Сад каменных снов

Утро в поместье Малфоев пахло деньгами. Не деньгами вульгарными, которые бросаются в глаза, а теми, которые впитались в стены, в паркет, в тяжелые портьеры, в каждую деталь интерьера, подобранную с такой тщательностью, что казалось — здесь даже пылинки летают по расписанию. Беллатриса сидела в малой гостиной, куда Нарцисса пускала, когда не было официальных приемов, и пила чай из тончайшего фарфора, который, кажется, стоил больше, чем вся ее "необходимая" зарплата в Хогвартсе за год. Она ненавидела это поместье. Слишком правильное, слишком вылизанное, слишком... Малфоевское. Но сегодня ей нужно было быть здесь. И не только потому, что она устала от каменных стен Хогвартса с ее железобетонной выдержкой. Дверь открылась, и в комнату вошла Нарцисса. Даже сонная, даже без привычной полной парадной формы, она выглядела так, будто только что сошла с полотна старых мастеров. Идеально уложенные светлые волосы, безупречный халат, ни одной складки, ни одного лишнего движения. — Доброе утро, — сказала она, садясь напротив и принимаясь разливать чай с грацией, которой Беллатриса всегда восхищалась. — Вообще, когда ты написала, что приедешь, я немного не поверила. Ты же появляешься здесь реже, чем домовики устраивают бунт. А тут — раз, и на тебе. — Соскучилась, — Беллатриса отхлебнула чай. Он был идеальным — как и всё в этом доме. — Думаешь, так легко находиться всё время в замке? С этими детьми, которые вечно лезут не в свои дела, с Макгонагалл, которая сверлит взглядом, будто я собираюсь украсть кубок Гриффиндора. И с этим... Дамблдором, который делает вид, что он выше всех этих мелочей, а сам замечает каждую опоздавшую на завтрак первокурсницу. Нарцисса усмехнулась в чашку. — А где Люциус? — Беллатриса спросила это небрежно, даже не глядя на сестру. Но Нарцисса заметила. Она всегда замечала. — Ты спрашиваешь о Люциусе? — в ее голосе появилось легкое удивление. — Это что-то новое. — Не начинай, — Беллатриса поморщилась. — Просто суббота. Или он не соизволит даже поздороваться с гостьей? — Его нет, — Нарцисса поставила чашку на блюдце. — Он... увлекся. — Увлекся? — Беллатриса приподняла бровь. — Чем? Коллекционированием маггловских вилок? Или решил выяснить, сколько павлинов можно разместить на газоне? — Нет, — Нарцисса помолчала, и на ее лице появилось странное выражение — смесь гордости и легкого раздражения. — Он сейчас в Швейцарии. На чемпионате по полетам на метлах среди... как это называется... среди вольных пилотов. Без правил. Беллатриса подавилась чаем. — Что? Люциус? На чемпионате без правил? Он же свою прическу боится лишний раз поправить, чтобы волоски не выпали. А тут — метлы, скорость, ветер... — Я знаю, — Нарцисса вздохнула, и в этом вздохе было столько терпения, накопленного за годы, что Беллатрисе стало почти жаль сестру. — Он сказал, что это его давняя мечта. Что он хочет почувствовать свободу. Свободу, представляешь? От чего, от нас с Драко? — Может, от своей прически, — не удержалась Беллатриса. — Белла! — Ладно, ладно. — Беллатриса поставила чашку, чувствуя, что разговор уходит куда-то не туда. — Странно, я не знала, что он этим увлекается. — Не то чтобы ты когда-либо о нем спрашивала, — Нарцисса посмотрела на сестру с легкой укоризной. — Что случилось? Ты не просто так приехала. Я знаю тебя. — Да ничего, — Беллатриса откинулась на спинку кресла, закрывая глаза. — Расслабляю мозг. Я устала от детишек..., от их проблем, от того, что каждую минуту нужно быть начеку. И от этого замка, где стены давят, даже если они из камня. — Рассказывай, — Нарцисса не отставала. — Иначе я подозреваю, что ты не просто так сюда явилась. Я вижу тебя насквозь с детства. — Да не-е-ет, — протянула Беллатриса, но в голосе не было уверенности. — Серьезно, ничего такого. Просто устала. А тут еще Андромеда со своим... чадом. Шляются по замку, приходится их избегать. То есть я должна от них прятаться в своей школе. — Как она? — Нарцисса спросила это осторожно, будто