Пустота Восьмой Тени

**Коноха. Несколько дней спустя. Урок метания кунаев.** Дни после первого, безысходного дня в Академии, тянулись для Наруто Узумаки так же невыносимо медленно. Каждое утро он приходил в класс, садился на свое место, и его серо-черно-белые волосы падали на парту, скрывая лицо. Он никогда не поднимал руки, не отвечал на вопросы, не участвовал в играх. Ирука-Сенсей, несмотря на свою жалость, уже перестал его спрашивать, лишь мельком бросал на него обеспокоенные взгляды, не зная, что делать. Одноклассники, сначала ошарашенные его безразличием, теперь привыкли. Наруто был не «монстром», а скорее «пустым местом», бесшумной тенью, которая просто занимала свою парту. Никто не дразнил его, никто не смеялся. Агрессия требовала реакции, а Наруто не давал никакой. Его отсутствие эмоций было самым надёжным щитом. Сегодня был урок метания кунаев. Дети стояли на полигоне, excitedly бросая свои тренировочные ножи в деревянные мишени. Звонко стучали попадания, слышались смех и расстроенные вздохи. — Узумаки Наруто! — Ирука, как всегда, попытался быть строгим, но в его голосе слышалась усталость. — Твоя очередь! Покажи, чего ты научился! Наруто медленно поднялся. Его тело двигалось безвольно, словно марионетка с перерезанными нитями. Он взял кунай. Обычный тренировочный кунай в его руке казался бессильным игрушкой. Для него, того, кто мог бы одним лишь взглядом обратить материю в пыль, а одним движением исказить пространство, эта простая задача была бессмысленной. Его руки не дрожали от страха неудачи, они просто не имели цели. Он бросил кунай. Тот, вяло пролетев несколько метров, воткнулся в землю, далеко от мишени. Класс, казалось, даже не заметил. Никто не засмеялся. Никто не издевался. Для них это было ожидаемо. «*Безнадёжно…*» — голос Курамы, еле слышный, уже не передавал отчаяние, а просто констатировал факт. «*Ты не хочешь. Мы не хотим.*» Наруто не чувствовал разочарования. Он вообще ничего не чувствовал. Он просто стоял там, в центре круга, ожидая, когда эта очередная бессмысленная процедура закончится. Ирука тяжело вздохнул. Он хотел хоть какой-то реакции. Ярости. Обиды. Чего угодно, кроме этой опустошённости. — Наруто, ты должен стараться! — почти отчаянно воскликнул Ирука. — Ты же будущее ниндзя Конохи! Наруто медленно повернул голову к Ируке. — Будущее? — его голос был тихим шепотом. — У меня нет будущего, Сенсей. У меня нет прошлого. Есть только сейчас. И оно… пусто. Ирука не знал, что ответить. Это была не леность. Не бунт. Это было нечто куда более глубокое и страшное. Но не все были равнодушны. Хината Хьюга, стоя на своей позиции, наблюдала за каждой секундой. Её Бьякуган был активирован. Она видела не просто промах. Она видела, как колоссальная чакра, которая могла бы питать весь мир, остаётся запертой, не желая выходить. Она видела, как в его сердце нет ни одной искры, ни одного желания к действию. Её глаза затуманивались от слёз. Ей было мучительно больно смотреть на его страдания, которые были так глубоко спрятаны, что даже он сам их не чувствовал. Она знала, что должна что-то сделать. Но что? Она была маленькой, забитой девочкой. Её единственной силой была её любовь к нему и её невысказанное сострадание. И вот, когда Наруто снова взял кунай для очередного броска, Хината закрыла глаза. Она не знала, как это сделать. Но она **хотела**. Хотела с такой силой, с такой чистотой, что это превратилось в некий импульс. Она собрала всю свою робкую, но чистую, незамутнённую чакру, и направила её. Не в него. А в само **пространство вокруг его руки**. Наруто бросил кунай. И в этот раз... произошло нечто странное. Кунай, который должен был снова упасть в метре от него, вдруг сделал какой-то **неуловимый, мимолетный рывок в воздухе**. Как будто невидимая нить на миг подтянула его. Кунай, коснувшись самого края, **вонзился в мишень**. Не в центр. Но и не в землю. Это было попадание. Вся академия замерла. Ирука-Сенсей выронил свиток. — О-отличное попадание, Наруто! Ты... ты попал! Наруто медленно обернулся к мишени. Затем посмотрел на свой кунай, торчащий из дерева. Он не понимал, что произошло. Его бросок был таким же безвольным, как и предыдущий. Его лицо не выражало ничего, но внутри, в его безмолвном колодце, раздался **едва уловимый, странный толчок**. Это не было радостью. Это не было удивлением. Это было… **недоумением**. Он повернулся к Хинате. Она стояла на своем месте, её лицо было алым, но в её глазах, за мгновение до того, как она опустила взгляд, читалось невыразимое облегчение и крошечная, спрятанная надежда. Она сама не поняла, как это сделала. Она просто **хотела**, чтобы он попал. «*Что это было?*» — голос Курамы прорезал пустоту. В нём появилась нотка… **озадаченности**. «*Её воля… она вмешалась. Твоя грусть… она не смогла её полностью подавить.