We can beat them, for ever and ever

Два дня спустя. Возвращение домой нельзя было назвать приятным. Дом Уиллеров был разрушен — не просто физически, а как будто из него вырвали саму идею уюта. На полу всё ещё виднелись тёмные следы крови, которые не смывались ни водой, ни временем. Майк спускается в подвал — туда, где когда-то проходила вся их жизнь: партии в Подземелья и драконы, марафоны фильмов, ночёвки, споры, смех. Теперь здесь руины. Место, которое было для них абсолютной безопасностью, превратилось в груду сломанных досок, бетона и пыли. Майк замирает на секунду у лестницы, прежде чем сделать шаг внутрь, будто боится признать, что это всё ещё реально. Он начинает разбирать завал. Медленно, почти методично. Механическая работа всегда помогала ему заглушить мысли — руки двигаются, тело занято, а голова может притвориться, что всё в порядке. Обломок за обломком. Коробка за коробкой. Но осадок прошедшей битвы всё ещё давит. Они победили. Векна мёртв. Изнанка уничтожена. Столько лет страха и боли наконец закончились. Он должен чувствовать облегчение. Радость. Гордость. Что угодно — кроме этой пустоты. Но ощущение победы так и не приходит. Вместо него — тяжесть, вязкая и упрямая, которая не даёт вздохнуть полной грудью. Один незавершённый вопрос не даёт ему покоя. Он почти признался. Эти слова на радиовышке были самым близким к признанию, максимум, который он мог себе позволить. Раньше он и представить не мог, что скажет хотя бы половину этого вслух. Он хотел сказать больше — наконец открыть всё, что копилось в нём годами, всё, от чего он так долго бежал. Но снова не смог. Он был слабым. Он был трусом. Он снова отступил в самый последний момент. И дело было даже не в страхе осуждения. Уилла приняли — все. Майк знал, что приняли бы и его. Он это понимал умом, но страх всё равно сидел глубже. Он боялся, что правда ранит. Ранит Уилла — который и так слишком долго жил с болью и одиночеством. Ранит Эл — хотя теперь это уже не имело значения. Он думает о ней, и в груди что-то болезненно сжимается. Ох, Эл. Что бы она сказала, если бы узнала правду? Она бы не осудила его за то, что он «неправильный» — детство в лаборатории не оставило ей места для социальных рамок и предрассудков. Но вот то, что он всё это время врал… Что не мог быть с ней честным. Что не мог дать ей того, чего она заслуживала. Что держал её рядом, сам не понимая зачем, не позволяя ни ей, ни себе двигаться дальше. И самое страшное — он так и не успел извиниться. Не сказал ей, что ему жаль. Не сказал, что он запутался. Не сказал, что это было не из-за неё. Теперь уже никогда. Майк никогда не хотел сделать Эл больно. Он бы не смог — не специально. Но от этого не становилось легче. Потому что иногда боль причиняют не намеренно, а просто потому, что слишком долго молчат. И проблема была не только в ней. Всё это время он врал не только Эл. Он врал самому себе. Очередная попытка Майка Уиллера быть удобным. Быть правильным. Делать так, как «должно». Как ожидают. Так было проще. Так было безопаснее. Так не приходилось сталкиваться с последствиями. Но последствия всё равно настигли его. И теперь, стоя среди обломков собственного детства, Майк впервые ясно понимает: если он снова промолчит — это будет уже не страх. Это будет выбор. И он больше не уверен, что готов его сделать.

