don't even try me

Утро ошарашивает Малфоя самим фактом существования. Погода выдается сухой и временно солнечной. Яркие лучи безразлично расчерчивают укутанную снегом землю на неровные квадраты, сражаясь с редкими тучами за господство в небе. Драко давно перестал обращать внимание на сезоны, циклично сменяющие друг друга и не приносящие никаких изменений внутри. Мерзнет кожа — значит, пора надеть шерстяное пальто; хлюпает вода в ботинках — стоит обходить лужи, обновить водоотталкивающие чары и чаще пользоваться камином; капля пота стекает вниз, режет позвонки между лопаток — долой китель. Хрестоматийный китель. Вечный. Прилипший к нему намертво. Как и кровь. Как и тонкая рукоятка палочки — лежит в горячей ладони, как влитая. Всегда. В семь утра, гонимый кошмаром, он выскакивает в ванную комнату. Долго вертит волшебную палочку у виска. Хочет то ли вытянуть воспоминания о снах и смыть серебряные нити в раковину, то ли просто покончить со всем этим, наложив «Обливиэйт». Криво сработает, правда. Но сработает же? Мир не оставляет ему шансов. В голове ужасы войны перебиваются словами из пергамента, полученного поздним вечером. «Я даже не знаю, что беспокоит меня больше: то, что ты пытаешься спиться, или…» «…в текущей ситуации нас слопают на воскресном завтраке, если мы не дадим отпор…» «…меня им уже недостаточно. Так что завтра нужно быть максимально убедительным, как ты умеешь…» «…Поттер будет мямлить (Мерлин, столько лет, а он так и не научился разговаривать с этими долбоёбами), Грейнджер либо заревет, либо убьет кого-нибудь за бестактный вопрос. Так что остаешься ты…» Всё это — пустая болтовня и перевод чернил. На секунду Драко настолько изнеможден и зол одновременно, что забывает: Тео действительно не наплевать. Не только на свою карьеру в Министерстве, но и на них троих. На него. Малфой нарушает заветы Нотта и ранним утром плещет добрую порцию виски себе в кофе. Алкоголь — храни не королеву, Мерлин, а того, кто придумал огденский виски и способы его эксплуатации — притупляет желание всё бросить к чертовой матери. Райское детство не свело его с ума только потому, что рано захлопнулось книжкой сказок — где-то на пятом курсе всё улетело к чертям. Война, в которой он чуть не тронулся рассудком, убеждая себя, что это лишь кошмар, от которого нужно просто проснуться. Суды и Азкабан укололи хлипкий разум, а потом во главе с Авроратом поехали крышей следом. Новые Пожиратели — Руквуд, слетевший с катушек одним махом. Грейнджер, ежедневное присутствие которой грозило Малфою не просто походом к психотерапевту, а целым годом в соответствующем отделении Святого Мунго. И, в завершение, на вершине гребаного свадебного торта жизни — пресс-конференция. Во всём этом безумии. В точке, где Драко уже не понимал, кто они все и кто он сам. Почему делает это? Почему просто не может умереть? Или сбежать. Как Грейнджер. Хотя… Нотта непременно заставят вытащить уставшего Драко даже с того света. И вот тогда он с превеликим удовольствием пошлет их всех в длинное, увлекательное эротическое путешествие. Семимильными шагами. Нахуй, если говорить точнее. Малфой не дожидается, пока волосы высохнут. Затягивает галстук на белоснежной рубашке, шнурует туфли. Бросает утреннюю газету и пергамент с пресс-релизом от Тео в камин и исчезает из дома, даже не взглянув в зеркало. Министерство проглатывает его, не моргнув глазом. В Атриуме Драко подхватывает одна из секретарш Нотта и проводит к восстановленному после войны Фонтану Магического Братства. Там его уже ждут Робартс, Тео, Поттер и Грейнджер. Гермиона оборачивается — и он ищет ответы на свои