Сад каменных снов

Дорогие мои соучастники этого безумия 😅 Признаюсь честно: эта глава далась мне ой как нелегко. Писать про юную Беллатрису — это как пытаться удержать в руках раскалённое стекло: и красиво, и больно, и очень-очень острые края. Столько эмоций, столько невысказанной боли и ярости, что к концу чувствуешь себя выжатым, как лимон... Каждый её диалог, каждый взгляд, каждая скрытая дрожь — это попытка заглянуть в самую тёмную комнату самой сложной души. Серьёзно, я очень старалась передать эту бурю внутри неё — неопытную, сырую, такую разрушительную. И теперь мне интересно: а вам? Хочется ли вам продолжать следить за этой историей? За её прошлым, которое формирует настоящее? За её будущим... Если да..дайте мне знать! Хотя бы лайком, или мысленным кивком в сторону экрана. Для автора это — как глоток крепчайшего чая с волшебными пузырьками после тяжёлого дня. Подпитывает, воодушевляет и даёт силы копать дальше в эти тёмные, но безумно интересные уголки магического мира. P.S. Ваш автор, который только что пролил условные слёзы в условный чай и готовится к новым условным (а может, и не очень) приключениям.✨

***

Хогвартс, седьмой курс . Вечер. Глухой, заброшенный туалет на третьем этаже. Стекло. Она чувствовала его осколки под кожей. Не в ладонях – внутри, в груди, где должно биться сердце. Оно не билось. Оно рвалось, раздираемое чем-то острым и чёрным, что не имело имени. Беллатриса Блэк стояла, опёршись ледяными ладонями о раковину с потрескавшейся эмалью. В зеркале над ней кривлялось чужое лицо: бледное, искажённое гримасой, с красными прожилками на белках и следами смазанной по щекам туши. Не её лицо. Не лицо Блэк. Это было лицо слабой, сломанной твари. А она… она не могла быть сломанной? Злость поднималась по горлу, горячая и солёная, как рвота. Поттер. Джеймс Поттер. Имя жгло мозг, как раскалённая игла. Она ненавидела его дыхание, его громкий, наглый смех, его дурацкие волосы и то, как он смотрел на неё. Как она смотрела на него...Как она смотрела. Она смотрела. Она. Ей хотелось… не просто причинить боль. Это было мелко. Примитивно. Она хотела разобрать его. Косточка за косточкой, нерв за нервом, сохраняя сознание, сохраняя способность чувствовать каждый микрон агонии. Она хотела видеть, как свет в его наглых глазах медленно замещается немым животным ужасом, а потом и вовсе гаснет, оставляя лишь пустую, мокрую оболочку. Она хотела сжечь его заживо магией. Это желание было таким ярким, таким всепоглощающим, что от него перехватывало дух. И это была лишь половина. Половина того чёрного вихря, что крушил её изнутри. Другая половина была ещё хуже. Она была тише. И от этого – смертельнее. "Я просто не выдержала ... то как она смотрит на него.. я не выдержала"— будто опрадвшись самой себе. Дверь туалета скрипнула. Беллатриса не пошевелилась. Она видела в зеркале, как в отражение вошла Нарцисса. Идеальная, холодная, с едва заметной складкой беспокойства между бровями. Она осмотрела разрушенную кабинку, сколотую плитку на полу, её саму – замершую, дрожащую мелкой дрожью, будто в лихорадке. — Профессор Слизнорт велел тебя найти, — голос Нарциссы был тихим, осторожным, словно она приближалась к дикому, раненому животному. — У тебя наказание. До конца года. Ты… Взорвала котел... Снейп пострадал. Ты его ранила. Он в больничном крыле. Дамболдор отправил сову родителям. Она сделала паузу, глотая воздух. Говорила аккуратно, мягко, но в каждом слове сквозила боль – не физическая, а боль за