трогала рану. — Ты ей не грубила? — Ни капли, — Беллатриса открыла глаза и посмотрела на сестру. — Я была сама любезность. Даже не кидалась проклятиями, когда она начала расспрашивать, как я живу и почему до сих пор не замужем. Нарцисса улыбнулась, но улыбка была грустной. Она взяла чашку, отпила глоток, а потом, будто невзначай, сказала: — Драко писал, что в школе снова было нападение. Но без усыпления. На эту... грязнокровку, кажется. Я видела ее в баре тогда. Беллатриса резко подняла глаза. Слишком резко. Она поняла это по тому, как замерла сестра, как ее пальцы замерли на ручке чашки. — Грейнджер, — сказала Беллатриса, и имя прозвучало как выстрел. Нарцисса прищурилась. — Да, на нее. Кто-то из учеников напал? Или... Если это Морфеи, почему она не уснула? — Думаю, это было предупреждение, — Беллатриса взяла себя в руки, голос стал ровным. — Не ясно только, какое и для кого. — Зачем кого-то предупреждать с помощью нее? — Нарцисса наклонила голову, вглядываясь в лицо сестры. — Обычная девчонка. Умная, да, но таких в Хогвартсе много. — Она главная их цель, — Беллатриса ответила не задумываясь, а потом пожалела. Но было поздно. — Из-за ее дара. Это мощный ресурс. Не одноразовое зелье, сама понимаешь. Такое не каждый день встречается. Нарцисса медленно поставила чашку на стол. Посмотрела на сестру долгим, изучающим взглядом. — Тебя это... беспокоит? — спросила она, и в голосе было что-то, от чего Беллатрисе захотелось выйти из комнаты. — Макгонагалл попросила за ней присматривать, — она пожала плечами, стараясь, чтобы прозвучало как можно небрежнее. — Это моя работа, в конце концов. — Хм, — Нарцисса снова взяла чашку, но не пила, только смотрела на сестру поверх тонкого фарфора. — Ну, если она действительно цель, то присматривать не помешало бы. Но почему ты? Пусть Макгонагалл сама и присматривает. — Она часто вне замка сейчас, — Беллатриса чувствовала, как сестра смотрит на нее, и это раздражало. — Да и вообще... слушай, мне нужен один из семейных амулетов. Нарцисса нахмурилась. — Какой именно? — Тот, который мама нам одевала, когда мы первые курсы в школе учились, — Беллатриса говорила быстро, пока не передумала. — Тот, с руной Альгиз. Парный. Нарцисса замерла. Ее пальцы сжались на чашке так, что побелели костяшки. — Он у Драко. Один у меня, один у него. Я отдала ему, когда он пошел в Хогвартс. — Отлично, — Беллатриса откинулась на спинку кресла, стараясь не показывать, как сильно ей нужен этот ответ. — Дай мне его. Тот, который у тебя. А второй я заберу у Драко. — Но... — Нарцисса посмотрела на сестру с искренним недоумением. — Как я узнаю, если с Драко что-то случится? Амулет показывает, когда носитель в опасности, а второй чувствует. Это же наша связь... — Никак, — Беллатриса пожала плечами с преувеличенным безразличием. — Пора отделяться. Твой сын уже большой. И, если честно, кому он нужен? В Хогвартсе сейчас полная охрана, авроры каждую ночь дежурят. С ним ничего не случится. — Вообще-то это реликвия Блэков, — Нарцисса поджала губы. — Еще бы его носила какая-нибудь грязнокровка... — Так! — Беллатриса поставила чашку на стол с таким стуком, что фарфор жалобно звякнул. — Хватит жужжать с утра! И вообще, Драко, насколько я помню, Малфой. По отцу. А реликвия Блэков — это не про него. И да, сейчас он мне действительно необходим. Нарцисса смотрела на нее долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно сняла с шеи тонкую серебряную цепочку, на которой висел небольшой кулон с руной Альгиз — древним знаком защиты. Протянула сестре. — Отец был бы в ярости, — сказала она тихо. —Он мертв, — Беллатриса взяла кулон, и в ее голосе не было сожаления. — И хватит уже этих предрассудков, Цисси. Сколько тебе лет? Ты живешь в двадцать первом веке, а рассуждаешь, как бабушка Ирма, которая умерла еще до нашего рождения. Нарцисса промолчала. Только сжала губы в тонкую линию. — Выдели мне комнату, пожалуйста, — Беллатриса спрятала кулон в карман. — И будь добра, пусть она будет