вопросы в её глазах. На сотню тех вопросов, с которыми почему-то шел к ней сегодня утром. И не видит в этом янтарном котле ничего, кроме мольбы и ужаса. Цепенеющего. Всепоглощающего. Она сорвется на ту истерику, которую он не может себе позволить, если только… — Привет, Малфой, — бормочет Поттер. — Чего пришел? — Поттер, — Драко ухмыляется, — должен же быть с вами кто-то, кто умеет складывать слова в предложения и огрызаться в вежливой манере. Гермиона бросает на него короткий взгляд, затем отворачивается, пряча улыбку. Почти живую. — Я уж думал, ты променяешь нас на картинную галерею в новом квартале… Или чем там ещё аристократы занимаются по средам? — Поттер ухмыляется, стараясь игнорировать толпящихся репортеров. — Меня разжаловали из высшего общества, забыл? — Драко хрустит шеей и хитро улыбается Тео. — В конце концов, я не хочу, чтобы моих коллег слопали на завтрак. — На воскресный завтрак, — поправляет Тео, явно довольный тем, что Малфой прочитал письмо, а не сразу выбросил его в урну. — И ты был бы главным блюдом. Малфой чувствует, что делает что-то правильное. Демоны одобрительно кивают, когда он, не терпя препирательств, обозначает, что основную часть беседы с журналистами берет на себя. Он проживает это чувство с достоинством — и тогда, когда первые колдокамеры цепляют их в объектив, и тогда, когда лучший друг бросает приветственное слово. Помещение полнится неестественной тишиной, слишком пустой для привычно шумящего атриума. Даже на фонтан наложили заглушающие чары, чтобы ни одно слово, оброненное из их уст, не украл плеск воды. Перед первым вопросом Драко слышит в голове голос отца. Приятного аппетита, господа. Наследник великого рода будет хорошим блюдом. Не оставьте от него ни крошки. Но в целом всё проходит сносно. Прессу действительно хорошенько приструнили. Вопросы сыплются потоком, но они обтекаемые и порой даже беззубые. Такое количество смертей в волшебном мире сразу после окончания войны — посильный ли это урон для магической демографии? Отвечает Тео. Драко позволяет себе не слушать. Придумают ли они принудительные браки или выдачу дополнительного капитала в Гринготс — его не волнует. Что вы делаете для ускорения процесса разгадки проклятия? Это вообще проклятие? Вы уверены? Малфой величаво сообщает о сотрудничестве с международными ликвидаторами проклятий. Сроки размытые, но что поделать — темная природа проклятия забрасывает их даже на другие континенты в поисках ответов. Обращались ли к МАКУСА? О каких континентах идёт речь? Кто спонсирует поездки? Тео уверяет, что Румыния проявила максимум дружелюбия, а Америка отдала дела своим лучшим аналитикам. Правда ли, что проклятие поражает всех без исключения детей? Нет, болезнь зафиксирована только у детей-полукровок, находящихся вне территории Хогвартса. Значит ли это, что Хогвартс является безопасной территорией? По указу Министерства до окончания расследования настоятельно рекомендуется не забирать детей на каникулы. Они заметили, что после магических праздников количество жертв возрастает. Все нужные параллели были проведены. Природа заражения остается неизвестной. Что будет, если… А когда… Что они думают о… Будет ли Министерство… Будет ли Аврорат… Язык у Малфоя буквально пересыхает и липнет к нёбу, но наконец отведенное для прилюдных пыток время заканчивается. Холл министерства нельзя надолго парализовать — многим ведьмам и волшебникам нужно возвращаться к работе. — Вы же понимаете… — тянет Нотт. В целом Поттера и Грейнджер можно было и не звать. Драко и Тео сливаются в идеальный дуэт, закрывающий все вопросы и потребности. Напарники