***

Глубоко погружённый в собственные мысли и очередное самокопание, Майк не услышал, как кто-то спустился по лестнице. — Майк? Ты слышишь? Он вздрагивает и оборачивается. Это Уилл. Как всегда вовремя. Уилл всегда замечал, когда что-то было не так. Всегда находил момент подойти, даже если Майк сам делал всё, чтобы оттолкнуть его. Даже когда был резким, закрытым, несправедливым. Уилл всё равно возвращался к нему — снова и снова. Майк до сих пор не понимал, чем заслужил такую преданность. — Да, — отвечает он не сразу, прочищая горло. — Что такое? Уилл стоит у подножия лестницы, немного неуверенно, словно всё ещё сомневается, имеет ли право быть здесь. — Мама отправила меня помочь тебе, — говорит он. Потом, после короткой паузы, добавляет: — Но если ты хочешь побыть один… я могу уйти. Майк смотрит на него слишком долго. Мысль о том, что Уилл сейчас развернётся и уйдёт, почему-то кажется невыносимой. — Нет, — говорит он быстро. Слишком быстро. — Останься. Я… не хочу быть один. Уилл кивает и ничего не спрашивает. Просто берёт с пола обломок доски и начинает помогать. Они работают молча. Подвал наполняется глухими звуками — дерево трещит, коробки шуршат, пыль оседает на одежде. Тишина между ними не давит, но и не отпускает. Она плотная, наполненная всем тем, что не было сказано. Майк ловит себя на том, что всё время косится на Уилла. На то, как он сосредоточенно складывает обломки в сторону, как время от времени вытирает лоб рукавом, как выглядит здесь — среди руин их детства. Надо сказать. Сейчас. Или уже никогда. Сердце начинает биться быстрее, будто он снова стоит на краю чего-то, откуда нельзя отступить. — Уилл… — он останавливается, сжимая в руках очередную доску. — Мне нужно кое-что сказать. Уилл поднимает голову. Его взгляд внимательный, спокойный. Он не торопит. Не подталкивает. —В чём дело?— тихо говорит он. Майк делает вдох, но воздуха всё равно не хватает. — Знаешь… — начинает он и замолкает на секунду, подбирая слова. — Я всю жизнь думал, что если я уж и могу что-то делать хорошо, то это заботиться о других. Быть полезным. Поддерживать. Как будто это и есть всё, на что я способен. Как будто это мой долг. Он усмехается, но в этом нет ни капли юмора. — И всё равно я не смог помочь ей. — Он не называет имя, но Уиллу и не нужно. — Я уважаю её выбор. Правда. Я понимаю, почему она так поступила. Но это… — он проводит рукой по лицу, — это не делает боль меньше. Он смотрит в пол, на разбросанные обломки, словно боится поднять взгляд. — Есть так много вещей, которые я так и не успел ей сказать. И уже никогда не скажу. Я так и не извинился. За то, каким был. За то, как мы… — он запинается. — После Калифорнии мы ведь так и не сошлись. Но и не расстались по-настоящему. Мы просто сделали вид, что всё нормально. Майк качает головой. — А на самом деле мы причиняли боль друг другу. Я — точно. Я никогда не был с ней до конца честен. Не мог сказать то, что она больше всего хотела услышать. Не потому что не хотел… а потому что не мог. Я не мог сказать, что люблю её, потому что это была бы ложь. Возможно, я любил её, но точно не так как она хотела. И мы так и не поговорили об этом, когда вернулись в Хоукинс. Я снова отложил всё на потом. Как всегда. Он замолкает. Тишина в подвале становится почти осязаемой. — И теперь этого «потом» больше нет. Майк наконец поднимает взгляд на Уилла. В глазах — страх, но и решимость. — И я понял, что если я снова промолчу… если снова сделаю вид, что всё само как-нибудь решится… — он делает неровный вдох. — Я буду жить с этим до конца жизни. С тем, что опять не сказал. Опять не был честным. Он сжимает пальцы, будто собирая себя в одно целое. — И я не хочу больше так. Я устал врать. Ей. Себе. Всем. Он делает паузу — короткую, но решающую. — И особенно тебе. На этом месте его голос становится тише, осторожнее. — Потому что всё, что я только что сказал про неё… — он медленно выдыхает. — Это