подальше от вашей с Люциусом спальни. Я не хочу слышать, как он возвращается с чемпионата и "рассказывает" тебе про свои подвиги на метле. Нарцисса закатила глаза — жест, который она позволяла себе только с сестрами. — Ты останешься у нас? — в ее голосе смешались удивление и что-то похожее на надежду. — Ну да, — Беллатриса потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки. — Не хочу ехать в этот большой, пустой особняк, где на меня будут смотреть портреты предков и вздыхать. У меня там уже , кажется, даже призраки не водятся — сбежали от скуки. Нарцисса вздохнула, но встала и вышла в коридор. Беллатриса слышала, как она позвала: — Добби! Хлопок — и домовик появился на пороге. Маленький, с огромными глазами, в наволочке, которая была ему явно велика, он смотрел на хозяек с таким выражением, будто готов был исполнить любое приказание, даже если бы ему велели прыгнуть в озеро с камнем на шее. — Приготовь комнату для моей сестры, — приказала Нарцисса. — Ту, в восточном крыле. И проследи, чтобы там было всё необходимое. — Слушаюсь, миссис Малфой! — Добби поклонился так низко, что его длинный нос едва не коснулся пола, и исчез с тем же хлопком. Нарцисса вернулась в гостиную и села напротив Беллатрисы, не сводя с нее глаз. В этом взгляде было всё: многолетняя привычка видеть сестру насквозь, подозрение, что та что-то скрывает, и где-то глубоко — давняя, усталая любовь. — Ты что-то задумала, — сказала она не вопросом, утверждением. — Я знаю этот твой взгляд. — Цисси, — Беллатриса взяла чашку и сделала глоток, — У меня всегда этот взгляд. Просто иногда ты его замечаешь, а иногда нет. Нарцисса покачала головой, но спорить не стала. Она налила себе еще чаю, и они сидели в тишине, нарушаемой только тиканьем старых часов на каминной полке. Беллатриса смотрела в окно, где осенний сад Малфоев горел золотом и багрянцем, и думала о том, что завтра ей предстоит забрать второй амулет у Драко. И отдать его Грейнджер. Она чувствовала на себе взгляд сестры — тяжелый, вопросительный. Но не оборачивалась. Не могла. Потому что если бы обернулась, то, возможно, сказала бы правду. А правду сказать было нельзя. Никому. Даже себе.

***

Кабинет отца всегда казался Беллатрисе склепом. Тяжелые портьеры, не пропускающие солнечный свет, стены, увешанные портретами предков, которые, казалось, следили за каждым твоим движением, и этот запах — старых книг, дорогого табака и чего-то мертвого, давно ушедшего, но не желавшего покидать эти стены. Сегодня здесь пахло еще и бумагами. Стопками бумаг, которые она разбирала уже третий час, и от которых начало сводить пальцы и закипать в груди что-то темное, горячее. Завещание. Отец распорядился всем так, как и следовало ожидать от человека, который даже после смерти хотел держать семью на коротком поводке. "Четверть — мне. Четверть — сыну Нарциссы. Остальное — в неприкосновенный фонд, распоряжаться которым будет доверенное лицо, назначенное еще при жизни. И ни кната — Андромеде." Беллатриса перечитала этот пункт три раза, надеясь, что ошиблась, что где-то между строк спрятана приписка, оговорка, что-то, что смягчило бы эту сухую, юридически безупречную жестокость. Но нет. Имя Андромеды было вычеркнуто из завещания так же аккуратно, как когда-то с фамильного гобелена. "Скользкий, лицемерный, мелочный человек", — думала она, вглядываясь в знакомый, до боли родной почерк отца. — "Ты вычеркнул ее из своей жизни, из гобелена, из сердца и из денег". Она сжала пергамент так, что он хрустнул. В груди клокотала злость — не на Андромеду, нет. На отца. На его холодную, расчетливую жестокость, которая даже после смерти продолжала управлять их жизнями. На эту его веру в то, что деньги могут быть наказанием, а лишение наследства — приговором. В дверь постучали. Беллатриса подняла глаза, слез не было. Нарцисса вошла, держась за живот. Она была на сносях — огромная, тяжелая, но все еще прекрасная той особенной, материнской красотой, которая делала ее лицо мягче, а взгляд — более рассеянным. Глаза у нее были красные. Плакала. " Интересно, поняла бы она меня, если бы узнала правду о том что я сделала..?" — Как ты можешь сейчас заниматься делами? — голос Нарциссы был тихим, обиженным, как у ребенка, которому не купили игрушку. Беллатриса пожала плечами, стараясь, чтобы это выглядело небрежно. — Кто-то должен это делать. Не ты же. Ты скоро буквально лопнешь, зачем тебе лишние волнения. — Не смешно, — Нарцисса опустилась в кресло напротив, тяжело, с кряхтением, и положила руки на живот. — Что в завещании? — Ну, твой сын ни в чем не будет нуждаться, — Беллатриса откинулась на спинку, скрестив руки на груди. — Как и я. Даже если я начну вести разгульный образ жизни, как Сириус, мне хватит еще на пять таких. Прикинь, как он позавидует, когда узнает? Нарцисса пропустила это мимо ушей. Она умела это делать — не слышать то, что не хотела слышать. — Андромеда? — спросила она, и в голосе прозвучало столько боли, что Беллатрисе стало не по себе. Она поджала губы. Нарцисса знала этот жест. Она всегда знала, когда Беллатриса лжет или не договаривает. — Не знаю, — Беллатриса отвела глаза. — Я не дочитала еще. — Ты что-то не договариваешь, — Нарцисса наклонила голову, вглядываясь в лицо сестры. — Я не дочитала! — Беллатриса ткнула пальцем в стопку пергаментов, рассыпавшуюся по столу. — Ты посмотри, сколько бумаг. Может, что-то есть где-то в конце, в приложениях, в дополнениях... Я не все еще разобрала. Нарцисса кивнула, но в ее глазах осталось сомнение. — Надеюсь, она не останется без ничего. Люциус говорит, они концы с концами едва сводят.. Беллатриса молчала. Она смотрела на свои руки, сложенные на столе, и чувствовала, как внутри нарастает тяжесть. — Ты же не будешь утаивать, если он что-то ей оставил? — спросила Нарцисса, и в ее голосе прозвучала та самая детская доверчивость, которая всегда сводила Беллатрису с ума. — Цисси, — Беллатриса подняла глаза, — неужели ты думаешь, я настолько мелочная? — Нет, но... — Перестань,— отрезала она, и в голосе прозвучала сталь, которая не терпела возражений. В кабинет, не постучавшись, ворвался Рабастан. Беллатриса вздохнула — тяжело, протяжно, с таким видом, будто ей только что сообщили о конце света. — Стучим, Рабас! — рявкнула она. — Стучим! В этом доме есть правила, даже если ты вырос в пещере! — Чета под названием "Сириус и огненный виски" прибыли, — Рабастан даже не извинился. — Ждут тебя внизу. По виду — уже накидались так, что даже портреты предков отворачиваются. — Мне не интересно, — Беллатриса махнула рукой, отворачиваясь к столу. — Чем она занята? — Рабастан кивнул на бумаги, подходя ближе. Нарцисса ответила за нее: — Читает наследство. — Именно поэтому вы двое мне мешаете, — Беллатриса взяла очередной пергамент, делая вид, что погрузилась в чтение. — Но тебя ждут, — Рабастан не отставал. — Поторопись. Сириус уже начал рассказывать анекдоты про Люциуса, и, кажется, его слышно даже в Шотландии. — Ага, — бросила Беллатриса, не поднимая головы. Нарцисса поднялась, опираясь на руку Рабастана, и они вышли. Дверь закрылась, оставив Беллатрису одну. В кабинете снова стало тихо. Только часы на стене мерно отсчитывали секунды, да портреты предков осуждающе смотрели с высоты своих золоченых рам. Она перечитала завещание еще раз. Потом еще. Потом взяла чистый лист пергамента, перо, обмакнула в чернила и, стараясь копировать почерк отца — тот самый, каллиграфически безупречный, которым он писал свои деловые письма, — начала выводить строки. «Андромеде Блэк (в замужестве Тонкс) передается одна четвертая часть наследства, согласно последней воле завещателя...» Она писала быстро, не останавливаясь, не давая себе времени на раздумья. Потом поставила дату, подпись отца, вывела загогулину, которая должна была изображать его личную печать. Получилось похоже. Очень похоже. Она была талантливой, когда хотела. Закончив, она отложила перо и посмотрела на результат. Бумаги лежали перед ней, такие невинные, такие правильные. Если