Сад каменных снов

Хогвартс, библиотека, осенний день. Час между уроками. Свет падал высокими пыльными столбами сквозь витражные окна, рассекая полумрак между высокими стеллажами. Беллатриса стояла в тени, наблюдая. Не сознательно следила — просто взгляд упал и зацепился. Рыжеволосая девочка-гриффиндорка, Лили Эванс, тянулась к толстому фолианту на верхней полке. Пальцы скользнули по потертому переплету, книга вырвалась и полетела вниз. Время замедлилось. Беллатриса увидела, как расширяются зелёные глаза девочки, как губы готовятся вскрикнуть от досады. Её собственная рука взметнулась почти без мысли. Едва заметное движение запястья, тихий шелест магии в наконечнике палочки, спрятанной в складках мантии. Книга не упала. Она замерла в сантиметре от каменного пола, а затем, плавно и решительно, вернулась в протянутые руки Лили, легла точно в ладони. Лили ахнула от неожиданности, схватила тяжёлый том и обернулась, ища того, кто помог. Её взгляд встретился с тёмными глазами из тени. Беллатриса вышла на свет, сохраняя привычную, отстранённую осанку. — Мне просто не нравится, когда книги роняют, — сказала она голосом, который старался звучать ровно и пресно. — Это ценнее золота. Знание. Его нельзя так небрежно ронять на грязь. Она ожидала смущения, бормотания благодарности, может, даже лёгкого страха. Она привыкла, что её вмешательство вызывало именно такие реакции. Но Лили не смутилась. Она прижала книгу к груди, и на её лице расцвела улыбка. Искренняя, тёплая. — Спасибо! Ты абсолютно права. Я тоже так считаю. И тогда Беллатриса, которая знала эту гриффиндорку раньше — видела её на занятиях, слышала, как её хвалят профессора за ум и упорство, — впервые УВИДЕЛА её. И подумала: "Какая… милая улыбка..." Мысль была такой странной, такой несвойственной, что она тут же попыталась загнать её обратно, за лёд внутреннего контроля. И, чтобы занять паузу, будто делая одолжение, соизволила заговорить: — Я тебя видела. Ты… Лили. Я — Беллатриса. Лили кивнула, не теряя улыбки. — Да, я знаю. Беллатриса Блэк. "Ну, конечно, ты меня знаешь" — почти прозвучало привычное высокомерное шипение где-то в глубине сознания Беллатрисы. "Меня все знают." Но вслух она не сказала ничего. Потому что Лили, совершенно спокойно, как будто говорила о погоде, продолжила: — У тебя такие роскошные волосы. Я всегда замечала. Комплимент повис в воздухе, простой и прямой, как удар. Беллатриса почувствовала, как по её щекам разливается тепло. Никто не говорил ей таких вещей. Не так. Не с такой… искренностью. Инстинктивно, защищаясь, она выпрямилась ещё больше, подняв подбородок. — Да, — отчеканила она, и в голосе зазвучали привычные стальные нотки гордости. — Это гены. Чистокровных. Наследственность. Она произнесла это как мантру, как щит. Но тут же увидела, как улыбка на лице Лили не погасла, но слегка… замерла. В зелёных глазах мелькнуло что-то вроде лёгкой грусти или разочарования. И это мельчайшее изменение поразило Беллатрису в самое нутро острее любого заклятья. Внутри что-то болезненно сжалось. — Извини, — вырвалось у неё тихо, прежде чем разум успел осадить этот бунт. Слово было горьким и непривычным на языке. — Я не хотела… грубить. Она извинилась. Перед гриффиндоркой. Перед девочкой не из её круга. Мир не перевернулся с ног на голову, но внутри у неё всё дрогнуло. Лили снова кивнула, и её улыбка вернулась, стала ещё шире, ещё теплее. Она смотрела на Беллатрису не снизу вверх, не с опаской. Она смотрела на неё. Искренне. И так невероятно красиво в этом осеннем свете, что у Беллатрисы перехватило дыхание. И тогда, движимая порывом, источник которого она не могла бы объяснить...Даже под пыткой. Беллатриса услышала свой собственный голос, говоривший то, чего она от себя никогда не ожидала: — Будем… дружить? — она произнесла это быстро, почти с вызовом, стараясь звучать как обычно, но в конце голос дрогнул и стал тише. — Ты вроде… умная. Мне это нравится. Она смутилась. Жарко вспыхнула и отвела взгляд, будто только что призналась в чём-то постыдном. Лили засмеялась. Тихим, серебристым смехом, который прозвенел в тишине библиотеки, как колокольчик. — Да, — ответила она просто, светло. — С удовольствием. И в тот миг, когда её улыбка стала ответом на этот нелепый, дерзкий вопрос, Беллатриса почувствовала это. Лёгкие мурашки, пробежавшие по коже под мантией. Тёплый, сжимающий комок под рёбрами. Необъяснимое, новое ощущение, сладкое и тревожное одновременно. "Что это?" — пронеслось у неё в голове с лёгкой паникой. Но паника тонула в этом странном, новом чувстве. Она не знала, что это. Не могла назвать. Но ей нравилось. Эта… магия. Не та, что в книгах и палочках. А другая. Тихая. Тёплая. Исходящая от улыбки рыжеволосой девочки, которая теперь смотрела на неё как на друга.

