Успокойся! – прошипел Хён сверху, но Джиен уже ничего не слышал. Он извивался, пытаясь ударить ногой. Хён, видя это, на секунду ослабил хватку, пытаясь просто удержать Джиена, а не калечить. И это была ошибка. Джиен вырвался. Он схватил со стола тяжёлую стеклянную сахарницу и занёс, чтобы ударить. В его глазах было чистое безумие. Это уже было слишком. Хён двинулся вперёд, его рука метнулась на перехват — но на долю секунды опоздала. Он успел не парировать замах, а лишь резко толкнуть руку Джиена в сторону, сбивая прицел. Он не успел понять, почувствовать боль от удара. Вместо этого был только резкий, оглушительный хруст прямо у самого виска. Осколки тяжёлого гранёного стекла брызнули ему на лицо и плечо, а сахарница, соскользнув по его голове, с оглушительным грохотом разбилась о пол, рассыпав вокруг облако сахарной пыли и осколков. Это была не боль. Это был шок. Короткий, всепоглощающий удар по сознанию. Мир на миг завибрировал, звук ушёл, оставив лишь звон в ушах. По щеке что-то тёплое и липкое — кровь от царапины осколком или просто разбитый сахар, он не понял. Боль пришла последней. Не острая, а глухая, расплывающаяся. Тяжёлая волна тепла, а потом жара, разлившаяся от точки удара по всей левой половине головы. Как будто под кожей медленно надувался раскалённый шар. И пульсация — не ритмичная, а хаотичная, совпадающая с каждым ударом сердца, которое он вдруг осознал — оно колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно. Прежде чем Джиен успел что-то ещё предпринять, Сынхен сильным движением отшвырнул Джиена от себя. Тот отлетел, ударился о соседний столик, опрокинул его, но тут же, словно на резинке, оттолкнулся и снова пошёл в атаку. На этот раз Хён встретил его жёстким прямым ударом в лицо. Хруст. Костяшки кулака Сынхена встретились с переносицей Джиена. Тот захрипел, откатился назад, но не упал. Кровь мгновенно залила ему нижнюю часть лица, рот, подбородок. Она была тёплой и солёной. Но он снова поднялся. Его левый глаз начал быстро заплывать и краснеть, превращаясь в жуткую гематому. – Прекратите! Немедленно! – закричал кто-то. Сотрудники кафе, сначала остолбеневшие, бросились разнимать. Один бармен попытался обхватить Джиена сзади, но тот, в исступлении, лбом ударил его в лицо. Другой сотрудник схватил Сынхёна за руку, но тот, отвлекаясь, получил от Джиена пинок в голень и короткий, но болезненный удар коленом в пах. Он скривился, его лицо исказила гримаса боли и ярости. Он ответил серией быстрых, жёстких ударов в корпус Джиена. Тот согнулся, захлебнувшись кашлем, но тут же, пользуясь тем, что Хён отвлекся на державшего его официанта, рванулся вперёд и ударил его головой в уже разбитую губу. Сынхен вскрикнул от боли. Кровь с его лица и из носа смешалась с кровью на лице Джиена. Они были оба измазаны ею, оба дышали хрипло и прерывисто, оба выглядели не людьми, а окровавленными, дерущимися тварями. У Хёна было расцарапано всё лицо и руки, губа распухла и кровоточила, из носа лило. Джиен был ещё страшнее: его лицо представляло собой маску из крови, левый глаз полностью закрылся багровым отёком, на щеке зияла рваная рана, вероятно, от разбитой посуды, когда его швырнули на стол. Он хрипел и плевался кровью. – Вызывайте полицию! Быстрее! – завопила девушка за стойкой, уже рыдая от ужаса. Этот крик на секунду пронзил туман ярости. СынХён, отдышавшись, увидел перед собой не противника, а... Джиена. И почувствовал тошнотворный привкус стыда и гадливости. В первую очередь к себе, а потом уже ко всему. Но было уже поздно. Дверь с силой распахнулась. В кафе ворвались трое полицейских. Картина была ужасающей: разгромленный зал, перевёрнутая мебель, осколки, лужи крови и два избитых, едва держащихся на ногах человека, которые всё ещё смотрели друг на друга с немой ненавистью. – Всё, конец! На пол! Оба! Руки за голову! – скомандовал старший. Джиен, казалось, даже не