Пустота Восьмой Тени

**Коноха. Поздний вечер. Везде.** Давящая волна чакры, исходящая от Наруто, накрыла всю деревню. Это была не обычная чакра. Она несла в себе такую глубокую, всепоглощающую печаль, что каждый житель Конохи, будь то мирный торговец, опытный джонин или маленький ребёнок, мгновенно ощутил её на себе. Сердца сжались, на глаза навернулись слёзы, души охватила необъяснимая, щемящая тоска. Наруто сидел на качелях, неподвижный, его швы на лице казались ещё более уродливыми в свете фонарей. Но теперь из него исходила не просто пустота – из него била волна чистой, нефильтрованной скорби, которая, наконец, прорвалась через его зашитые барьеры. Это был его безмолвный крик, который, наконец, услышала вся деревня. «*Она пробила…*» — голос Курамы в голове Наруто был полон одновременно ужаса и невероятного облегчения. — «*Её воля… твоя грусть… она прорвалась!*» Наруто почувствовал это. Каждая клетка его тела, каждый фибр его души теперь вибрировал от этой волны скорби. Это было так много. Так **больно**. Он давно забыл, что такое боль. Она была острой, пронзительной, как тысячи кинжалов, вонзающихся в его душу. Но вместе с ней… вместе с ней пришло что-то ещё. Непонятное. Смутное. **Кабинет Хокаге.** Все, кто был в кабинете, замерли. Данзо, который собирался броситься на Хинату, застыл, его рука повисла в воздухе. Его единственный Шаринган потускнел от нахлынувшей тоски. Кохару и Хомура схватились за головы, их лица исказились от необъяснимой печали. Хирузен, Хокаге, просто упал в кресло, из глаз его потекли слёзы. Он чувствовал не просто грусть, он чувствовал **вину**. Вину за то, что оставил этого мальчика одного, за то, что позволил ему сломаться. Ирука упал на колени, его голова опустилась. Слёзы текли по его лицу. Он чувствовал боль Наруто, как свою собственную. Какаши, хоть и был опытным шиноби, стоял, прислонившись к стене, его дыхание было прерывистым. Он чувствовал, как его собственная старая рана – боль от потери Обито и Рин – вдруг снова открылась, усиленная тысячекратно этой волной скорби. Но Хината… Хината не плакала от этой волны. Она, наоборот, выпрямилась во весь рост. Эта волна была знакома ей. Она месяцами чувствовала эту печаль в Наруто-куне. Теперь же, когда она прорвалась, Хината не испытывала ужаса. Она чувствовала **связь**. Невидимую, но осязаемую нить, которая теперь соединяла её с ним. Её Бьякуган светился ярче, чем когда-либо. Она видела, как эта волна печали струится по деревне, затрагивая каждого. И она знала, что это был не гнев. Не злоба. Это был **его крик о помощи**. — Это не атака! — голос Хинаты, на удивление, был теперь абсолютно твёрд. Он прорезал пелену всеобщей скорби. — Это его… его крик! Он кричит о том, как ему больно! Он всегда был один! Вы все… вы оттолкнули его! И теперь он… он распадается! Слова Хинаты, усиленные этой волной всеобщей скорби, были как раскалённый металл, прожигающий их души. «*Вы слышите её, мальчишки?!*» — Курама был на грани безумия внутри Наруто. — «*Она за нас! Она! Мы не можем просто так умереть!*» Наруто, который до этого был поглощён новой, незнакомой болью, вдруг услышал Кураму с ясностью, которой не было давно. — Курама… — голос Наруто был хриплым, прорезавшийся из глубины его сознания. — Я… я не понимаю. Что это… за боль? Курама, почувствовав его вопрос, собрал остатки своей чакры и направил в Наруто нечто, чего никогда раньше не делал. Не силу. Не ярость. А **воспоминания**. Воспоминания о его, Курамы, тысячелетнем одиночестве. Воспоминания о ненависти, которую он испытывал, и которая была отражением ненависти человечества к нему. Воспоминания о том, как Наруто был первым, кто увидел в нем не просто демона, а живое существо. И вместе с этим, Курама передал ему **воспоминание о Хинате**: её робкое признание в любви во время битвы с Пейном (даже в этой сломленной Наруто-версии он был героем, но после битвы сломался), её постоянная нежность, её отчаяние последних дней. В сознании Наруто, в его бездонном колодце, посыпались осколки чужих и своих воспоминаний. Одиночество. Ненависть. Защита. Любовь. Он не понимал их. Но он **чувствовал**. Он чувствовал чужую боль Курамы, чужую любовь Хинаты. Они были как яркие вспышки в его тёмной, безликой реальности. **Коноха. Поздний вечер. Везде.** Волна скорби, исходящая от Наруто, не ослабевала. Она проникала в каждый дом, в каждую душу. Люди на улицах стихали, некоторые плакали, не понимая причины своих слёз. Их охватывало чувство потери, пустоты, которое, казалось, было их собственным, но на самом деле было лишь эхом чужой, безграничной боли. **Кабинет Хокаге.