Пустота Восьмой Тени

**Коноха. Раннее утро. Академия Ниндзя.** Новый день. Для большинства – ещё одна возможность учиться, играть, смеяться. Для Наруто – очередное бессмысленное утро в сером тумане его существования. Он вышел из своего убежища, его движения были такими же замедленными и безразличными, как и всегда. Но на этот раз он был другим. Холодный весенний воздух играл с его двухцветными волосами, но не касался его лица. Лицо Наруто теперь было исковеркано. От уголка рта, по подбородку, через щеку и почти до правого глаза тянулись **длинные, грубые черные швы**. Нитки, продетые сквозь кожу, были натянуты, оставляя за собой не только тонкие красные следы, но и странное, уродливое искажение его юного лица. А его руки… Тыльные стороны ладоней и предплечья были покрыты такими же длинными, аккуратными, но ужасающими стежками. Казалось, он сам себя зашил, наложив на тело невидимые швы, которые теперь стали видимыми. Он шёл по улицам, и на этот раз не был невидимкой. Шепот следовал за ним, как вихрь. Люди, увидевшие его, замирали, их лица искажались от отвращения и ужаса. Дети прятались за спинами родителей. «*Монстр…*» — теперь это слово обрело новый, более зловещий смысл. Для них, для жителей Конохи, это было ещё одним доказательством его демонической сущности. Это был не ребёнок, это был некто – или нечто – вышедшее за рамки человеческого. Наруто не реагировал на взгляды, на шепот, на отвращение. Его глаза оставались пустыми. Он ничего не чувствовал. Он просто двигался, как запрограммированная кукла, к своей парте в углу класса. В классе повисла тяжёлая, мёртвая тишина. Дети, уже сидевшие за столами, замерли. Саске Учиха, обычно равнодушный ко всему, кроме собственной тренировки, поднял взгляд. Его глаза расширились. Он увидел не просто швы, а нечто, чего раньше не встречал – это был акт крайней, ужасающей самонеизвестности. То, что Наруто сделал с собой, было хуже любой раны, нанесённой врагом. Хината Хьюга сидела на своём месте. Когда Наруто вошёл, её Бьякуган активировался сам по себе, и она увидела его. Её сердце пронзила такая острая боль, что она чуть не задохнулась. Швы. Она видела, как он это сделал. Видела его пустые, безжизненные действия. Ей хотелось кричать, но её горло сдавилось спазмом. Эти швы были не просто уродством. Они были **самолётом отчаяния**, попыткой запереть себя от мира, от любых чувств, даже от той крошечной ряби, которую она, Хината, вызвала в нём своим бессильным поступком с кунаем. Наруто дошёл до своей парты и сел. Так же медленно, так же безразлично, его руки, исковерканные чёрными нитками, легли на стол, а лицо, теперь «зашитое», снова опустилось. Когда Ирука-Сенсей вошёл в класс, он был полон решимости. Вчерашний промах Наруто и его безжизненные слова всё ещё терзали его. Но когда он увидел Наруто… Глаза Ируки расширились от ужаса. Его рот открылся, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел на швы, на это безжизненное, исковерканное лицо, и его охватил настоящий, первобытный страх. Это был не ребёнок. Это был **сломанный предмет**. Он не мог отвести взгляда. В его голове проносились сотни мыслей: «Что с ним случилось? Кто это сделал? Почему?!» А потом он вспомнил: вчера Наруто был «нормальным», насколько это возможно. Значит, это произошло этой ночью. Он сам… Что-то перемкнуло. Что-то окончательно сломалось. Ирука сделал шаг вперёд, его голос дрожал. — Н-наруто… Что… что это?! Кто… кто это сделал? Наруто медленно поднял голову. Швы на его лице словно дёрнулись, когда он пошевелился. Он посмотрел на Ируку. — Я сам, Сенсей. Я зашил себя. Мне не нравится… когда что-то пробивается. «*Наруто! Ты с ума сошёл?!*» — Курама внутри него был в неистовой ярости. Он рычал, но его рык теперь был полон не злобы, а глубокой, жуткой тревоги. Он чувствовал, что Наруто делает что-то необратимое со своей душой. Слова Наруто, тихие и пронизанные безразличием, были как удар хлыста по всем присутствующим. Немой ужас на лицах детей. Отвращение. И – самая страшная из всех – непроходящая, давящая жалость в глазах Хинаты, которая теперь уже не скрывала слёз. Ирука едва не заплакал. «Ему не нравится, когда что-то пробивается…» Эти слова прозвучали как эпитафия для души Наруто. Он добровольно, своими руками, запечатал себя от любого внешнего мира. От любой эмоции. От любого шанса на спасение. **Утро. Классная комната Академии.