не присматриваться, не копаться, никто не узнает. — Кикимер, — позвала она, и голос прозвучал глухо, будто из другой комнаты. Старый домовик появился с тихим хлопком. Он выглядел так, будто его выдернули из глубокого сна — глаза мутные, морщинистое лицо помято, но он все равно вытянулся по струнке, готовый служить. — Да, хозяйка? — проскрипел он. — Найди Андромеду, — Беллатриса протянула ему конверт, запечатанный темно-зеленым сургучом. — И передай ей это письмо. Кикимер взял конверт, посмотрел на имя, написанное на нем, и его лицо исказилось — то ли от удивления, то ли от неодобрения. — Но, хозяйка... — начал он, и Беллатриса увидела в его глазах тот самый немой укор, который она так ненавидела в портретах предков. — Я тебя спрашивала? — она поднялась, глядя на него сверху вниз. — Живо! Кикимер исчез. Беллатриса осталась одна. Она подошла к бару, стоящему в углу кабинета, взяла бутылку огненного виски, налила в стакан — щедро, до краев. Поднесла к губам и замерла. В темном стекле бара, в тусклом свете камина, она увидела свое отражение. Бледное, глаза в которых не было слез, но была такая усталость, что, казалось, она могла бы лечь и не вставать. Что ты делаешь? — спросило отражение. — Зачем? Она не просила. Она не узнает...Не важно.. Беллатриса сделала глоток. Огонь прокатился по горлу, обжег, заставил глаза защипать. Она поставила стакан и, не оглядываясь, вышла из кабинета. Беллатриса спустилась по лестнице, на ходу натягивая на лицо маску светской вежливости. Она знала, что никто не увидит в ней ничего, кроме холодной, надменной наследницы Блэков. Именно такой она и должна была быть сегодня. Как и всегда.

***

Сегодня понедельник. Она ждала этот день так, как, наверное, узники Азкабана ждут солнце — с отчаянием, с надеждой, с замиранием сердца, боясь поверить, что оно наступит. Выходные тянулись бесконечно. Как ночь перед Рождеством, когда ты не можешь уснуть, потому что знаешь — утром случится что-то волшебное, но волшебство всё не наступает. Она почти всё время провела в гостиной Гриффиндора, свернувшись клубком в кресле у камина, с книгой, которую перечитывала по десятому разу, не понимая ни слова. Строчки сливались, смысл ускользал, потому что мысли были далеко — там, где чёрные волосы, и взгляд, от которого внутри всё переворачивается, и голос, который звучит в голове снова и снова, даже когда в комнате тихо. Друзья? Гарри и Рон были заняты. Квиддич, тренировки, финал, Дурмстранг, Виктор Крам — вот что занимало их мысли. Они носились по полю с утра до вечера, выжимая из себя все соки, и возвращались в гостиную мокрые, красные, счастливые и такие далёкие, что Гермиона чувствовала себя призраком на их празднике жизни. Рон пару раз спросил, как она себя чувствует, но Гермиона отвечала односложно, и он, кажется, был рад, что не нужно вдаваться в подробности. Гарри вообще смотрел сквозь неё — не потому, что не хотел видеть, а потому, что всё его внимание было там, в небе, на метле, на золотом снитче, который от него ускользал. Только Джинни замечала. Только Джинни смотрела с тревогой в глазах, когда Гермиона уходила в спальню раньше всех, или сидела в углу, глядя в одну точку, или отвечала невпопад. Но Джинни была одна. И Гермиона была благодарна ей за это — за то, что она не лезла с расспросами, не требовала объяснений, просто была рядом. И за то, что её молчаливое беспокойство было легче вынести, чем прямой вопрос. "Может, они не замечают", — думала Гермиона, глядя, как Рон и Гарри, всё ещё в тренировочной форме, налетают на ужин, как стая голодных волков. — "А может, не хотят замечать. Может, им так проще. И мне тоже". Потому что объясняться не хотелось. Как сказать вслух то, чему нет названия, но что заполнило всё внутри, вытеснив страх, и сомнения, и даже боль от ран, которые ещё не до конца затянулись? Всё, чего она хотела, всё, к чему её тянуло, к чему она возвращалась в мыслях снова и снова, в каждую свободную минуту, в каждую секунду, когда разум