Сто двадцать на двоих

      Будильник не успел издать ни звука. Я вздрогнул и сел на кровати, будто меня ошпарили ледяной водой. В висках стучало, во рту пересохло, а в груди была знакомая, выщербленная временем пустота. Сны были кошмарными и обрывочными, и в каждом из них был Дима. То он улыбался и уезжал, то растворялся в толпе, а я не мог крикнуть, не мог двинуться с места.         Взгляд нацеплялся на циферблат. Еще рано. Слишком рано. Но снова заснуть — значило рискнуть все проспать. Проспать наш последний день. Наше последнее «прощай». Сообщение ему отправилось почти самопроизвольно, пальцы сами нащупали клавиши. Написал, мол, проснулся и собираюсь. Утренние процедуры прошли на автопилоте. Все казалось горьким и чуждым.         Ожидание самолета должно было быть долгим, поэтому мне следовало подготовиться. Я взял повербанк, провод от зарядки и блочок на всякий случай, наушники, бутылку воды. Почему-то паспорта в сумке не было. Холодная волна паники подкатила к горлу. Я ринулся обыскивать все места, куда мог бы положить его, но ничего не нашел.         Станислав: Представляешь, паспорт не могу найти.         Dietrich: Его никто спрашивать у тебя не будет. Не опаздывай.         Дима ответил, как только проснулся. Его ответ был обжигающе спокоен, как гладь озера перед бурей. Эта невозмутимость заставила сжаться всё внутри.         Станислав: Но он будто сквозь землю провалился!         Dietrich: Проверишь на работе.         Может, он и вправду остался там. Лишь бы не потерять его с концами... Не хотелось бы мотаться в МФЦ. Я кинул в сумку водительские права на всякий случай и покинул квартиру. Просто чтобы что-то держать в руках, какой-то клочок собственной идентичности.         Воздух на улице был холодным и острым. Утренний город замер, затаив дыхание, вымерший и безмолвный. Казалось, всё застыло в ожидании того, что должно было случиться со мной.         Дима стоял под подъездом, закутанный в несколько слоев одежды, с огромным чемоданом. Он напоминал неуклюжего, но довольного медвежонка.         — Прикинь, чтобы фигурку запихнуть, пришлось одежду на себя цеплять всю. Я сейчас сжарюсь в ней! — посмеялся Дима. Он выглядел безмятежно и спокойно настолько, что мне стало физически больно. Горло сжало, слова не шли вовсе.         Я улыбнулся ему, сканируя его вид как будто в последний раз. Мне хотелось плакать.         — Жесть, конечно, — тихо буркнул я, стараясь выглядеть не настолько жалко.         Я впитывал его взгляд, звук его голоса, то, как солнечный свет ложится на его ресницы, словно пытался сделать мысленную фотографию, которую буду потом бесконечно разглядывать в своем одиночестве. В горле встал плотный, горячий ком. Начинается обратный отсчет.         Аэропорт встретил нас гулким эхом чужих голосов, звуком катящихся чемоданов и запахом кофе и бесконечных ожиданий. Это место — гигантские врата между «было» и «будет». Здесь все подчинено ритму времени, которое неумолимо и безжалостно. Здесь стираются прошлые жизни и начинаются новые. А я застрял в лимбе между ними.         Голоса разносились эхом под высокими сводами, смешиваясь с объявлением рейсов, шепотом ожидания и звоном тележек с багажом. Взгляд скользил по информационным экранам, проверяя, не изменилось ли что-то в расписании, не сбился ли самолет с курса. За стеклянной стеной виднелись самолеты, стоящие на стоянке. Их металлические корпуса сверкают под лучами солнца, отражая свет, будто приглашая всех, кто осмелится, отправиться вместе с ними в полет.         Мы сидели в зале ожидания. Дима играл в офлайн-игры на телефоне, а я молчал и думал о предстоящей разлуке. Здесь встречаются и прощаются души, сплетаются нити судеб, а каждый шаг, каждое движение — это маленький эпизод большого путешествия. Путешествия, в которое я сейчас отпускаю Диму. Без себя.         Я не смел показать свои настоящие чувства. Так и продолжал сидеть неподвижно и сверлить взглядом табло на стене, мысленно отсчитывая минуты до рейса.         Дима выглядел спокойным, будто ничто сейчас не могло потревожить его. Ему легко прощаться, а мне тяжело отпускать. Если он заговорит, я точно взвою.         Мы дождались нужного часа, когда открывался вход на взлетную площадку. Дима взял свой чемодан и покатил его к длинной очереди. Я встал с ним рядом, уже думая над словами прощания. Что я ему скажу? «Спасибо, Дима, за переведенное время»? «Я буду по тебе скучать»? «Мне очень больно от того, что ты снова покидаешь меня»? Я решил молчать. Наверное, обниму его на прощание и уеду домой, стараясь сдержать слезы. Да я готов заплакать хоть прямо сейчас! Но не хочу, чтобы это кто-то видел, даже Дима.         Когда мы подошли к тоненькому огороженному с двух сторон коридорчику, я понял, что нужно прощаться. В горле вновь встал ком.         — Вот и все? Уезжай. Я не выиграл, но... эти тридцать дней я жил.         