сестру, за этот срыв, за позор. — Что случилось Белла? Вопрос, простой и прямой, стал последней каплей. Та самая дрожь, что сковывала тело, вырвалась наружу судорожным вздохом. Беллатриса повернулась, оторвавшись от раковины. Её взгляд, мокрый и невидящий, упал на Нарциссу. И в нём не было ни льда, ни высокомерия. Только голая, неуместная агония. Она потянулась к сестре – не для объятий, а как тонущий хватается за соломинку, – и в этом жесте было столько беспомощности, что Нарцисса непроизвольно сделала шаг вперёд. — Я её ненавижу, — выдохнула Беллатриса, и её голос сорвался на хриплый, детский шёпот, полный слёз и яда. — Я ненавижу его! Я просто… я не вынесла! Я не вынесла, как она смотрит на него! Она задохнулась, снова пытаясь вдохнуть, но воздух словно стал густым и едким. — Как она СМОТРИТ на него, Циссиии! — её голос взлетел до визга, эхом отразившись от кафельных стен. — Эти её глаза они … они всегда были такими умными, такими… моими! А сейчас в них он! Этот грязный, наглый выродок! Я просто не сдержалась… Я… я не вынесла. Я не вынесла, как она отпустила это. Как она смотрит ... смотрит. Как она смотрит... — Она говорила, задыхаясь, и слёзы, наконец, потекли по её щекам горячими,неконтролируемыми потоками, смешиваясь с тушью и оставляя чёрные следы. Она не вытирала их. Она стояла и дрожала, а внутри всё кричало от несправедливости и боли. Нарцисса молча наблюдала за этим крахом. Потом тихо, почти неслышно, сказала: — Но ты же сказала… что всё кончено...?Что тебе не интересно больше? Беллатриса закачала головой, рыдая беззвучно, лишь конвульсивно вздрагивая плечами. — Не-ет, — простонала она. И затем, словно проваливаясь сквозь пол, медленно опустилась на холодный, грязный кафель, поджав ноги. Она обхватила колени руками, спрятав лицо. Голос, когда он снова пробился наружу, был приглушённым, разбитым. — Ничего не кончено. Не было ничего кончено. Она… она просто отказалась. От меня. Из-за моей семьи. Из-за крови, из-за нас.... Из-за меня! Из-за всего этого дурацкого цирка! Она просто взяла и… начала новую жизнь. И вычеркнула меня?Будто нас… будто нас и не было вовсе. Будто то, что было между нами… ничего не стоило. И это взгляд! Я ... я просто не выдержала...то как она него смотрела ... Нарцисса медленно, не спуская с неё глаз, опустилась рядом на колени, не обращая внимания на грязь. Она не говорила пустых слов утешения. Она просто обняла сестру, крепко, по-настоящему, прижав её голову к своему плечу. Беллатриса не сопротивлялась. Она вцепилась в платье Нарциссы, её тело сотрясали беззвучные рыдания. И сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь унизительную слабость, в самом низу, в тёмной, недоброй глубине, проросло семя. Маленькое, чёрное, твёрдое. Оно пустило корни в её разбитое сердце и начало питаться этой болью. "Грязнокровки". Беллатриса подняла заплаканное лицо. Глаза её, красные и опухшие, уже не были просто полны слёз. В их глубине, как в чёрной воде, отразилось нечто новое. Холодное. Решительное. — Она пожалеет, — прошептала она, и в этом шёпоте не было ни истерики, ни детской обиды. Была тихая, безоговорочная клятва. — И он… он пожалеет сильнее всех. Я уничтожу того, кто посмел на неё посмотреть. Кто посмел отнять. Я сотру его в пыль. Она сказала это не Нарциссе. Она сказала это самой себе. Той части себя, что только что валялась на полу в слезах. Боль никуда не делась. Она просто замерзла. Превратилась в лёд в её груди. И этот лёд отныне будет питать её силу.