***

Бал в особняке Блэков. Вечер.Новый год. Комната Беллатрисы. Воздух в спальне был густым от духов, пудры и ледяного напряжения. Беллатриса стояла поправляя идеально гладкую прядь чёрных волос, когда дверь с силой распахнулась, впустив вихрь шёлка и ярости. — Ты позвала половину Гриффиндора! Что за бред?! — Нарцисса влетела в комнату, её обычно бледное лицо раскраснелось от гнева. — Отец в шоке! Он приказал... найти тебя. И...вышвырнуть их всех отсюда! Беллатриса не повернулась. Её отражение в зеркале лишь слегка приподняло бровь, будто речь шла о погоде за окном. — Ты кажешься излишне напряжённой, — её голос звучал томно, с ленивой усмешкой. — Может, тебе стоит выпить? Или… где там твой Люциус? Разве он не видит, что его дама вся...на взводе? Хотя… — она медленно обернулась, и в её глазах блеснула ядовитая искра, — судя по всему, он вообще во всём… недалёк. Намёк был настолько прозрачным и оскорбительным, что Нарцисса аж присвистнула. — Это не смешно! Что здесь делают эти… грязнокровки? Отец сейчас сам придёт сюда! Лучше ответь мне правду, иначе ты знаешь, что он с тобой сделает. Беллатриса лишь рассмеялась. Ей было хорошо. Впервые за долгое время — приятно и дерзко. Дверь снова открылась, на этот раз бесшумно. На пороге стояла их мать, Друэлла Блэк. Её лицо, всегда непроницаемое, сейчас было бледным мрамором. — Белла. Ты позвала их? — голос её был ровным, без эмоций, но в нём висела тяжесть. — Отец в ярости. Ты же знаешь правила. Андромеда здесь… и все эти люди. Мы не можем демонстративно выгнать их. Это… неправильно. Некрасиво. Беллатриса пожала плечами, делая шаг навстречу матери с преувеличенной лёгкостью. — Я просто проявила дружелюбие, мама. Успокойся. Они здесь… в качестве живого украшения. Чтобы было над кем посмеяться. Не более того. Её сарказм повис в воздухе, никого не убедив. В этот момент дверь буквально влетела с треском от мощного толчка. Сигнус Блэк-старший заполнил собой проём. Его лицо было искажено холодной, сдержанной яростью, от которой даже воздух казался гуще. — Что за бред ты устроила?! — его шипение было опаснее крика. — Я не могу их выгнать сейчас! С какими… тварями ты начала общаться? Что это… Он не успел закончить. В проёме за его спиной появилась Андромеда. Её взгляд быстро обежал комнату, остановившись на Беллатрисе. — Белла, тебя ищет Лили, — тихо сказала она и, почуяв леденящую атмосферу, добавила: — Вы всё… в порядке? — Всё в норме, дочь, — быстро, неестественно сладко ответила Друэлла, делая шаг, чтобы заслонить Андромеду от мужа. Но Сигнус был неумолим. Он резко обернулся к средней дочери, и его голос прозвучал как удар хлыста: — Вон отсюда! Ты больше не семья, чтобы участвовать в наших разговорах! Друэлла, безмолвно взяв Андромеду за руку, почти вытолкала её из комнаты, плотно закрыв дверь. Сигнус повернулся к Беллатрисе. Медленно, как хищник. Он подошёл так близко, что она почувствовала запах старого виски и гнева. Его рука впилась ей в плечо с такой силой, что кость хрустнула. — Ты сейчас же спустишься вниз, — прошипел он прямо в её лицо, и каждое слово было облито ядом, — и будешь танцевать. С Рудольфусом Лестрейнджем. Если через минуту я не увижу, как ты улыбаешься и ведёшь себя как достойная наследница этого дома… ты будешь ночевать на улице. С крысами и всем этим гриффиндорским сбродом, который ты так полюбила. Поняла? Он отпустил её с таким толчком, что она едва удержалась на ногах. И вышел, не оглядываясь. Беллатриса стояла, и её начало трясти. Мелкой, унизительной дрожью, которую она не могла остановить. Всё дерзкое веселье, вся нарочитая лёгкость испарились, оставив только леденящий ужас и ярость. Нарцисса, наблюдавшая за сценой, осторожно приблизилась. Она боялась даже дышать. Медленно протянула руку, чтобы коснуться её плеча. Беллатриса вздрогнула и резко отстранилась, как от ожога. В её глазах, поднятых на сестру, бушевала буря — боль, унижение, ненависть. Словно в ней разбили что-то хрупкое и драгоценное, о существовании чего даже не подозревали. Не сказав ни слова, она выпрямилась, с силой сглатывая ком в горле, и вышла из комнаты. Резко. Словно бежала от самой себя.