*» Впервые за долгое время, Наруто почувствовал что-то, что было не пустотой и не тоской. Это было… **крошечное, непонятное раздражение**. Не злость. А скорее, как будто кто-то нарушил его идеальный, безразличный покой. **Поздний вечер. Убогая комната Наруто.** Солнце село. Урок метания кунаев закончился, оставив лишь крошечную, непонятную рябь в бездонном колодце Наруто. Он покинул Академию, направился не к дому, а в самые глухие и заброшенные закоулки Конохи. Там, где никто никогда не ходил, в полуразрушенном здании, он залез в свою убогую комнату. Обшарпанные стены, грязный пол, старое одеяло — всё было как всегда. И так же безразлично. Лишь одно не давало ему покоя после инцидента с кунаем. Это крошечное ощущение, этот едва заметный импульс. Недоумение. Будто кто-то задел струну в его мёртвой душе, и она слабо, против его воли, отозвалась. Ему это не нравилось. Это нарушало его идеальное равновесие абсолютного безразличия. Он хотел вернуться в свою пустоту. Он хотел снова ничего не чувствовать. Но это чувство — это крошечное, раздражающее присутствие чего-то чужого, чего-то **живого** — не давало ему покоя. Он осмотрел комнату. Его взгляд наткнулся на старую, ветхую швейную корзинку, которую Кушина оставила ему перед своим исчезновением, наивная надежда, что сын когда-нибудь научится зашивать дыры в своей одежде. Внутри корзинки лежала тонкая, острая иголка и клубок черных ниток. Наруто медленно, почти гипнотически, протянул к ней руку. «*Что ты делаешь?*» — голос Курамы в его сознании был теперь наполнен не просто отчаянием, а **отвращением** и **страхом**. За тысячи лет Курама видел многое, но подобное поведение джинчурики было для него неведомо. Наруто проигнорировал Лиса. Он достал иголку и нитку. Его движения были механическими, лишёнными эмоций. Он посмотрел на свою левую руку. Костяшки пальцев, исцарапанные при падениях, призрачно белели. Он приложил острие иглы к коже между большим и указательным пальцами. Ни малейшего дрожания. Наруто не чувствовал боли. Он давно отрезал себя от неё. Он просто чувствовал **давление**. Игла проткнула кожу. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Ни одна клетка его тела не отозвалась. Наруто начал делать стежки. Аккуратно, методично, он водил иглу. Первый стежок. Второй. Черная нить проходила сквозь его плоть, соединяя её, как будто он зашивал порванную одежду. Он делал длинные, ровные швы, пересекающие костяшки пальцев, поднимающиеся по тыльной стороне ладони. Затем перешёл на правую руку. Те же длинные, чёткие стежки, тянущиеся от пальцев, мимо нежных вен на запястье, вверх по предплечью. Кровь выступила, капли тёмной росы. Она собиралась вокруг швов, затем стекала по рукам, оставляя на бледной коже готические, черные узоры. Наруто смотрел на свои руки, теперь покрытые этими странными, уродливыми узорами. Они были похожи на некие символы. На знаки. Он почувствовал… **ничего**. Ни облегчения. Ни боли. «*Наруто! Прекрати это!*» — Курама взвыл внутри него. Впервые за долгое время в его голосе прорезалась древняя, звериная ярость. Ему было отвратительно видеть, как его партнер, его единственный друг, уродует себя. Как можно было настолько сломаться, чтобы искать физическую боль от отчаяния, которого даже не чувствуешь? Наруто проигнорировал Лиса. Его взгляд медленно поднялся от рук к предплечьям, затем к плечам. Он взял иглу снова. Теперь его целью стало лицо. Он видел Джузо Сузую, видел его безумную радость от швов. Но для Наруто не было никакой радости. Была только необходимость. Необходимость **запечатать** себя. Зашить. Не дать ничему, ничему живому пробиться сквозь эту новую, физическую броню. Он начал делать стежки по правой стороне подбородка, затем вверх, к скуле, почти касаясь уголка глаза. Кровь снова выступила. Этот рисунок был сложнее. Дети во дворе Академии уже называли его «монстром». Пусть так и будет. Если он не может быть Наруто Узумаки, веселым, ярким мальчиком, которого все отвергали, то он станет чем-то иным. Чем-то, что нельзя будет ранить. Чем-то, что нельзя будет спасти. Кровавые швы на его лице теперь были похожи на странный, первобытный артефакт. Лицо Наруто, когда-то отмеченное усами Кьюби, теперь было покрыто черной нитью, зашивающей его от мира. Он был заштопан. Изнутри и снаружи. Когда он закончил, комната погрузилась в полную тишину. Наруто отбросил иглу. Лежал на полу, глядя в потолок, на котором плясали тени от лунного света. Его швы ныли, но это было лишь слабое, фоновое ощущение, которое вскоре тоже исчезло в его океане безразличия. «*ТЫ ЧТО НАДЕЛАЛ?!*» — ярость Курамы была так сильна, что она едва не разорвала его внутреннее пространство. Но даже она, эта древняя ярость, не смогла пробить стену апатии Наруто. Она лишь разбилась о холодную, безжизненную пустоту. Наруто не ответил. Он просто лежал. Он был зашит. Зашит от мира. Зашит от себя. И эта новая, физическая боль не принесла ни облегчения, ни новой агонии. Только то же абсолютное, неизменное ничего.