не был занят учебой или разговорами, — это была она. Эта женщина. С её холодными глазами, которые однажды смотрели так, что у Гермионы перехватило дыхание. С её голосом, который звучал в голове даже сквозь шум большого зала. С её прикосновением — быстрым, почти случайным, но таким, что кожа помнила его спустя дни. "Это и есть любовь"? — спрашивала себя Гермиона, глядя в потолок, когда в спальне уже все уснули. — "Или это какое-то помешательство? Может, заклинание? Может, это они так на меня действуют" — "Морфеи, с их надеждой и отчаянием? Может, меня просто переклинило от удара по голове"? Она знала ответ. Знала, потому что в груди, там, где поселилось это чувство, не было пустоты, которую оставляют заклинания. Там было тепло. Там было желание — просто быть рядом. Слышать её голос. Видеть, как она улыбается — не той своей ледяной, светской улыбкой, а настоящей, которая иногда появляется на её лице, когда она думает, что никто не смотрит. Чувствовать её присутствие, её запах, её взгляд. "Как можно так сильно к кому-то тянуться"? — думала она, засыпая в воскресенье вечером, уже зная, что завтра наступит понедельник, и она увидит её. — "Желание быть с ней рядом, нравиться ей... от этого можно сойти с ума". Она слышала истории о любви, которые заканчивались безумием. О тех, кто терял рассудок от невозможности быть с тем, кого любишь. О тех, кто сходил с ума от отчаяния, от тоски, от пустоты, которую никто не мог заполнить. И сейчас, впервые, она поняла, как это можно. Потому что чувствовала это на себе — эту тонкую грань между надеждой и отчаянием, между "возможно" и "никогда", между светом и тьмой, которая ждала за углом. "Я не просто цель для них", — поняла она. — "Я уязвимая цель. Потому что моё настроение, моя надежда, моё желание жить и чувствовать — всё это теперь зависит от одного взгляда". Она не хотела быть уязвимой. Не хотела быть слабой. Не хотела, чтобы кто-то, кроме неё самой, управлял её чувствами. Но это чувство было сильнее её. Оно пришло без спроса, поселилось в груди, пустило корни, и вырвать его было уже невозможно. "Хватит", — сказала она себе в воскресенье вечером, глядя на своё отражение в зеркале. — "Я не буду больше ждать. Завтра, после завтрака, я просто подойду к ней. Не буду ходить весь день и ломать голову, гадая, что она решила. Я просто подойду и спрошу." Она ждала все выходные. Больше невозможно. В Большой зал она вошла с таким чувством, будто в груди поселился целый рой бабочек. Гермиона огляделась, ища знакомые силуэты, и сердце пропустило удар. Она увидела её. Впервые с пятницы. И мир сразу стал ярче. Беллатриса сидела за преподавательским столом. Рядом с ней, конечно, был Рабастан — мрачный, сонный, с видом человека, который мечтает только о том, чтобы этот день поскорее закончился. Но Гермиона смотрела только на неё. Чёрные волосы, идеально уложенные. Строгая мантия, которая сидела на ней так, будто была сшита специально, чтобы подчеркнуть каждую линию. И профиль — тот самый, который она могла бы узнать из тысячи. "Как это работает"? — думала она, чувствуя, как напряжение, копившееся все выходные, начинает отпускать. — "Я вижу её, и мне становится легче. Будто всё встаёт на свои места". — Ты меня не подождала, — Гермиона опустилась на скамью напротив Джинни, которая ела в одиночестве. — Кто-то снова разговаривает? — Джинни оторвалась от тарелки, и её лицо озарилось улыбкой. — Солнышко светит, настроение лучше, да? — Какое солнышко, — Гермиона кивнула в сторону окна. — Там дождь. — Забей, — Джинни отмахнулась, но глаза её всё ещё сияли. — У тебя такой вид, будто ты выиграла в лотерею. — Не выиграла, просто... выспалась, наверное, — Гермиона поспешила сменить тему. — А где Гарри и Рон? — Ой, не спрашивай! — Джинни закатила глаза с таким драматизмом, будто речь шла о конце света. — Они оба меня бесят! Я им говорю: от того, что вы будете тренироваться до полу смерти, ничего хорошего не выйдет. Им нужен отдых, нормальный сон, нормальная еда, а