** Данзо, обычно держащий себя в руках, теперь сидел молча, его единственное видимое око было закрыто. Он чувствовал эту грусть. Она была настолько сильной, настолько чистой, что даже его чёрствое сердце не могло выдержать. Он видел, что это не иллюзия. Это была чистая, необузданная эмоция, которая билась в унисон с самым сокровенным горем каждого человека. Хирузен, оправившись от первого шока, поднял голову. Он посмотрел на Хинату, которая стояла перед ним, её Бьякуган светился, а по лицу текли слёзы, которые были уже не от личной горечи, а от всеобъемлющего сочувствия. — Хината-чан… — голос Хокаге был хриплым. — Ты… ты действительно чувствуешь его. — Я всегда чувствовала, Хокаге-сама! — Хината вытерла слёзы. — Но теперь… теперь все почувствовали! Это не «монстр»! Он плачет, Хокаге-сама! Он плачет так, как никто из нас не плакал! Слова Хинаты дошли до каждого. Ирука, Какаши, Шикамару – все смотрели на неё с новым пониманием. Они чувствовали правоту её слов, усиленную этой всеобщей волной скорби. **Глубоко в сознании Наруто. Царство Курамы.** Поток воспоминаний, нахлынувший от Курамы, был для Наруто непереносимым. Он увидел себя, крошечного, голодного малыша, которого избегали. Увидел Ируку, который впервые протянул ему руку. Увидел Джирайю, который учил его верить в себя. Увидел Минато и Кушину, их последние улыбки, прежде чем они исчезли. Увидел Саске, своего друга, своего брата, свою тень. Увидел Неджи, его мужество, его жертву. Он видел лица, имена, чувства. И, самое главное, он увидел Хинату. Её робкую любовь, её жертву, её бесконечное сострадание. И теперь – её яростную защиту. Все эти чувства, вся эта боль, вся эта любовь, которую он сам не смог пережить, обрушились на него. Это было слишком много. Его внутренний мир, его бездонный колодец, который он так тщательно выстраивал из пустоты, начал **трескаться**. Швы на его коже, на его лице, вдруг стали невыносимо гореть. Острая, физическая боль пронзила его. Он чувствовал, как нити врезаются в его плоть, как они пытаются удержать его, запечатать. Но волна эмоций, прорывавшаяся сквозь него, была сильнее. «*БОЛЬНО!*» — выкрикнул Наруто, и этот выкрик, хоть и беззвучный для внешнего мира, был достаточно громок, чтобы потрясти само его основание. Это был первый раз за очень долгое время, когда он произнёс что-то, кроме пустого бормотания. «*ДА! БОЛЬНО, МАЛЕЦ!*» — взревел Курама, его чакра теперь била ключом, но не в агрессии, а в какой-то дикой, первичной боли. — «*ЭТО ТВОЯ БОЛЬ! ЭТО НАША БОЛЬ! НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЕЙ ПОГЛОТИТЬ СЕБЯ, НАРУТО! НЕ СДАВАЙСЯ ТАК!*» Вместе с болью, вместе с этим осознанием собственной агонии, в сознании Наруто, глубоко, глубоко в его коре, зародилось **новое чувство**. Оно было крошечным, едва заметным, но оно было здесь. Это была **искра**. Искра… **желания**. Желания, чтобы эта боль прекратилась. Желания… **чтобы кто-то помог**. И эта искра, эта крошечная надежда, которой он так долго не давал выхода, была направлена не на себя. Она была направлена на ту тонкую нить, что связывала его с Хинатой. На её слёзы. На её голос. **Коноха. Поздний вечер. Кабинет Третьего Хокаге.** Волна скорби начала медленно спадать. Отступать. Оставляя после себя опустошение, но также и глубокое осознание того, что произошло. Хокаге поднял глаза. Ирука вытер слёзы. Данзо по-прежнему был в своём кресле, его лицо было бледным, но в его глазах появилась новая, тревожная мысль. Хината, стоя всё ещё посреди кабинета, почувствовала, как её связь с Наруто изменилась. Волна скорби отступила, но теперь сквозь неё она чувствовала что-то **иное**. Что-то хрупкое. Что-то, что было похоже на **просьбу**. Безмолвную, отчаянную просьбу о помощи, которая исходила от самой его души. Наконец, Хирузен, тяжело дыша, посмотрел на Данзо. Его голос был твёрд, как сталь. — Данзо. Мы не будем изолировать Наруто. Мы не будем его запечатывать. Он… он страдает. И если эта маленькая девочка, Хината Хьюга, может ему помочь, то мы дадим ей эту возможность. Данзо молчал, но его взгляд был полон ярости. Он не привык, чтобы ему перечили, особенно такие «сентиментальные» речи. — И что вы предлагаете, Хокаге-сама? Дать ребёнку лечить джинчурики? Это безумие! — Вы правы, — Какаши шагнул вперёд. — Это безумие. Но, Данзо-сама, если вы хотите сделать так, чтобы все в деревне почувствовали ту боль, которую вы причинили, то продолжайте. А я… я верю в Наруто. И я верю в Хинату. Хирузен кивнул. — Заседание окончено. Ирука, Какаши. Идите… и найдите его. Хината-чан… — Хокаге посмотрел на неё с глубокой благодарностью. — Иди со мной. Нам нужно кое о чём поговорить. Возможно, ты – единственный человек, который может его спасти. Хината кивнула. Слёзы снова навернулись на её глаза, но теперь это были слёзы не отчаяния, а зарождающейся, хоть и страшной, **надежды**. Она чувствовала, что путь будет долгим и болезненным. Но она была готова. Она была готова бороться за его душу.