Малфоя требуются лишь для финального фото на фоне Фонтана. Юркая помощница Теодора расставляет их в выгодном свете. Маленькую и хрупкую Гермиону приклеивают к Драко под бок. Малфой незаметно дергает её локоны, струящиеся по спине, и она, очнувшись, выпрямляет спину. С другой стороны — Тео, сияющий уверенностью, и хмурый Гарри, создающий впечатление человека, который даже сейчас работает над спасением мира. Министр Кингсли и Робартс отходят в сторону, не желая быть в меню в этот раз. Несколько вспышек — и Драко слышит даже слова благодарности от кого-то из журналистов. Его уже ждет укрытие — кабинет, и Малфой собирается ринуться к лифтам, прихватив коллег, но Робартс окликает его, вынуждая задержаться. * * * Милисента Булстроуд находит Гермиону у одной из дальних колонн атриума. После пресс-конференции к лифтам выстраивается немалая очередь, и Грейнджер решает переждать толкучку, притаившись в углу. Расправив темно-синюю блузку из тончайшего шифона, Булстроуд змейкой проскальзывает и становится рядом. Какое-то время они молча наблюдают за редеющей толпой. Грейнджер прикладывается к стаканчику с кофе, Милисента изучает окружение. — Мы не даем личных интервью, — говорит Гермиона, не глядя на соседку. — Это правда? — тут же деловито спрашивает Милисента. — Что? — Гермиона коротко кивает проходящим мимо Невыразимцам. Непонятная тревога скребется внутри, ломает ногти о воображаемые двери, жалобно скулит, просясь наружу. Появление Булстроуд только дразнит её сильнее. — Что ты на самом деле спуталась с маглом и сбежала из магического Лондона? Сердце делает кульбит. Гермиона мгновенно натягивает маску глубокого безразличия. — Ты путаешь причину и следствие, Булстроуд. Я сначала покинула магический Лондон, а потом уже спуталась с маглом. — Ты знаешь, что Нотт пригрозил мне депортацией, если я хотя бы заикнусь о том, что тебя полгода не было в министерстве? — Меня не беспокоят методы Тео, — пожимает плечами Гермиона. — Уверена, у него были причины. Булстроуд проводит языком по верхним зубам и заглядывает Гермионе в лицо. — Тело номер девять, Грейнджер. Это был мой брат. Тонкое лезвие невидимого ножа входит в подреберье, а затем, раскалившись добела, распарывает легкие. Гермиона давится вдохом. — Ох. Булстроуд наслаждается моментом, пока Гермиона ощущает, как воздух вокруг облепляет и сдавливает тело. Вкус кофе превращается в жженую горечь. — Сожалеешь? — глаза Милисенты мстительно сверкают. — Скажи, что сожалеешь. Это такая честь. — Милисента… Время закручивается петлей на её шее. В голове — последний год жизни на быстрой перемотке. Тьма под кожей. Кровь. Грязная, грязная кровь. Разбитые костяшки. Гробы. Тело номер девять. Бумажный стакан падает к её ногам. — Ты трахалась с маглом, а мой брат в этот момент умирал. Его внутренности гнили, пока ты развлекалась. Ты очень херово сделала свою работу — раз после него умерло ещё с десяток детей, и тебя это даже не остановило. — Что?.. Правая рука шарит по воздуху в поисках опоры. — Мне пригрозили депортацией, — подчеркивает Булстроуд. — За то, что ты, трусливо поджав хвост, сбежала. За то, что мой брат умер, а лучшие детективы прикрывали твою крысиную задницу. — Я не… — Что? Тебе жаль? — Грейнджер? Малфой легко задевает костяшками её руку. — Привет, Драко. — Я… прошу… — Гермиона отступает. — Извините, мне нехорошо. Она разворачивается и ныряет в толпу, теряясь в море мантий и остроконечных шляп. — Что ты сказала ей, Мили? — жестко спрашивает Малфой. — Просто поболтали, — пожимает плечами Булстроуд. — Ничего серьезного. Нелепая игра, достойная слизеринки пятого