понял. Он просто стоял, пошатываясь, и тяжело дышал, пуская пузыри крови. Хён медленно, с трудом, опустился на колени, заложив руки за голову. Его взгляд был пустым. Полицейские жёстко скрутили Джиена, который наконец обмяк, словно из него вынули стержень. Его лицо прижали к холодному, грязному от крови и кофе полу. Второй коп отчитал Сынхена грубо обыскивая. – Забираем. Нанесение телесных повреждений, хулиганство, сопротивление. Будут вопросы – в участке. Их подняли и поволокли к выходу. Джиена почти несли, его ноги волочились по полу. Сынхен шёл сам, иногда спотыкаясь. Он видел, как кровь с его разбитой губы капает на светлую рубашку. Он видел, как из-под повязки на запястье Джиена сочится алая полоска. Он слышал тихий, надрывный стон, который издавал тот, когда его втолкнули в полицейскую машину. Дверь «автозака» захлопнулась с тяжёлым металлическим звуком. Участок пах старым деревом, дезинфекцией и тоской. Рядом с окровавленным, тихо стонущим Джиеном, который сидел, сгорбившись, на скамье и давился кашлем с кровавыми хлопьями, Сынхён казался инородным телом. Вся его ярость ушла, смытая ледяной волной самоконтроля. Он сидел прямо, спокойно положив руки на колени. Свежие царапины на лице и разбитая губа не портили впечатление — они выглядели как досадные случайности, а не следы животной драки. Его взгляд был пустым и ясным. – Имена? Возраст? Что произошло? – уставший сержант глядел на них без особого интереса. – Мы одноклассники, – голос Сынхёна был ровным, чуть уставшим, как у взрослого, вынужденного разбирать детскую глупость. – Просто поссорились. Из-за глупостей. Ну, слова пошли, толчки… Вышло из-под контроля. Эмоции. Знаете, как в этом возрасте бывает. Он говорил уверенно, с лёгкой, извиняющейся улыбкой, которая тут же сморщилась от боли в губе. Он не оправдывался. Он констатировал факт: два подростка, вспышка гормонов, немного тумаков. Ничего серьёзного. – Вот так «поссорились»? – сержант мотнул головой в сторону Джиена, у которого с подбородка капала на грязный пол кровь. – Да ты его чуть не убил! – Он первый полез, – Сынхён пожал плечами, и в этом жесте была вся искренность мира. – Я защищался. Перестарался, признаю. Очень сожалею. Мы уже всё уладили. Джиен попытался что-то сказать, но его прорвало новым приступом кашля, и он, бледнея, схватился за грудь. Полицейский поморщился. В кабинет заглянул медик, вызванный ранее. Он бегло осмотрел Сынхёна, обработал царапины антисептиком, наложил пластырь на губу. – С ним всё более-менее. Поверхностное. А вот этого… – медик кивнул на Джиена, – надо в травмпункт. Может, сломанные рёбра, сотрясение, лицо разворочено. Дышит с хрипом. Сержант вздохнул, потирая переносицу. Два подростка, явно не бандиты, один почти вменяем и всё берёт на себя, второй – в полуобморочном состоянии. Возиться с оформлением, вызывать родителей, заводить дело… Овчинка не стоила выделки. – Ладно. Школота, – он строго посмотрел на Сынхёна. – Выписываю вам предупреждение. Если ещё раз – будете отвечать по-взрослому. Понял? Отвечай за товарища. Уладь всё с кафе. И чтобы больше никаких драк! Отпускаю под твою ответственность. – Спасибо. Всё понял, – Сынхён кивнул с почтительным наклоном головы. Его отпустили в зал ожидания, а Джиена, которого уже не могли оставить без помощи, погрузили на носилки и увезли в больницу. Сынхён не ушёл. Он дождался владельца кафе, поговорил с ним спокойно, без эмоций. И тут же перевел сумму, которую тот сказал. Извинился за беспокойство от имени себя и «своего не в меру импульсивного друга». Деньги и холодная вежливость подействовали лучше любых уговоров. Хозяин, получив компенсацию вдвойне, только покачал головой и махнул рукой. Затем Сынхён поехал в больницу. В приёмном покое он оплатил все счета за обследование и лечение Джиена, не вдаваясь в детали. Он назвался его старшим братом. Никто не стал перепроверять. Палата