Сад каменных снов

Гермиона лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как пульсирует боль в плече, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Голоса приближались. Шаги двух пар ног — одна легкая, почти неслышная, другая уверенная, с легким стуком каблуков. — Она спит? — голос Лили прозвучал тихо, обеспокоенно. — Не знаю, — Беллатриса ответила с привычной ленцой. — Ты же целительница, тебе виднее. Лили вздохнула — Гермиона услышала этот вздох, полный терпения и какой-то давней усталости. Она отчаянно хотела открыть глаза, посмотреть на них, но что-то удерживало. Любопытство? Желание понять, что происходит между этими двумя женщинами, которые явно знали друг друга гораздо лучше, чем кто-либо мог подумать. Она оставила глаза закрытыми. Лили села на соседнюю кровать — пружины скрипнули под ее весом. Беллатриса осталась стоять, и Гермиона чувствовала ее присутствие кожей, каждым нервом. Запах — тот самый, вишневый, с нотками табака и темного дерева — заполнял пространство, кружил голову сильнее любой боли. — Я здесь уже месяц, — начала Лили, и в ее голосе послышался укор. — А ты нормально поздороваться не можешь? А сейчас выдаешь это ... Пауза. А потом: — Привет, — сказала Беллатриса. Гермиона мысленно усмехнулась. Она была готова поклясться, что на лице Беллатрисы в этот момент застыло то самое саркастическое выражение, с которым она обычно смотрела на идиотов, задающих глупые вопросы. — Что с тобой? — Лили не унималась. — Почему ты устроила это нелепое шоу? Мы с Помфри прекрасно справились бы... — Я не доверяю Помфри, — перебила Беллатриса. Коротко, резко, будто отрезала. — Так достаточно? — Что значит — не доверяешь? — Лили явно опешила. — Она здесь еще при нас работала! Сколько лет она в Хогвартсе? Ты серьезно? — Какое неуместное любопытство, Лили, — в голосе Беллатрисы проскользнула знакомая язвительность. — Может, мы начнем осмотр, а не будем устраивать допрос мне ? Гермиона почувствовала, как Беллатриса наклонилась к ней. Тепло ее тела, запах — близко, слишком близко. Пальцы коснулись раны на плече — легко, почти невесомо, Гермиону прострелило током. Она изо всех сил сжала зубы, чтобы не вздрогнуть, не выдать себя. Сердце колотилось где-то в горле. — Белла! — Лили, кажется, резко дернула ее за руку. — Поговори со мной нормально! Гермиона услышала, как Беллатриса выпрямилась, как вздохнула — тяжело, с хрипотцой. — Лили, сейчас? Ты серьезно? — в ее голосе появились нотки усталости. — Ученица, между прочим, подруга твоего сына, в тяжелом состоянии. На нее напали. Может, это подождет? — Она пока спит, — тихо ответила Лили. — Тем лучше, — отрезала Беллатриса. — Пока она спит, я осмотрю ее и уйду. И не надо мне мешать. "Уйдет?" — внутри Гермионы что-то болезненно сжалось. "Она хочет уйти, даже не спросив, как я? Даже не убедившись, что я в порядке?" — А когда? — голос Лили стал тише, но в нем появилась та особенная, материнская настойчивость. — Ты меня избегаешь все это время. Мы даже не поговорили... Гермиона не выдержала. Раны чесались невыносимо, тело требовало движения, и она чуть шевельнулась — совсем немного, но этого хватило, чтобы обе женщины замолчали. Пришлось приоткрыть глаза. Лили и Беллатриса сидели на соседней кровати, глядя на нее с таким выражением, будто их застали за чем-то неприличным. Беллатриса вообще вскочила моментально, отпрянув, как ошпаренная. Гермиона моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Свет резал глаза, голова кружилась, но она успела заметить эту странную реакцию. "Что это было? Почему они так смотрят? Гарри говорил, они не общаются... Но это... это совсем не похоже на "не общаются"." Беллатриса подошла первой. Ее глаза — темные, глубокие — смотрели на Гермиону с каким-то странным, почти хищным интересом. Ни тени сожаления или нежности. Только исследовательский холодок. Лили приблизилась с другой стороны. Ее лицо, наоборот, выражало мягкую, искреннюю обеспокоенность. Она села на край кровати, осторожно касаясь руки Гермионы. — Гермиона? Ты меня видишь? Слышишь? Гермиона прищурилась — свет по-прежнему бил по глазам, вызывая резь. Беллатриса, кажется, поняла раньше, чем Лили. Она