Наверное, я выглядел жалко, поэтому он рассмеялся. Я смутился этому и опустил взгляд в пол, изучая обувь. Дима взял меня за руку и потащил дальше         — Что ты делаешь?! — Я попытался вырваться, испуганный и сконфуженный. Последнее, чего я хотел, — это публичного скандала в наш последний миг.         Он не отпускал. Вторая его рука полезла в барсетку и вытащила оттуда не одну, а две бумажки.         — Купил билеты. Если скажешь: «Прости» — сожгу их.         Молча я смотрел на билеты, пока в голове копошился целый рой вопросов и восклицаний. Мир остановился. Звуки аэропорта превратились в гулкий, невнятный шум где-то далеко. Я смотрел на эти два клочка бумаги, не в силах вымолвить ни слова. Обязательно было мучить меня все это время?! У меня нет вещей! Я не договорился с Наташей об очередном отпуске! И самое главное...         — У меня нет документов. Я не смогу, — выпалил я, с опаской глядя на Диму. — И визы! И загранник не продлен!         За Димой находилось огромное окно в пол, открывающее вид на самолет. Лучи утреннего солнца били в стекло, но его улыбка сияла ярче.         — У меня все есть... У тебя есть.         Пазл сложился, но вопросов в голове меньше не стало. Допустим, я догадался, куда на самом деле делся мой паспорт, но откуда у меня виза в Германию? И как долго он, черт возьми, рылся в моих вещах, чтобы найти эти бумажки?! Это был спланированный, хладнокровный, блестящий и пугающий своей наглостью план.         Я посмотрел на него стальным взглядом, одновременно и радуясь шансу, что он мне дал, и одновременно раздражаясь его выходкам все сильнее. Это не делается один день. Значит, то была определенная стратегия, и он решил все задолго до сегодняшнего дня.         — Ты украл у меня документы. — Это был факт, как бы болезненно это ни звучало. Он уже вырубал меня шокером, прокалывал мне шины, спаивал, не договаривал. Теперь это.         Как бы сильно он мне ни нравился, подобное меня в нем пугало.         — Поговорим об этом позже, ладно? — На его лице уже не сияла, но все еще находилась приятная улыбка.         — Ты украл у меня документы, — повторил я еще раз, чтобы до него дошло, что я не одобряю его действий.         Дима нервно отвел взгляд и затеребил билеты в пальцах. Он сблизил плечи и склонил виновато голову.         — Тише, хорошо? — он и сам говорил еле слышно. — Я верну тебе все прямо сейчас, и ты можешь вернуться. Прости...         Да, я был зол на него настолько, что вены на шее пульсировали. Если бы не люди рядом, дал бы ему хорошую затрещину. Но под этой яростью, глубже и сильнее, бился дикий, ликующий восторг. Шанс. Еще один шанс.         Я наклонился на уровень его лица и максимально мягко, наверное, пугающе выдавил:         — Я с тобой. Обсудим это, когда приземлимся.         Дима кивнул мне в ответ и рвано выдохнул. В этом вздохе было столько облегчения, что моя злость моментально растаяла, оставив после себя лишь щемящую, всепоглощающую нежность.         — Я люблю тебя, — вырвалось само. Я быстро, почти незаметно поцеловал его в лоб и выпрямился. — Что я скажу Наташе?         Он поднял на меня свои зеленые ошарашенные глаза и по-прежнему тихо защебетал:         — Она знает. Все в порядке.         Хорошо, что не мне пришлось объясняться за свою пропажу. Плохо, что эти двое крутят мной, как захотят. Но ведь сама Наташа мне говорила, что Дима не расположен ко мне. Это была правда или хитрый ход, чтобы я постарался и был для него хорошим? Почему это она отпустила меня так легко? Пусть я останусь без зарплаты, но ведь ей нужно, чтобы кто-то работал. Найдет мне замену? Чего бы раньше это не сделать?         Миллион. Ебучих. Вопросов.         — Здорово. Классно, — я пожал плечами. А что еще я мог сделать. — Полагаю, одеждой и всем остальным ты поделишься?         — Естественно. — Дима улыбнулся. — Меньше нервничай.         — Да кто ж знает, что ты выкинешь следующим. — Я не сдержался и огрызнулся.         Дима цокнул и закатил глаза, очевидно недовольный обвинениями в свой адрес.         — Наверное, подорву самолет, чтобы тебе отомстить.         — Да я не удивлюсь ничему уже.         Он злобно выдохнул, а меня это только позабавило. Ну бесись, бесись, родной. Я тебе еще покажу. Мы стояли друг напротив друга — этот сумасшедший, непредсказуемый человек и я, вечный заложник его планов. И я понял, что не хочу быть больше ни с кем другим. Ничьим другим.         Пока я мысленно строил планы, как бы насолить Диме, очередь на самолет дошла и до нас. Дима показал все необходимые документы, билеты и мою электронную визу. Интересно, сколько денег он отвалил за то, чтобы это провернуть как можно скорее? Может, эти расходы списались с моей тринадцатой зарплаты? Я, блять, не удивлюсь.         Воздух на взлетной полосе пах совершенно по-другому. Чем-то новым, неизведанным. Он пах ветром далеких стран, пылью чужих дорог и свободой.         Дима шел рядом и постоянно касался своим плечом моего. Он что-то болтал, но я уже не слушал. Я смотрел на него. На этого мудака. На мою любовь.         И просто знал. Это не финал. Это наше самое долгое... начало.