***

Большой зал сиял огнями, гремел музыкой и смехом. Идиллия, которой не было места в её душе. Её взгляд сразу, с волчьей точностью, нашёл её. Лили. В простом, но изящном платье, она о чём-то говорила с кем-то, и на её лице была лёгкая, непринуждённая улыбка. "Прости", — пронеслось в голове Беллатрисы с безумной, беззвучной силой. "Прости за что-то. За всё. За этот дом. За эту ложь. За то, что сейчас произойдёт". Ей было больно. Физически, от каждого шага, от необходимости улыбаться. Она подошла к Рудольфусу, который замер в почтительной, ожидающей позе. Его лицо озарилось восторгом. Не глядя на него, она положила свою ледяную руку ему на плечо. Его рука обвила её талию — тяжёлая, властная, чужая. Музыка сменилась на вальс. Они закружились. Беллатриса улыбалась. Идеальной, вырезанной изо льда улыбкой наследницы Блэк. Её тело двигалось с отточенной грацией, но внутри всё было пусто и холодно. И тогда она увидела. Через плечо Рудольфуса. Сириус. Её... Он что-то говорил Лили, склонившись, с той самой обезоруживающей ухмылкой, которая сходила ему с рук. Лили засмеялась в ответ. И тогда Сириус, с развязной лёгкостью, протянул ей руку. Лили приняла её. И они пошли танцевать. Беллатриса чуть не споткнулась. Рука Рудольфуса крепче сжала её талию. — Всё в порядке, Беллатриса? — пробурчал он. — Ничего, — выдавила она, и улыбка на её лице стала ещё шире, ещё неподвижнее. Но внутри что-то рванулось с тросов. "Он посмел." Они кружились, а её взгляд, будто пригвождённый, следил за ними сквозь толпу. "Он трогает её." Она видела, как рука Сириуса лежит на её спине. Как пальцы Лили покоятся на его плече. "Он касается." Каждый поворот, каждый шаг был пыткой. Чужая рука на её талии, чужая рука на её Лили. "Он не стесняется." Ревность, острая и дикая, впилась когтями в её горло, смешавшись с яростью и таким всепоглощающим чувством потери, что мир вокруг поплыл. "Как он смеет." Это была её любовь. Её тихая, запретная, безумная вселенная. Её боль и её свет. И этот шут, этот предатель крови, касался её. Держал. Смеялся с ней. И она, Беллатриса Блэк, была вынуждена в это же самое время улыбаться и вальсировать с другим, делая вид, что её сердце не разрывается на части от этого зрелища. От этого кощунственного, невыносимого прикосновения. Музыка гремела. Смех лился рекой. А в её груди, под идеальным платьем и ледяной улыбкой, зрела чёрная, безмолвная буря. "моя... любовь."