щелкнула пальцами — и лампы притухли, свет стал мягким, рассеянным, почти интимным. Гермиона кивнула, чувствуя, как благодарность теплой волной разливается в груди. — Так, — Беллатриса тут же взяла инициативу в свои руки. — Ты можешь встать? Мне нужно осмотреть тебя, а это удобнее делать, когда пациент в вертикальном положении. — Белла! — Лили возмущенно посмотрела на нее. — Она только проснулась! Будь терпеливее. Посмотри на нее — она еле дышит, а ты со своими требованиями. Беллатриса закатила глаза — Гермиона увидела это движение, такое знакомое, такое раздражающе-родное. Она принялась массировать виски, расхаживая туда-сюда, пока Лили наклонилась к Гермионе. — Скажи мне, как ты? — мягко спросила Лили, осторожно касаясь пальцами пореза на ее щеке. — Ты помнишь, что произошло? Кто на тебя напал? — Лили, — Беллатриса остановилась, сцепив руки за спиной, — давай я ее просканирую, мы узнаем заклятие, а потом уже будут твои нежности! Мне нужно знать, с чем мы имеем дело! Лили только вздохнула и развела руками, капитулируя перед этой напористостью. Беллатриса подошла вплотную. Без палочки. Просто положила ладонь на глубокую рану на плече Гермионы — и нажала. Не больно, но ощутимо. Собирая кровь. Гермиона замерла, чувствуя, как тепло ее тела смешивается с болью. Кровь осталась на бледной ладони Беллатрисы темным, густым пятном. Она достала откуда-то маленький стеклянный сосуд, провела рукой — и кровь перетекла туда, будто сама. — Я не думаю, что это необходимо, — с сомнением произнесла Лили. — А я думаю — да, — отрезала Беллатриса, пряча сосуд в карман. Гермиона смотрела на них, переводя взгляд с одной на другую, совершенно ничего не понимая. Ее замешательство не укрылось от Беллатрисы. Та замерла, встретившись с ней глазами. И вдруг наклонилась — так близко, что губы коснулись уха Гермионы. — Вы подслушиваете даже при смерти, мисс Грейнджер, — прошептала она. Гермиона почувствовала, как жар заливает щеки. Беллатриса выпрямилась, бросила быстрый взгляд на Лили и, не сказав больше ни слова, ушла в глубь больничного крыла. Ее шаги затихли , оставив после себя только запах и миллион вопросов. Лили проводила ее взглядом, потом повернулась к Гермионе. В ее глазах было что-то сложное — смесь вины, сожаления и давней, невысказанной боли. — Не обращай внимания, — тихо сказала она. — Она всегда была... Просто постарайся отдохнуть. Гермиона кивнула, но в голове крутилось одно: "Что между ними? И почему мне так важно это знать?" Что значит она всегда была ... какой? И откуда это знает Лили Поттер?"

***

Сознание возвращалось медленно, но теперь Гермиона хотя бы могла открыть глаза. Боль в боку притупилась до ноющей, противной пульсации, голова кружилась, но она была жива. И, судя по голосам вокруг, не одна. — И когда ты уже придешь в себя? — Рон нависал над ней с таким выражением лица, будто она опаздывала на поезд. — Ты смотри, через неделю же игра! Ты не будешь на игре? Джинни, стоявшая рядом, отвесила брату подзатыльник с профессиональной точностью. — Рон, ну ты дебил? Какая игра? — она ткнула пальцем в сторону Гермионы. — Посмотри на нее! Она вся белая, как призрак Биннса! Ей не на квиддич, ей в себя приходить надо! — Я просто спросил! — Рон потер затылок, но беззлобно. — Волнуюсь я, понятно? Это мой способ. Гарри, сидевший на краю кровати, наклонился ближе, вглядываясь в лицо Гермионы. — Гермиона, ты в порядке? Как ты? — Да, — голос прозвучал хрипло, чужо. — Голова... кружится. Рон снова влез, переглянувшись с Гарри: — Макгонагалл сказала, что мы можем спросить, но только если ты сама захочешь говорить. И я... ну... — он замялся, почесал затылок. — Что случилось-то? Ты убежала из зала, а потом... мы тебя нашли. Гарри нахмурился: — На нее напали. Кто-то использовал заклинание. Не смертельное, но серьезное. Джинни присела на край кровати, сжимая руку Гермионы. — Самое главное — кто? Лили, мама Гарри, сказала, что заклятие какое-то странное. Не сильное само по себе, но очень... подлое. Бьет точно и оставляет жертву беспомощной. — Такое ощущение, — Гарри понизил голос, — что кто-то хотел тебя предупредить. Или... — Или заткнуть! — перебил Рон, и его лицо стало