***

Хогвартс. Подземелья факультета Слизорин. Воздух был густым, как смола. Том Реддл стоял, прислонившись к каменному откосу окна, и смотрел на неё непонимающим, почти разочарованным взглядом. Таким, каким смотрят на дорогой, но внезапно давший сбой механизм. — Ты так взбесилась на неё, что я тебя не узнаю, Белла, — его голос был ровным, аналитическим, без единой нотки сочувствия. — Даже когда вы были… вместе, ты вела себя ужасно. Ревновала к каждому взгляду, душила её своей «заботой», а потом устраивала сцены, если она дышала не в твою сторону. А сейчас удивляешься, что она сбежала? Ты сама во всём виновата. И я не буду поддерживать тебя в этой… истерике. Это ниже тебя. Беллатриса стояла неподвижно. Она смотрела на него не в лицо, а куда-то в пространство. Её лицо было каменной маской, но в глубине тёмных глаз бушевала чёрная буря. Каждое его слово было ударом кинжала, холодным и точным. Он продолжил, сделав шаг ближе. Его тень накрыла её. — Рудольфус Лестрейндж души в тебе не чает. Слеп от обожания. А ты? Ты смотришь на него так, как должна была бы смотреть на… Лили. Если бы действительно могла на кого-то так смотреть. Это было уже слишком. Глаза Беллатрисы медленно, словно против огромной тяжести, перевели фокус на его лицо. В них не было слёз. Только мрак и нарастающая, тихая ярость. — Ты вообще знаешь, что это? — её голос прозвучал хрипло, будто её долго душили. — Как это — любить, Том? Любить кого-то, а не… ценить их полезность? Не желать контролировать? Он усмехнулся, коротко и беззвучно. Жесткий, красивый изгиб губ, в котором не было ни капли тепла. — Нет. И не хочу. Эмоции — это то, что приводит вот к чему, — он отрывистым жестом указал на неё, на её сжатые кулаки, на трагическую белизну лица. — Это делает тебя слабой, Белла. Уязвимой. Грязной. Посмотри на себя. В этот момент из-за поворота коридора появились двое. Рудольфус Лестрейндж, широкий в плечах, с тяжёлой челюстью и взглядом, ищущим только её. И чуть сзади — Рабастан, более лёгкий, с хитрой искоркой в глазах. Рудольфус, не замечая напряжённой атмосферы, тут же обратился к Беллатрисе: — Слышал, ты сегодня устроила кабинету Слизнорта… перестановку. За ним хихикнул Рабастан: — Да, я только что из больничного крыла. Снейп… — он сдержал новый смешок, — у него теперь нет бровей. И, кажется, его легендарных сальных волос тоже поубавилось. Эффектно. Беллатриса не ответила. Она просто смотрела на них тем же мрачным, отстранённым взглядом. Рудольфус, нахмурившись, шагнул к ней ближе, игнорируя Реддла. — Белла. Что на тебя нашло? — его голос был грубоват, но в нём звучала неподдельная озабоченность. — Кто тебя обидел? Назови имя. Я всем отомщу. Если хочешь. Он протянул к ней руку, большой, сильной ладонью. Жест был неуклюжим, но искренним. Беллатриса посмотрела на эту руку, как на что-то чуждое, неприятное. Её взгляд скользнул по его лицу с негативной, почти брезгливой оценкой. Она молча, но очень чётко, отступила на шаг назад. Тогда вперёд мягко выступил Рабастан. Он обошёл брата и приблизился к Беллатрисе, понизив голос до интимного, доверительного шёпота, который был слышен только ей. — Белла. Если хочешь… поговорим отдельно. Где угодно. Когда угодно. Расскажи мне. Всё, что угодно. Он не лез с вопросами. Не требовал. Он предлагал. Без осуждения, без попыток исправить. Просто — быть сосудом для её яда или её боли. Это было совсем не то, что грубое рыцарство Рудольфуса или холодная логика Тома. Беллатриса замерла на секунду. Потом её подбородок дрогнул, и она кивнула. Один раз. Коротко. Не глядя ему в глаза, но это был кивок. Договорённость. Об этом ещё поговорят. И затем, будто щёлкнув невидимым выключателем, она распрямила плечи. Мгновение назад в ней была только боль и ярость, а теперь — лишь ледяная, надменная собранность. Она подняла голову, и её черты снова обрели привычную, отполированную до блеска маску. — Ну что, — сказала она громко, её голос зазвучал ровно, почти безразлично. — Пойдёмте кушать. Я хочу есть. И, не оглядываясь на Тома, чей взгляд жёг ей спину холодным презрением, она сделала первый шаг в сторону Большого зала. Рудольфус, немного опешив, но покорно, пошёл следом, как большой преданный пёс. Рабастан задержался на мгновение, бросив многозначительный взгляд на Реддла, а затем неспешно последовал за ними, сохраняя лёгкую, почти невидимую улыбку.