курса. — Что. Ты. Сделала? Он хватает её чуть выше локтя. — Эй, полегче! — она вскрикивает. Специально. Несколько ведьм неподалеку оборачиваются; окинув их с ног до головы, начинают шептаться. — Я спрашиваю… Малфой понижает голос, вплетая в интонацию угрозу. — Люди смотрят, Драко. Отпусти. Булстроуд одаривает его ослепительной улыбкой. — Мне плевать. Что ты сказала ей? Хватка на её руке усиливается, пальцы утопают в воланах шифона. — Драко? — Нотт пробивается к ним сквозь толпу служащих и репортеров. Они однозначно привлекают внимание. Сейчас это последнее, что ему нужно. — Правду, Драко, — ехидно улыбается Булстроуд. — Что мой брат мертв и это её вина. — Драко, ты что делаешь? — Нотт вклинивается между ними, кладет раскрытую ладонь ему на грудь. — Отпусти её. Вспышка колдокамеры крадет их фигуры: два высоких молодых мужчины и девушка, зажатая в тиски правосудия и секретариата министра. — Её брат — одна из жертв, — Драко переводит взгляд с ядовитой улыбки Булстроуд на суровое лицо друга. — Ты обещал, что никого из заинтересованных в процессе лиц сегодня не будет. — Я не… Милли? — Нотт смотрит на девушку с полным неверием. Ещё одна вспышка. Вот это будут заголовки. У Тео внутри всё холодеет. — Брат по матери от третьего брака, Теодор. — Не смей мне больше попадаться на глаза, ясно? — Малфой с силой отталкивает её. Вокруг поднимается удивленный ропот. Щелчки затворов. Щелк. Щелк. Булстроуд не падает только потому, что Тео успевает перехватить её под локоть. Вид у неё оскорбленный до предела. — Какая же ты овца, Мили, — шипит Тео. — Только пальцем тронь — и вся Британия узнает, как вы облажались. Милисента вырывает руку из более мягкой хватки Тео и с нескрываемым удовольствием следит за Малфоем, потерявшим след Грейнджер в толпе. Нотт прячет руки в карманы брюк и сжимает их в кулаки. Он-то думал, что наконец сможет поспать, закинуть в желудок пару сэндвичей с тунцом, сделать десяток правок в пресс-релизах и дотянуть до вечера, стараясь не утонуть в луже кофе. Но, видимо, теперь у него работы… до самой смерти. Тео, приосанившись, подходит к одному из репортеров, сделавших неприглядные снимки. Это будет долгий день. * * * — Грейнджер! Она оборачивается, утопая по колено в снегу. Щеки и нос алые от мороза, потрескавшиеся губы поджимаются, когда она с неверием смотрит на Малфоя. — Гермиона, — он выставляет вперед руки. Она — испуганное животное, а он пытается доказать, что не причинит боли. Она качает головой и пятится. Шаг. Ещё шаг. Спотыкается, но удерживает равновесие. Неловко взмахивает руками — пальцы тоже красные и окоченевшие. Ветер со стороны реки треплет волосы, спиралью забирается под джемпер. Одежда для него не преграда. Ему нужно под кожу. Ещё тридцать шагов до ограждения. Дальше — только река, скованная льдом. И она готова прыгнуть. Малфой знает. Чувствует это где-то на подкорке. Она сорвется на ту истерику, которую он не может себе позволить. Это слишком. Всё плывет перед глазами, расплывается в подступающих слезах. Гермиона судорожно выдыхает — облака пара из легких растворяются в морозе. — Я не могу, — едва шевелит она губами, глядя на Драко. — Прости. Я просто не могу. Пожалуйста, прости. Пульсирующее море внутри не утихает. Всё, на что её хватает, — отступать. Оступаясь на выемках, скользя подошвой по кромке снега и льда. Проходящие вдалеке маглы притормаживают, разглядывая двух людей посреди снежного поля. Чем ближе Драко подбирается к ней, тем яснее Гермиона понимает: ей нужно бежать, иначе она лопнет, разойдется по швам и просто перестанет существовать. Она отворачивается от него и бежит. Косолапит в рыхлом