серьезным. — Гермиона, не нужно больше ничего расследовать. Это уже слишком. Сначала угрозы, теперь нападение... — Хватит! — Гермиона оборвала его, насколько хватило сил. Голос прозвучал резче, чем она хотела. — Все, хватит. Я не хочу это все выслушивать. Не сейчас. Она отвернулась, насколько позволяла шея, и взгляд уперся в дальнюю часть больничного крыла. Там, у входа, стояли две женские фигуры. Беллатриса Блэк и Лили Поттер. Они о чем-то говорили вполголоса, склонив головы друг к другу. Беллатриса что-то объясняла, жестикулируя, а Лили слушала с напряженным, сосредоточенным лицом. Гарри проследил за ее взглядом и тоже заметил их. Его брови сошлись на переносице. — Мама сказала, что Блэк была против того, чтобы тебя осматривал кто-то другой. — Он говорил тихо, но в голосе сквозило подозрение. — Почему? Что ей за дело? Гермиона заставила себя посмотреть на него. — Я... не помню. А что? Было что-то? Гарри переглянулся с Джинни, которая как раз успешно отбивалась от попыток Рона стянуть с нее носок. — Да, — медленно произнес он. — Блэк была... резкой. Оттолкнула Помфри, потребовала, чтобы все вышли. Сказала, что только моя мама может тебя осматривать. И мама... согласилась. — Что я должна тебе на это ответить? — Гермиона почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна раздражения. — Гарри, я правда не помню. Она не хотела обсуждать Блэк с Гарри. — Не знаю, — он пожал плечами, но взгляд остался испытующим. — Ничего, наверное. Просто... странно это все. Джинни, закончив перепалку с братом, подлетела к ним и бесцеремонно втиснулась между Гарри и кроватью. — Эй, вы чего такие хмурые? — она оглядела их обоих с подозрением. — Все, хорош! Там в Когтевране конкурс устраивают! "Угадай книгу по трем строчкам"! Представляете? Я там должна победить... Рон фыркнул и дал ей легкий подзатыльник. — Я тебя победю! Да я эти книжки... ну, я тоже кое-что читал! Ну там, всякое... — «Победю»? — Джинни закатила глаза. — Рон, ты позорище. Даже не начинай, я тебя сделаю. — А ну повтори! — Сделаю, сделаю и еще раз сделаю! Они начали шутливо толкаться, пытаясь одновременно не задеть Гермиону и достать друг друга. Рон схватил Джинни за руку, она вывернулась и отвесила ему подзатыльник уже двумя руками. Гарри рассмеялся, глядя на эту возню, и даже Гермиона почувствовала, как уголки губ сами собой ползут вверх. — Эй, полегче! — крикнул Гарри, когда Рон, уворачиваясь от Джинни, чуть не налетел на капельницу. — Вы тут всю больницу разнесете! — А пусть не лезет! — выдохнула Джинни, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Сказала же — я чемпион! — Мечтай, — Рон скрестил руки на груди, но в глазах плясали смешинки. — Ладно, пойдем уже. Посмотрим на этих когтевранских гениев. Может, они не такие умные, как думают. Джинни чмокнула Гермиону в щеку. — Ты поправляйся. Мы вечером зайдем, расскажем, кто кого сделал. — Я тебя сделаю! — крикнул Рон уже от двери. — Иди ты! Они вывалились из больничного крыла, продолжая переругиваться, и даже после того, как дверь закрылась, было слышно их гулкие шаги и приглушенные крики. Гарри задержался на секунду. Посмотрел на Гермиону — долго, изучающе. — Ты точно в порядке? — Точно, — кивнула она. — Ладно. — Он развернулся и пошел к выходу, но у двери обернулся. — Гермиона... если что-то узнаешь — скажи мне. Хорошо? Мы же друзья. И вышел. Гермиона осталась одна. Ну, почти одна. Вдалеке, у входа, две женщины все еще говорили. Беллатриса вдруг подняла голову и посмотрела прямо на нее. Сквозь всю палату, сквозь койки, сквозь стерильный воздух — этот взгляд достал до самого нутра. Гермиона отвела глаза первой. Сердце колотилось, как сумасшедшее. В груди смешалось все: страх, благодарность, непонятное тепло и миллион вопросов без ответов. "Почему ты за меня вступилась? Почему тебе не все равно?" Ответа не было. Только тишина и слабое эхо отголосков дружеской перепалки, все еще звучащее в голове. Она только успела выдохнуть, когда эхо голосов Рона и Джинни растворилось в коридоре, а Гарри ушел, оставив после себя больше вопросов, чем ответов. Тишина в больничном крыле была зыбкой, готовой рухнуть в любой момент. И рухнула. В дверях