***

День выпуска. Хогвартс. Cмех, разбросанные мантии, последние объятия. И ад под рёбрами. Воздух Большого зала звенел от смеха и перезвона бокалов. Пахло пирогами, пылью с чердаков, откуда только что вытащили сундуки, и духами тех, кто уже считал себя взрослыми. Беллатриса стояла у колонны, будто пригвождённая. Она нашла её. Рыжие волосы, как вспышка пламени в золотом свете заходящего солнца, струящегося через витражи. Лили. Она стояла, разговаривая с какой-то однокурсницей из Пуффендуя, и улыбалась. Искренне. Легко. "Как она может быть такой милой?Беззаботной ..." Что-то дикое и неконтролируемое рванулось внутри Беллатрисы. Надо её поймать. Прежде чем разум успел вставить хоть слово, её ноги уже несли сквозь толпу. Рука, холодная и железная, вцепилась в запястье Лили. — Идём. Одно слово. Без интонации. Лили вздрогнула, обернулась. Увидев её, улыбка не стерлась, но застыла, стала натянутой. Она не сопротивлялась, когда Беллатриса, не глядя по сторонам, почти потащила её в боковую дверь, ведущую в пустой класс Заклинаний. Дверь захлопнулась, заглушив гул праздника. Тишина здесь была густой, пыльной, режущей. Беллатриса отпустила её руку, словно обжогшись, и отступила на шаг. Её трясло. Мелкой, предательской дрожью, которую она ненавидела больше всего на свете. Она смотрела на Лили, впиваясь в её лицо, искажая черты в своём восприятии. Лили стояла спокойно. Не прижималась к дверям в страхе, не пыталась кричать. Она просто смотрела. И в её зелёных глазах не было страха. Ни капли. "Вот же дрянь", — пронеслось в воспалённом мозгу Беллатрисы с бешеной, истеричной яростью." А должна бы. Должна бы бояться меня. Дрожать." Но страх был только в её собственной груди. Глухой, животный. Потерять её. Навсегда. И этот страх маскировался злобой. Лили вздохнула. Звук был мягким, почти невесомым в тишине комнаты. — Я рада за тебя, Белла. Ты окончила с отличием. И приглашение в Отдел Тайн… это очень круто. По-настоящему. Я рада. Голос её был ровным, тёплым, как у старой подруги. Как у той, которая уже перевернула страницу. От этих слов, от этого тона в Беллатрисе что-то оборвалось. — Перестань! — её собственный голос прозвучал хрипло, сорвавшись с горла. — Что за… что за тон? Будто мы никогда не… — она задохнулась, не в силах выговорить, — не лежали в одной кровати, не шептались до рассвета, не… Ведь было! Было же! Почему ты ведёшь себя так, будто мы чужие?! Будто всё это — пыль! Лили опустила глаза, потом снова подняла их. В них не было злобы. Была усталая, непоколебимая решимость. — Но мы и есть чужие, Белла. Ты — не из моего мира. А я… я не могу больше жить в твоём. Джеймс… — при этом имени её лицо смягчилось, уголки губ дрогнули. — Я его полюбила. Беллатриса почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Он, — продолжала Лили, и её слова падали, как отточенные лезвия, — не смотрит на меня как на трофей. Не как на того, чьё внимание нужно завоевать, подчинить, спрятать ото всех. Он смотрит на меня… как на равную. Как на человека. А не на собственность. — БРЕД! — крик вырвался из груди Беллатрисы, эхом ударившись о каменные стены. — Это бред! Я никогда… я не смотрела на тебя как на собственность! Лили не спорила. Она просто сделала шаг вперёд. Медленный, осторожный. И протянула руку. Кончики её пальцев коснулись сжатого кулака Беллатрисы. Беллатриса вздрогнула всем телом, как от удара током. Это прикосновение… она мечтала о нём месяцами. Тянулась к нему в самых чёрных, самых отчаянных фантазиях. И теперь оно обжигало холодом. — Ты считала меня своей, Белла, — прошептала Лили, не отпуская её руку. — «Давай, пусть всё будет в тайне». «Никто не должен знать». «Это наша маленькая тайна». Я так не могу. Больше не могу. Я хочу жить, а не прятаться. Любить, а не… владеть. Прости. Она произнесла это последнее слово — «прости» — с такой окончательной, бездонной грустью, что в Беллатрисе всё похолодело. И в этот момент дверь скрипнула. В проёме, залитый светом из коридора, стоял Джеймс Поттер. Его взгляд, быстрый и нахмуренный, скользнул по Лили, потом уставился на Беллатрису. — Лили? — его голос был напряжённым, защитным. — Всё в порядке? Она тебя… обижает? Лили отняла руку. Резко. Как будто и правда делала что-то постыдное. Она обернулась к нему, и на её лице снова появилась та самая, лёгкая улыбка. Фальшивая теперь. Или просто не для Беллатрисы. — Нет, Джеймс, всё хорошо. Просто… И она пошла к нему. Не оглядываясь. Джеймс на мгновение бросил на Беллатрису взгляд, полный предупреждения и нескрываемой неприязни, потом пропустил Лили вперёд и загородил её собой, будто щитом. Беллатриса осталась одна она не двигалась. Смотрела на точку на полу, где только что стояли Лили. Потом её взгляд медленно пополз к высокому окну. За окном буйствовал закат. Небо полыхало алыми, золотыми, лиловыми полосами. Картина, достойная кисти великого мастера. На её фоне, чёрными силуэтами на фоне огненного неба, удалялись две фигуры. Он — чуть впереди, она — рядом. Их руки почти соприкасались. Они шли в этот закат. В свою новую, светлую, нормальную жизнь. А её любовь — дикая, тёмная, всепоглощающая, неправильная — не ушла. Она осталась здесь. В этой пустой комнате. Запертая в груди, которая больше не могла дышать. Она превратилась в камень. В лёд. В твёрдое, чёрное, невыносимо тяжелое ничто, что отныне будет вечно сидеть под рёбрами. Она не плакала. Слёзы кончились. Осталось только это. Холод. И осознание, что самый яркий закат в её жизни только что погас, уведя с собой последний источник тепла. Навсегда.