не только про неё. Он не торопится продолжать. Даёт словам осесть. — Это про то, как я всё время боюсь сказать правду, если она может что-то разрушить. Про то, как я делаю вид, что мне хватает быть просто рядом, просто другом, просто поддержкой. Про то, как я убеждаю себя, что так правильнее. Он смотрит на Уилла прямо. — Но правда в том, что я всё это время знал, что вру. И что это несправедливо. По отношению к тебе. Майк сглатывает, будто слова застряли в горле, но он заставляет себя продолжить. — Потому что ты всегда был честным со мной, — говорит он тише. — Даже когда тебе было страшно. Даже когда я этого не заслуживал. А я… я выбирал молчание. Делал вид, что всё нормально. Что мне хватает того, что есть. Он качает головой. — Это было неправдой. И я это знал. И всё равно продолжал. Майк делает паузу, собираясь с духом. — Уилл, насчёт картины… — начинает он, и на мгновение видит, как Уилл чуть напрягается. — Я всё понял. Не сразу. Но понял. Он говорит медленно, будто раскладывает по полочкам собственные воспоминания. — Эл писала мне в письмах, что ты работаешь над какой-то картиной и никому её не показываешь. Она думала, что это для девушки, которая тебе нравится. Я… я тоже так решил. — Он горько усмехается. — Наверное, поэтому я так странно вёл себя в аэропорту. Только сейчас понимаю, что это было. Я ревновал. Думал, что у тебя появился кто-то ещё. Майк поднимает глаза, но Уилл всё ещё молчит, и он продолжает. — А потом ты подарил картину мне. Сказал, что она от Эл. Тогда я не понял. Просто принял это как ещё одну странность. Но позже до меня дошло, что это была ложь. Он делает вдох. — И когда ты признался всем на радиостанции… ты говорил почти теми же словами, что и мне тогда, в фургоне от лица Эл. — Майк сглатывает. — И ты смотрел на меня. Его голос дрожит, но он не отступает. — Я решил, что всё. Что я опоздал. Что ты больше не смотришь на меня так. Что я слишком долго тянул, как всегда. Тишина между ними становится почти болезненной. — И, может быть, я действительно опоздал, — говорит Майк. — Но я больше не могу молчать. Я не могу снова заставить эти слова остаться внутри, как будто их никогда не было. Он делает шаг ближе, но останавливается, не решаясь нарушить пространство Уилла. — Уилл… я влюблён в тебя. — Слова выходят неровно, но твёрдо. — Всё это время. Я думал, что это неправильно. Что это плохо. Что это нужно замять, забыть, переждать. Я был уверен, что ты никогда не посмотришь на меня так же. Он опускает взгляд. — Я решил, что так будет проще. Что это никого не ранит. Но это ранило. Ранило её. Ранило меня. Ранило тебя. Майк поднимает голову снова, и в его глазах — страх, но и странное облегчение. — Я понимаю, что, возможно, уже слишком поздно. Что теперь я просто… твоя Тэмми, чтобы это не значило. — Он слабо улыбается. — Но я больше не могу молчать. И если после этого ты не захочешь… если ты не сможешь… Он перестает говорить, собираясь с силами. — Я надеюсь, ты сможешь меня простить. И что мы всё равно останемся друзьями. Майк замолкает окончательно. Он сказал всё. Наконец он поднимает глаза на Уилла. И замирает. Уилл плачет. Не отворачивается, не прячет лицо — просто стоит напротив, и слёзы текут сами, будто он больше не может их удерживать. У Майка перехватывает дыхание так резко, что он на секунду забывает, как вдохнуть. — Ты… — Уилл пытается говорить, но голос дрожит. Он сглатывает. — Ты не моя Тэмми. Он выдыхает, будто эти слова держал в себе слишком долго. — Ты мой Майк. У Майка будто что-то обрывается внутри. Мир на мгновение сужается до одной точки — до Уилла перед ним. — Я так долго боялся тебе сказать, — продолжает Уилл, слова выходят сбивчиво, но честно. — Я всё время думал, что если скажу — потеряю тебя. Что ты отвернёшься. Что перестанешь смотреть на меня так, как раньше. Мне казалось… — он коротко смеётся сквозь слёзы, — что ты никогда не сможешь ответить мне так же. Он