тонула в тихом полумраке. Дверь открылась без стука, и вошёл Сынхён. Он не поздоровался. Просто закрыл за собой дверь, его взгляд скользнул по прикованному к койке телу Джиена и тут же отвлёкся, как будто увидел неинтересный предмет интерьера. Он тяжело, устало вздохнул, снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула у стены. Затем пододвинул второй стул прямо к кровати и сел. Из сумки достал гладкое зелёное яблоко и длинный узкий нож. Тишина. Только прерывистое, хриплое дыхание Джиена. Сынхён начал чистить яблоко. Нож скользил по кожуре, снимая длинную, идеальную спираль. Звук был негромкий, методичный. Он не смотрел на Джиена. Он смотрел на яблоко. – Кафе улажено, – сказал он наконец, ровным, будничным тоном, будто обсуждал погоду. Продолжая чистить. – Хозяин не будет заявлять на нас. Полиция закрыла дело... Ну точнее даже не открывала. Школьная драка, эмоции, мы договорились. Долька кожуры упала в металлический лоток на тумбочке со звонким тинг. – Проект в порядке, – продолжил он, начав нарезать очищенный плод на аккуратные дольки. – Ты здесь надолго. Мы перераспределили твои задачи. Сдадим без тебя. Твоё участие, как активное, завершено. На бумаге, разумеется, ты останешься. Для галочки. Он отложил нож, взял дольку яблока. Наконец его взгляд медленно поднялся и встретился со взглядом Джиена. В его глазах не было ничего. Просто пустота. Джиен попытался пошевелиться, но гипс и тугая повязка на груди держали его в мёртвой хватке. Боль пронзила рёбра. Он открыл рот, губы, потрескавшиеся и опухшие, дрогнули. Звук вышел хриплый, едва слышный: – Я… тебя ненави… Он не успел договорить. Сынхён, не меняя выражения лица, быстрым и точным движением засунул ему в рот дольку яблока. Просто втолкнул её между зубов, как в пасть неугодному попугаю. Никакой агрессии. Джиен захлебнулся, попытался выплюнуть, но кусок яблока застрял. Он закашлялся, давясь, глаза залились слезами. Сынхён наблюдал за этим, чуть склонив голову, затем вернулся к нарезке остальных долек. – Глотай, – посоветовал он равнодушно. – Или молчи. Когда Джиен, с трудом проглотив кусок, снова попытался что-то сказать – хриплое «тварь…» – в его рот тут же полетела следующая долька. Точный бросок. Сынхён даже не взглянул, его пальцы сами находили следующую порцию, как будто он кормил уток в парке. Это повторялось. Каждая попытка Джиена издать звук, кроме хриплого дыхания, пресекалась этим молчаливым кормлением. Сынхён не злился и не угрожал. Джиен в конце концов сдался. Он просто лежал, сжав веки. Сынхён дочистил яблоко, собрал кожуру в лоток, вытер руки салфеткой и встал. – Выздоравливай, – сказал он, уже надевая пиджак. Его голос по-прежнему не нёс ни капли тепла. – Как окрепнешь – сообщишь. Решим, что с тобой делать дальше. Дверь закрылась. И вот тогда в Джиене всё взорвалось. – А-а-а-а! Да ты… Да я тебя… Ты слышишь?! – он заорал хрипло в пустую палату, пытаясь дёрнуться, но гипс и боль тут же вернули его на место. Он зашипел, как разъярённый, но привязанный кот. – Козёл! Бесчувственный кретин! Импотент грёбаный! Тварь… сволочь! Собака ебливая ! Он брыкался здоровой ногой, колотя ею по матрасу, тряся всю койку. Он матерился, выкрикивая всё, что приходило в воспалённую голову: « Сукин сын! Формалист! Гадюка ебучая! диктатор проклятый !» Но с каждой секундой крик становился слабее, а брыкания – реже. В груди кололо, голова гудела, а в горле опять стоял этот дурацкий сладковатый привкус яблока. Внезапно из него ушёл весь пар. Он затих, уставившись в потолок. И нахлынуло что-то тяжёлое, липкое и очень-очень грустное. Почему всё так несправедливо? – подумалось ему с детской обидой. – В какой момент всё пошло не так? Он вспомнил, как впервые увидел Сынхёна – того, уверенного, собранного, такого недосягаемо крутого. Как потом ловил его взгляд в школе, как радовался любым деловым замечаниям, потому что это было