не эти изнурительные забеги! Но нет, Рон сказал, что если они не выиграют этот матч, он сам себя сожжёт на костре. Гарри, конечно, потащился за ним, потому что не может оставить друга одного в его безумии. — Ну, если честно, — Гермиона отпила сок, — не в обиду, но ты думаешь, у вас есть шансы против Дурмстранга? Гарри — против Виктора? Джинни закатила глаза, но в её взгляде зажглось что-то воинственное. — Я верю в Гарри. И в нас. Даже... ну, даже какой-то Невилл и вся сборная по травологии смогли сделать ничью против Шармбатона! А там всё было объективно плохо. Очень плохо. Я даже не знаю, как не проиграли вчистую. — Мне кажется, кто-то завысил нашей школе пару баллов, — тихо сказала Гермиона, и уголки её губ дрогнули. — Интересно даже кто..? — Джинни подняла бровь. Она поспешила перевести разговор: — Какой у тебя первый урок? — С Блэк, — Джинни скривилась, как от зубной боли. — Я сдохну от неё скоро. Она же дала эссе на двенадцать пергаментов про классификацию тёмных существ по степени опасности и методам защиты от них. Двенадцать! Я там намазюкала, конечно, половину сама не поняла что. Гермиона усмехнулась, но усмешка вышла натянутой. Она снова посмотрела на преподавательский стол. Беллатриса теперь говорила с Флитвиком, и тот что-то увлечённо объяснял ей, размахивая руками. — А у тебя когда с ней? — спросила Джинни, проследив за её взглядом. — Мне надо с ней поговорить. До занятий. Перехватить где-то. — Ну вон она, — Джинни кивнула. — Сейчас пойдёт — и перехватишь. Гермиона хотела что-то ответить, но в этот момент в Большом зале произошло то, что случалось только тогда, когда Фред и Джордж Уизли оказывались в одном помещении с большим количеством скучающих людей и полным карманом идей. Два огненно-рыжих дракона вырвались из-под потолка, с хвостами из искр и крыльями из дыма, и понеслись над столами, выписывая пируэты. Они были огромными — каждый размером с хорошего венгерского хвосторога, но вместо чешуи у них переливались языки пламени, а из пастей вырывались клубы золотистого дыма, который, оседая, превращался в конфетти. Зал взорвался. Студенты вскакивали со своих мест, кто-то кричал от восторга, кто-то от ужаса, кто-то просто смеялся, глядя, как драконы, как живые, носятся над головами, задевая люстры и пугая сов, которые с уханьем взлетали под потолок. Первокурсники визжали, прячась под столы, старшекурсники хлопали и свистели. Гермиона видела, как профессор Макгонагалл поднялась из-за стола с лицом, которое предвещало долгую и мучительную смерть тем, кто это устроил. Она пыталась что-то кричать, но её голос тонул в общем шуме. Дамблдор, напротив, откинулся на спинку стула и смотрел на представление с видом человека, который уже мысленно пишет письмо родителям близнецов: "Ваши сыновья снова отличились, и я, честно говоря, даже не знаю, ругать их или аплодировать" А Беллатриса... Беллатриса просто встала и, стараясь не привлекать внимания, направилась к выходу. Гермиона видела, как её губы сжались в тонкую линию, а брови сошлись на переносице. Но она не кричала, не размахивала палочкой, не пыталась навести порядок. Она просто уходила, потому что это были не её ученики, и пусть Макгонагалл разбирается. Гермиона не раздумывала. Она вскочила и, лавируя между столами, обгоняя смеющихся и визжащих студентов, бросилась к выходу. Догнала она Блэк уже в коридоре, когда та почти скрылась за поворотом. — Профессор Блэк! — выпалила она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Доброе утро. Беллатриса обернулась. На её лице мелькнуло удивление — она явно не ожидала увидеть Гермиону здесь и сейчас. — Доброе утро, — ответила Блэк, и в её голосе не было привычной насмешки. Только тихое, спокойное любопытство. — Я хотела спросить... — Гермиона сцепила пальцы за спиной, чтобы они не дрожали. — Что вы решили? Беллатриса усмехнулась. Не язвительно, не холодно, а как-то... по-доброму. Так, как улыбаются, когда видят что-то забавное и трогательное одновременно. — А тебе