снегу, снова оступается. Зажимает рот рукой — по пальцам скользят обжигающие слезы. — Гермиона, — его голос тих и ласков. И он куда ближе, чем она ожидала. Грейнджер вскрикивает в ладонь, окончательно спотыкается и падает на колени. Падение смягчается. Крепкие руки обхватывают её плечи, прижимая к себе. В нос ударяет знакомый запах; сквозь слёзы блестит фамильный перстень. И шрам — маленький, короткий, на указательном пальце. Малфой когда-то порезался её письмом, а потом в процессе распутывания одного из дел расковыривал рану снова и снова, потому что нервничал. Хотя она предлагала бадьян. Тогда он лишь покачал головой, не выныривая из мыслей, а кровь тонкой струйкой стекала по пальцу. Его грудная клетка раскрывается ей в спину, и она издает очередной надсадный всхлип, который глохнет в её ладони. Синюшную белизну сменяет темнота под веками. Грейнджер дрожит в руках Малфоя, и он только сильнее прижимает её к себе. Сопит где-то над ухом; его сердце колотится ей аккурат между лопаток. — Я не могу. Я просто не могу, — твердит она себе под нос. Гермиона убирает онемевшие пальцы ото рта и пытается обернуться, чтобы посмотреть на него. Ей нужно отдать это кому-то — одной ей не вынести. Она дергается, трепыхается испуганной птицей в его руках. Это вопрос жизни и смерти. Вопрос выживания. Неужели он не понимает, что она ломается? Ему нужно забрать это у неё, сделать хоть что-то. Из неё текут уже не ручейки — реки. — Ш-ш-ш, Грейнджер, пожалуйста… Это шепот. Проникающий под кожу, режущий вены, иглой прошивающий самое естество. Она сгибается в его руках, и они вместе оседают на землю. Джинсы пропитываются талой водой, снег трещит под их движениями. Гермиона закрывает уши ладонями — до звона, до оглушающего шума крови в перепонках. Открывает рот, не обращая внимания на слюну, смешанную со слезами, капающими на колени. Крика нет. У неё не получается. Пообещай мне, что это закончится. Сегодня. Сейчас. Но есть шепот. Проклятый малфоевский шепот. — Гермиона… Он не отпускает её. Пальцы намертво впиваются в тонкие плечи, пока она скребет по снегу, пока крошки льда забиваются под ногти, пока подушечки пальцев царапают наст. Проходит всего минута. Целая вечность, уместившаяся в минуту. Гермиона набирает полную грудь воздуха и со свистом выдыхает: — Малфой, пожалуйста… Я… Драко, мне нужно… Ему хотелось стать тем, кто вытянет её на свет. Но вот она — в его руках. Тонет и тянет его за собой. Он будет ненавидеть себя за эту сцену потом. Это неизбежно. Но «потом» даже не маячит на горизонте этой катастрофы. Гермиона полна боли. И это всё, что он чувствует. Драко ослабляет хватку. Так тихо соглашается с её просьбой, что в другом будущем можно было бы решить — показалось. Мираж истерики. Галлюцинация. Он позволяет ей развернуться в его руках, оформить настоящее объятие. Грейнджер сворачивается под его пальцами, цепляясь мокрыми ладонями за китель. Прижимается лбом к его груди, пропитывая ткань солью и слюной. Малфой долго смотрит на колонию снежинок, странствующих между разломами снежного покрова, но затем Гермиона скулит прямо ему в сердце — и он закрывает глаза. Веки вздрагивают в такт её рыданиям, свет меркнет. Он кладет ладонь ей на затылок, крепче прижимая к себе, надеясь, что она никогда этого не вспомнит, а он когда-нибудь сможет себе простить. Когда-нибудь. — Ты думаешь, я выдержу ещё один твой побег? Ему нельзя думать. Ни о смерти. Ни о себе. Ни о ней. А ты думаешь, ты — спасение? Но он не может. Он принимает случившееся слишком быстро. Как будто так и должно было быть. В любом из вариантов бесконечной вселенной. Но я здесь.