внимание. Ему же нравился Сынхён. Нравился его холодный ум, его невозмутимость, эта странная, колючая надёжность. Он ведь, как дурак, лез из кожи вон на проекте, чтобы тот заметил. Чтобы может, однажды, взгляд из-под этих тяжёлых век станет чуть теплее. А теперь… Теперь этот самый взгляд смотрел на него холодно. Кормил яблоками, как немого идиота. Говорил о проектах и сроках, когда всё внутри Джиена кричало от совсем другого. Тогда почему сейчас вот это? – тупо билась мысль, утыкаясь в стену непонимания. – Почему не может быть просто… иначе? Почему всё, к чему я прикасаюсь, превращается в такой ужасный, дурацкий балаган? Несмотря на это все... У него горели чувства к нему и он был рад, что тот навестил его. Но Джиен чувствует себя таким дураком рядом с ним. Он устал. Ужасно устал. От боли, от злости, от этой дурацкой, неразделённой и такой неуместной симпатии к человеку, который только что кормил его, как овоща. Он закрыл единственный здоровый глаз и просто лежал, слушая, как за окном едет машина, и кто-то смеётся на улице. Обычная жизнь. К которой он, кажется, больше не имел никакого отношения. Прошло, может, полчаса, Может, час. Время в палате растянулось. Джиен лежал и смотрел в потолок, где трещина возле светильника вдруг показалась ему похожей на карту метро какого-то города, ну или увидел схожесть в потолке его собственного дома. Он пытался злиться снова. Собрать в кулак остатки ярости. Но получалось вяло, будто пытался надуть проколотый шарик. «Проклятый диктатор…» – слабо прошипел он про себя. Звучало уже не грозно, а просто глупо. Как каприз ребенка. Он вздохнул, и это снова причинило боль. В голове, против его воли, поплыли обрывки. Не сегодняшние, а старые. Как Сынхён однажды поправил ему текст в презентации – пальцы длинные, холодные, касание на секунду. Как он сказал тогда сухо: «Логика есть, исполнение хромает». Джиен потом целый день ходил и повторял про себя эту фразу. Чтобы в следующий раз услышать что-то другое. «Неплохо» или даже… да ладно, куда уж там. Вот и добился, – горько подумал он. – Исполнение. Лёжа в гипсе, с лицом, как после встречи с бетономешалкой. Он чувствовал себя последним идиотом. Не трагическим героем, а именно идиотом. От этой мысли стало так стыдно и так одиноко, что слёзы снова навернулись на глаза. Он их смахивал здоровой рукой, злясь уже на себя. «Нюня. Тряпка. Плакса». Но слёзы не останавливались. Они были тихими и противными, как всё в этой палате. Возможно, плакал он не только от этой ситуации... Слишком многое скопилось, чтобы понять истинную причину слез. За окном стемнело. В коридоре замигал фонарь, отбрасывая на стену уродливые тени. Джиен лежал и слушал, как за стеной кто-то тихо смеётся. Медсёстры, наверное. У них своя жизнь... обычная. А что дальше-то? – внезапно, с холодной ясностью, спросил он себя. Проект сдадут без него. Дальше каникулы... В школу выйдет – а там будут смотреть. Кто-то с жалостью, кто-то со смешком. Сынхён будет смотреть сквозь него. Или, что ещё хуже, будет смотреть на него – тем же пустым, оценивающим взглядом... Или со злостью? Черт.. – невольно слегка прикупил себе губу Джиен – он выглядел так горячо... Было ошибкой лезть с кулаками на того, к кому испытывал… эти дурацкие чувства. Размазал их по грязному полу кофейны вместе с собственной кровью. – Джиен простонал от безвыходности. Он устал. Осталась только тупая, ноющая боль везде – в теле, в голове, в груди, где-то глубже. И этот идиотский сладкий привкус. Джиен закрыл глаза. Трещина на потолке исчезла. Остался только ровный гул в ушах и далёкие звуки больницы. Он не хотел больше думать. Не хотел ничего. Просто чтобы не было больно. И чтобы не чувствовать себя таким одиноким и таким безнадёжно глупым. Сон не шёл. Но пришло какое-то оцепенение. Он просто лежал, дышал через боль и ждал, когда же, наконец, наступит утро. Хотя какая, в принципе, разница?