уже не терпится, да? Гермиона сложила руки на груди, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Вы и так заставили меня ждать все выходные. Беллатриса посмотрела на неё, потом перевела взгляд на Большой зал, откуда всё ещё доносился шум, смех, крики, и где, судя по всему, драконы только начали своё представление. Авроры, прибежавшие на шум, теперь тоже растерянно стояли в дверях, не зная, вмешиваться или подождать, пока всё само утихнет. Беллатриса сделала шаг к Гермионе. Потом ещё один. Она подошла так близко, что Гермиона чувствовала её запах — тот самый, от которого кружилась голова. — А ты прям ждала? — спросила Блэк, и в её голосе появились те самые нотки, от которых внутри всё переворачивалось. Гермиона закатила глаза. Она заметила этот жест только сейчас — и поняла, что переняла его у неё. У этой женщины, которая стояла так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу. Беллатриса медленно, почти невесомо, поднесла руку к шее Гермионы. Её пальцы — прохладные, сухие, уверенные — коснулись ключиц, и Гермиона вздрогнула. Не от страха. От того, что это прикосновение обожгло, прошло по всему телу электрическим разрядом, заставило каждый нерв отозваться на эту близость. В пальцах Блэк блеснул серебряный кулон на тонкой цепочке. Гермиона успела рассмотреть его — изящная вязь рун вокруг зелёного камня, который переливался в свете факелов — прежде чем Блэк надела цепочку ей на шею. Это было так интимно, что перехватило дыхание. Пальцы Блэк скользнули по её шее, поправляя кулон, задержались на секунду дольше, чем нужно, и Гермиона чувствовала, как там, где они касались, кожа горит. Она чувствовала её дыхание, запах, тепло, исходящее от её тела. Она могла бы протянуть руку и коснуться. Могла бы сделать шаг — и оказаться в её объятиях. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышит весь коридор. — Я бы хотела, чтобы ты это носила, — голос Блэк звучал тихо, почти шёпотом, и в нём не было привычной команды. Было что-то другое. Что-то, от чего Гермионе хотелось плакать и смеяться одновременно. — Для твоей же безопасности. И да, надеюсь, ответ тебе тоже ясен. Она отстранилась — медленно, будто нехотя. Встретилась с Гермионой взглядом. В этих тёмных глазах было что-то, чего Гермиона никогда раньше не видела. Не холод, не насмешку, не профессиональное любопытство. Что-то живое, настоящее, пугающе-тёплое. — Встретимся сегодня в библиотеке, после уроков, — добавила Блэк, возвращаясь в привычную роль, но голос всё ещё был мягче обычного. — Нужно тебя просветить немного больше, чем ты уже знаешь. И она подмигнула. Просто подмигнула, как в тот раз, в библиотеке, когда они говорили о Роне. Беллатриса развернулась и пошла по коридору, оставив Гермиону стоять на месте с бешено колотящимся сердцем, горящими щеками и этим странным, невесомым кулоном на шее. Гермиона дотронулась до него пальцами. Металл был тёплым от её кожи. Или от её прикосновения. Она не знала. Она знала только, что этот кулон — часть её. Что она теперь всегда будет его носить, потому что он от неё. Потому что она сама надела его ей на шею. — Что это было? — голос Джинни прозвучал прямо над ухом, и Гермиона вздрогнула, не заметив, как подруга подошла. — Что? — Что это было? — Джинни смотрела на неё, переводила взгляд с кулона на лицо и обратно. — Она тебе что-то дала? Этот кулон? Вы стояли так близко, что я думала... — Она дала мне кулон, — Гермиона всё ещё не могла оторвать пальцы от камня. — Пока не знаю, что это, но... расскажу после занятий. Всё расскажу. Она улыбнулась — широко, светло, как будто внутри у неё зажглось солнце. Развернулась и пошла к лестнице, ведущей в подземелья, где у неё было зельеварение. Походка её была лёгкой, почти летящей. Джинни осталась стоять, провожая её взглядом. А Гермиона шла по коридору, чувствуя, как кулон касается ключиц при каждом шаге, и думала только об одном. "Я ждала. И теперь у меня есть что-то, что связывает нас. Что-то, что я буду носить всегда".