***

Поздний вечер после бала. Юная Блэк сидит на холодном каменном полу у камина, спиной к двери, колени подтянуты к подбородку. Платье для бала, тяжёлое и роскошное, кажется на ней погребальным саваном. В камине догорают угли, отбрасывая на её неподвижную фигуру длинные, пляшущие тени. Дверь открылась без стука Нарцисса стояла над ней несколько секунд, наблюдая. Обычная маска светской леди спала с её лица, оставив лишь острую сестринскую тревогу и подавленную ярость. — Мне не нравится твоё... состояние, — её голос прозвучал в тишине резко, без предисловий. — Это не ты. Сидеть на полу, как служанка. Рудольфус ищет тебя по всему дому. Бесится.... Ты дала ему надежду, а теперь прячешься. Беллатриса не ответила."Что ты вообще можешь.....знаешь... меня? Я и планировала нравиться ...". Она лишь медленно повернула голову, её тёмные, пустые глаза скользнули по сестре, не видя её, и так же медленно вернулись к углям. Это было хуже любой грубости. Это было отречение. Нарцисса закусила губу. Затем, сдав короткий, раздражённый вздох, она небрежно смахнула со стула дорогую шаль и опустилась на пол рядом с Беллатрисой. Наступила тяжёлая пауза. Беллатриса продолжала молчать, отгородившись непробиваемой стеной. — Я видела, — наконец начала Нарцисса, и её голос стал тише, осторожнее. Она подбирала каждое слово, как подбирают осколки разбитого стекла. — Сегодня. И… раньше. Не всегда, но иногда. Взгляд. Тот, который ты..... никому не... ...позволяешь видеть. Она сделала паузу, давая словам просочиться сквозь ледяную броню сестры. — Мне не нужно называть имя Но… это она, да? Лили...? Имя, произнесённое вслух в этой комнате, в этом доме, повисло в воздухе, словно запретное заклинание. Беллатриса не вздрогнула. Но её плечи, и без того напряжённые, стали будто каменными. Нарцисса наблюдала за этой микроскопической реакцией, и в её глазах вспыхнуло понимание, смешанное с жалостью, которую она тут же попыталась задавить. — Я… не против, — продолжила она, ещё тише. Это было не совсем правдой, но в её голосе звучала попытка понять. — Странно, пугающе... Но не… не против. Просто… зачем так скрывать? Зачем доводить себя до этого? — Она кивнула в сторону их сидящих на полу фигур. Беллатриса наконец пошевелилась. Она повернула к сестре лицом. На нём не было ни злобы, ни слёз. Только усталая, бесконечная пустота и горькая усмешка в уголках губ. — Видимо, — её голос прозвучал хрипло, будто она давно не говорила, — это как раз то, что стоит скрывать.— Она сделала короткий, резкий жест рукой на Нарциссу. Нарцисса смотрела на неё, и её собственное лицо вдруг исказилось обидой и болью. Она отодвинулась, встала на колени, потом резко поднялась. — Но я же здесь! — вырвалось у неё, и в голосе впервые прозвучала детская обида. — Я всегда тебя пойму. Приму. Разве эта мысль… разве она ничего не стоит? Она ждала ответа, но Беллатриса лишь отвернулась, снова уставившись в камин. Это молчание было страшнее любого "нет". Нарцисса простояла ещё мгновение, потом резко развернулась и вышла, тихо прикрыв дверь. Мысль — что её поймут, примут, что есть хоть один человек в этом аду условностей, кто будет на её стороне, — эта мысль ушла.