вытирает щёку тыльной стороной ладони, но слёзы не останавливаются. — А потом появился Векна. И он показал мне… всё самое страшное. Показал, как ты отворачиваешься. Как тебе стыдно за меня. Как я тебе противен. — Уилл закрывает глаза. — И я поверил. Потому что это совпадало с тем, чего я боялся больше всего. Он снова смотрит на Майка. — Я сказал, что ты моя Тэмми, потому что был уверен, что между нами ничего не может быть. И потому что думал, что так будет безопаснее. Если он решит, что ты для меня ничего не значишь… — голос срывается. — Он не сможет использовать тебя против меня. Уилл качает головой. — Но это была ложь. Ты всегда был для меня важен. Больше, чем кто угодно. Это никогда не менялось. Майк чувствует, как к горлу подступает ком. Он делает шаг вперёд — медленно, словно боится спугнуть этот момент. — Значит… — тихо, с надрывом говорит он. — Значит, ты не разлюбил меня? Уилл смотрит на него сквозь слёзы и медленно качает головой. Нет. И в этот момент облегчение накрывает Майка с такой силой, что у него подкашиваются колени. Он подходит ближе, почти не осознавая движения. Берёт Уилла за руку — осторожно, будто всё ещё сомневается, что имеет на это право. Другой рукой мягко вытирает слёзы с его лица, большим пальцем, медленно, бережно. — Уилл… — его голос дрожит, но он не отводит взгляда. — Я могу тебя поцеловать? Уилл кивает. Медленно. Уверенно. Майк делает шаг вперёд медленно, почти не веря, что права собирается это сделать. Он даёт Уиллу время отступить — но Уилл не отступает. Стоит на месте, смотрит на него так же внимательно, как всегда смотрел в самые трудные моменты. Майк останавливается совсем близко. На секунду кажется, что если он сейчас не сделает этого — он просто перестанет дышать. Он наклоняется, почти не касаясь, и их губы встречаются — осторожно, едва заметно, как будто они оба проверяют, что это действительно происходит. Поцелуй получается тихим, неловким и удивительно правильным. Это не похоже ни на что из того, что Майк делал раньше. Не по привычке. Не потому что «так надо» и «правильно». А потому что он сам этого хочет. Он поднимает руки и мягко кладёт ладони Уиллу на щёки, словно боится, что тот исчезнет. Уилл в ответ обнимает его за талию и прижимается ближе — не резко, а так, будто это самое безопасное место в мире. Это ощущается как возвращение. Как вдох после долгого времени под водой. Как дом, который всё это время был рядом. Майк закрывает глаза, и перед ними вспыхивают обрывки воспоминаний — не по порядку, не чётко, а как тёплые отголоски всего, что они пережили. Первый день в детском саду. Уилл на качелях, их знакомство. Обещание сойти с ума вместе. Подвал. Кости, рассыпанные по столу. Ночные разговоры шёпотом, когда весь дом спит. Объятия после кошмаров. Рука, которая всегда находила его в темноте, даже когда он сам не знал, куда тянется. Поцелуй не прерывается. Он становится чуть увереннее — не напористым, а просто более настоящим. Они двигаются медленно, будто учатся чувствовать друг друга заново. Губы Майка осторожно повторяют движение губ Уилла, в такт, без спешки, без страха. Майк слегка наклоняет голову, углубляя поцелуй, но всё ещё бережно, будто каждое лишнее движение может что-то разрушить. Уилл крепче обнимает его за талию, прижимается ближе, словно подтверждая: я здесь, я не исчезну. Это не похоже на взрыв или искры. Это похоже на тёплый свет, который наконец-то перестал гаснуть. Они отстраняются совсем немного — настолько, чтобы вдохнуть, — но не отпускают друг друга. Лбы соприкасаются, дыхание сбивается, и Майк улыбается, сам не замечая этого. Они здесь. Они выбрали друг друга. И теперь им больше не нужно притворяться. Они возвращаются друг к другу в поцелуе — коротко, тихо, снова и снова, как будто всё ещё проверяют реальность момента, убеждаются, что это не сон. И впервые за очень долгое время Майк чувствует не страх и волнение — а дом и спокойствие.