** Ирука стоял перед классом, бледный, как мел, его руки дрожали. Он попытался собрать мысли. Как он должен реагировать? Наказать его за членовредительство? Отправить к медикам? Но что могут сделать медики, если рана не физическая? Ируку охватило бессилие. Он был учителем, но не мог учить того, кто полностью отказался от обучения жизни. «*Что мне делать?*» — думал Ирука, глядя на Наруто. Он перевёл взгляд на класс. Дети сидели, словно приколоченные к стульям. Сакура дрожала, прижимаясь к Ино. Киба, несмотря на всю свою дерзость, выглядел напуганным. Даже Саске, обычно невозмутимый, смотрел на Наруто с несвойственной ему растерянностью. Эта была не та сила, к которой он стремился. Это была зияющая пустота. «*Я должен что-то сказать, что-то сделать,*» — Ирука заставил себя заговорить, его голос был сухим и хриплым. — «Так… так, ребята, сегодня у нас… э-э… теория ниндзюцу…» Он попытался начать урок, но слова казались пустыми и бессмысленными. Каждый его взгляд невольно возвращался к Наруто. К этим швам, которые казались живыми, пульсирующими доказательствами глубочайшего отчаяния. Он чувствовал себя предателем. Он был единственным взрослым, который хоть как-то пытался дотянуться до Наруто, и теперь он видел, что его усилия были бесполезны. Хината, напротив, не отрывала глаз от Наруто. Она видела, как её собственный, маленький, бессознательный акт сострадания – тот самый толчок, который помог кунаю попасть в мишень, и который вызвал в Наруто «раздражение» – привёл к этому. Это была её вина. Она попыталась вытащить его из бездны, и он, в ответ, зашил себя глубже. Слёзы текли по её щекам беззвучно. Она не стеснялась их. Пусть все видят её слабость. Слабость была единственной правдой, которую она могла предложить в ответ на его абсолютную боль. Её Бьякуган показывал, что швы были не просто на коже. Они как будто проходили сквозь саму нить его чакры, будто он пытался зашить и её тоже. Попытка заглушить даже последнее эхо эмоций, которое могла вызвать её чистая, бесконфликтная чакра. «*Ты пытаешься себя убить…*» — сдавленно прошептала Хината, слишком тихо, чтобы кто-либо мог её услышать. Но её безмолвный крик был настолько силён, что Курама, внутри Наруто, уловил его. «*Она права, мальчишка!*» — Курама был в неконтролируемой ярости. «*Ты зашиваешь нашу связь! Ты убиваешь нас обоих! Этот мир не стоит того, чтобы ради него умирать! Сними это! Я приду! Я разнесу всё, что ты держишь в себе, к чёрту!*» Впервые за долгое время Наруто медленно поднял голову. Глаза его, сквозь которые проходила нить шва, были направлены на Хинату. Он не проявил никаких эмоций, но его пристальный взгляд, казалось, пронзал её насквозь. Это не было злобой. Это было похоже на глубокое, безмолвное предупреждение. Как будто он говорил: «Не лезь. Тебе здесь нечего искать». Хината вздрогнула. Она почувствовала этот невысказанный приказ. Но на этот раз она не отвернулась. Её дрожащие руки сжались в кулаки. Ей было страшно, но её любовь, её сострадание, хоть и робкое, было сильнее страха. Саске, наблюдавший за всем этим, вдруг почувствовал неконтролируемое желание встать и подойти к Наруто. Наруто всегда был его целью, его соперником, его отражением. И видеть его таким… это было невыносимо. Наруто не должен быть сломлен. Наруто был тем, кто всегда шёл вперёд. Эта пустота была чужда всему, что он знал о Наруто. «*Что он с собой сделал…*» — мелькнуло в голове Саске. Его Шаринган, хоть и не активированный, подсознательно пытался проанализировать состояние Наруто. Это было не гневом. Не безумием. Это была просто… абсолютная апатия, выраженная на физическом уровне. Ирука в конце концов сдался. Урок был провален. Дети были в шоке. Он понимал, что так продолжаться не может. Он должен был сообщить об этом Хокаге. О том, что с джинчурики происходит что-то по-настоящему страшное. Что он не просто «плохой ученик». Он – нечто иное. Он – разбитая легенда, зашившая себя от боли. Наруто же, после того как удостоверился, что Хината его поняла, снова опустил взгляд. Его руки лёгли на парту. На швах засохла кровь, но это не имело для него значения. Он был заперт. Заперт в своей грусти. В своей пустоте. И эти швы были лишь видимым проявлением его внутренней тюрьмы.