***

Комната в одном из дальних ....где их никто не найдёт. Поздний вечер. Последние лучи солнца цепляются за пыльные окна. Лили стояла перед ней, и в её руках, зажатый между ладонями, был маленький бархатный мешочек. Её лицо светилось сдержанной, тёплой радостью, тем самым выражением, от которого у Беллатрисы всегда сжималось сердце от восторга или от страха? — У меня тоже для тебя кое-что есть, — тихо сказала Лили, и её голос звучал как обещание. Она развязала шнурок и вытащила кулон. Он был не из серебра Блэков и не из холодного гриффиндорского золота. Это был простой, тёплый камень — полудрагоценный, цвета лесного мха, обрамлённый в причудливо изогнутое, будто живое, медное обрамление. В центре камня, если приглядеться, виднелся крошечный серебристый блик, похожий на завиток дыма или на застывшую молнию. Он был неброским, тёплым на вид, и в нём чувствовалась ручная работа — что-то созданное с мыслью об одном-единственном человеке. Совершенно не то, что принято дарить в их кругу. Совершенно Лилино. — Я сама подбирала камень, — прошептала Лили, протягивая его. — Он… он напомнил мне твои глаза. Когда ты не смотришь на всех свысока. Когда ты просто… Белла...Моя. Беллатриса взяла кулон. Медь была тёплой от ладоней Лили. Камень казался живым, в нём пульсировал тот самый зелёно-золотистый свет, что она видела в глазах Лили, когда та была по-настоящему счастлива. Боль, острая и физическая, ударила её под рёбра, сжала горло. Улыбка, которая растянула её губы, была не улыбкой. Это был оскал боли. Прекрасная, чистая радость на лице Лили резала её, как нож. Её начало трясти. Мелкой, неконтролируемой дрожью, от которой зазвенели зубы. Она сжимала кулон так, что острые края оправы впились в ладонь. — Белла? — радость в голосе Лили померкла, сменилась настороженностью. Она сделала шаг вперёд. — Что случилось? Тебе… он не нравится? Я могу… я сделаю другой… — Нет, — выдавила Беллатриса, и её голос прозвучал хрипло, чужим. — Он… прекрасен. И тогда она сделала это. То, что было абсолютно, категорически неприемлемо для Беллатрисы Блэк. Она опустилась на колени. Плавно, тяжело, будто под грузом невыносимой ноши. Её чёрные мантии разлились по пыльному полу тёмным ореолом. Она оказалась ниже. Глядя снизу вверх на Лили, на её потрясённое, испуганное лицо. — Нам… — голос её сломался. Она качнулась, будто от удара, физически отрицая то, что собиралась сказать. — Нам надо расстаться. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные, как приговор. Лили замерла. Широко раскрытые зелёные глаза смотрели на неё без понимания, а затем в них медленно, как туман, стала подниматься догадка. И боль. — Я… — Лили задыхалась. — Я это знала. Чувствовала. Это… отец? Он что-то узнал? Угрожает тебе? Беллатриса покачала головой. Движение было мучительным. — Нет, — прошептала она, глядя в пол, на свои белые костяшки, вцепившиеся в кулон. — Я. Одно слово. Тихий, безжалостный приговор, вынесенный самой себе. Она не могла больше это видеть. Видеть её боль. Она вскочила с колен рывком, будто её дёрнули за верёвку. Кулон, тёплый и прекрасный, ещё был зажат в её руке. — Белла, подожди! — крикнула Лили, и в её голосе впервые прозвучала паника, мольба. Но Беллатриса уже бежала. Выбежала из комнаты, ворвалась в холодный полумрак коридора. Она бежала не от Лили. Она бежала от того, что только что сделала. От того, кто только что стоял на коленях и разбил два сердца одним шёпотом. Она бежала от себя. От Беллатрисы, которая была способна на такую слабость. На такую боль.

***

Она видела. Видела взгляд. Лили стояла, прислонившись к стене, и что-то говорила Джеймсу Поттеру. А он, этот наглый, вечно ухмыляющийся болван, слушал её, склонив голову. Но дело было не в нём. Дело было в её глазах. В тех самых зелёных, глубоких глазах, которые Беллатриса помнила наизусть — каждую искорку, каждый оттенок. И сейчас в этих глазах светилось то самое выражение. Сосредоточенная мягкость. Лёгкая, едва уловимая улыбка где-то в самой их глубине. Внимание. Полное, безраздельное внимание к тому, что говорит этот… этот выскочка. Раньше этот взгляд принадлежал ей. Только ей. Лили смотрела на неё так. Это был взгляд, в котором тонул весь мир, весь шум Хогвартса, вся тяжесть её имени. А теперь этот взгляд был направлен на него. Ревность вспыхнула не огнём, а ледяной волной, которая залила всё внутри, сковала дыхание. Это было похоже на то, как если бы у неё на глазах осквернили что-то священное. Украли. Опачкали грязными руками. Гнев, густой, чёрный и ядовитый, поднялся по горлу. Её пальцы вцепились в складки мантии так, что ногти впились в ладони. И тут, словно специально, в её поле зрения вплыл Сириус...Шёл, насвистывая, совершенно беззаботный, прямо между ней и той парой. Преграждал ей вид. Нарушал и без того невыносимую картину. Сработал чистый инстинкт. Едва заметное движение запястья, сдавленный выдох — и невидимая сила, резкая и грубая, ударила Сириуса по ногам. Он ахнул, споткнулся и грохнулся на каменный пол. — Эй! — он откашлялся, отталкиваясь ладонями, и поднял на неё взгляд. В нём не было страха, только раздражение и дикое любопытство. — Да чё с тобой не так, Блэк...? Он поднялся, отряхиваясь, и его глаза, такие же тёмные, как у неё, но всегда насмешливые, пронзили её. Он посмотрел на её лицо, на её сведённые скулы, на взгляд, прикованный к Лили и Джеймсу. И вдруг его лицо озарилось понимающей, язвительной ухмылкой. — А-а-а… — протянул он, и в его голосе зазвенела неподдельная, злорадная радость. Он кивнул в сторону парочки. — Ревнуешь? Серьёзно? К Поттеру? Ох.... Он даже фыркнул, кача головой, будто наблюдал за самым забавным зрелищем в мире. Что-то в Беллатрисе лопнуло. Раскалённая струя хлынула в виски, затопила разум, выжгла всё, кроме белой, всепоглощающей ярости. Его смех. Его слова. Её взгляд, направленный на другого. Её собственная, унизительная, дикая боль, выставленная на посмешище этим предателем крови. Она не думала. Не целилась. Просто вся эта сдавленная, отравленная энергия внутри неё — ревность, ярость, невыносимое унижение, сокрушительная боль — вырвалась наружу единым, слепым импульсом. Она даже не взмахнула палочкой. Это был взрыв чистой, неконтролируемой воли. БА-БАХ! Оглушительный грохот потряс всех. Не от направленного заклятья, а от дикого магического всплеска. Огромный медный котёл, в котором копошился, закутанный в дым, Северус Снейп, просто… взорвался. Не пламенем, а сокрушительной волной зелёного, вонючего пара и разлетающихся во все стороны ошмётков металла и слизистого содержимого. Снейп, оглушённый, покрытый с ног до головы киселеобразной жижей, отлетел к стене с глухим стуком. Из-под обломков котла повалил едкий дым. В классе поднялся оглушительный визг и крики. Послышался перепуганный вопль Слизнорта. Сириус, который секунду назад ухмылялся, застыл с открытым ртом, его насмешка слетела с лица, сменившись шоком. А Беллатриса уже не смотрела ни на него, ни на хаос в классе. Она стояла, дрожа всем телом, но уже не от ярости. От опустошения. От ледяной, абсолютной пустоты, которая накатила следом за взрывом. Боль внутри не утихла. Она просто стала тише. Глуше. И от этого — ещё безграничнее. Она развернулась и ушла.