показался Виктор. Гермиона внутренне застонала — слишком поздно притворяться спящей, он уже встретился с ней взглядом. Он поздоровался с Блэк и Лили — коротко, вежливо, но как-то отстраненно — и сразу зашагал к ее кровати. Гермиона смотрела на него, но краем глаза видела другое. Блэк замерла. Ее взгляд приклеился к Виктору с такой интенсивностью, будто она сканировала его на предмет скрытых угроз. Лили что-то говорила ей — Беллатриса не слушала. Совсем. Виктор подошел. Безупречная форма Дурмстранга сидела на нем идеально, волосы уложены, от него пахло чем-то терпким — то ли дорогим одеколоном, то ли кожей. Запах был... не противным, но чужим. Слишком мужским. Слишком навязчивым. — Привет, Гермиона! — его голос звучал взволнованно, искренне. — Как ты? — Привет, — она выдавила улыбку. — Я жива. Спасибо, что пришел. Он взял ее руку — его ладонь была теплой, большой, но почему-то это прикосновение не отозвалось ничем внутри. — Но как я мог не придти? — он наклонился ближе. — Я как узнал, меня в пот бросило. Что за чертовщина здесь происходит? Знаешь, наш директор говорит... — Ваш директор, вероятнее всего, уже нервничает и ждет вас, — раздался голос за его спиной. Беллатриса возникла будто из ниоткуда — бесшумно, как тень. — Комендантский час, мистер Крам через час. Виктор обернулся, и Гермиона увидела, как напряглись его плечи. — Но... — Вы убедились, что мисс Грейнджер жива и идет на поправку, — перебила Блэк, и в ее голосе появилась та самая сталь, от которой у студентов подкашивались колени. — Этого достаточно. Виктор распрямился, глядя на нее . — Я хочу предложить помощь. Я не могу оставить ее одну. Могу побыть с ней всю ночь. Дежурить. Беллатриса улыбнулась. Гермиона знала эту улыбку — она не сулила ничего хорошего. — Дорогой мой, — голос Блэк стал приторно-сладким, — в этом нет ни малейшей нужды. Мы уже обо всем позаботились. К тому же, как вы собираетесь находиться вне своей комнаты после комендантского часа? — Думаю, Гермионе было бы спокойнее со мной, чем с аврорами, которых она не знает. — Так, — Блэк сделала шаг вперед, сокращая расстояние до опасного, — вы меня утомляете. В комнату, мистер Крам. Я сама решу, с кем ей будет комфортно. Виктор вздохнул — глубоко, зло. Бросил на Блэк взгляд, полный неприязни, и повернулся к Гермионе. Та лежала, наблюдая за этой сценой, как зритель в театре, не зная, радоваться ей или пугаться. Он наклонился. Его глаза скользнули по шрамам на ее лице, по бинтам. И он поцеловал ее в лоб — легко, почтительно. — Доброй ночи, Гермиона. — Доброй ночи, Виктор, — ответила она, чувствуя, как сухо растягиваются губы в улыбке. Он развернулся и прошел мимо Блэк, даже не взглянув на нее. В его спине читалось столько молчаливого протеста, что Гермиона едва не фыркнула. Беллатриса проводила его взглядом и только потом повернулась к ней. — Как вы, мисс Грейнджер? Гермиона пожала плечами — насколько позволяли раны. Губы Блэк скривились, но это не было злостью. Скорее... досадой? Сожалением? — Сегодня вас и всех, кто находится в больничном крыле, будет охранять мистер Лестрейндж, — она сделала паузу и добавила, будто нехотя: — Разумеется, младший. "Ну конечно", — мысленно закатила глаза Гермиона. — "Рабастан. Потому что мне будет так комфортно с ним, по её мнению?" Она обвела взглядом палату, пытаясь справиться с эмоциями. Несколько коек были заняты — кто-то спал, кто-то сидел с отсутствующим видом, уставившись в стену. Обычный вечер в больничном крыле. И вдруг кровать рядом с ней прогнулась под весом. Беллатриса села на край. Близко. Слишком близко. — Мисс Грейнджер, — начала она, и в ее голосе появилась непривычная неуверенность. — Я хотела спросить... вы что-то помните о нападении? Может быть, видели что-то? Понимаю, сейчас не время, но все же... Гермиона покачала головой. — Нет...Напали со спины. Я даже не видела, кто. Но потом... — она нахмурилась, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. — Кажется, кто-то подходил. Но я уже почти ничего не видела. Только темный силуэт. Беллатриса смотрела куда-то в пустоту, переваривая информацию. Потом резко спросила: — Как мистер Уизли? Гермиона оживилась. Впервые за вечер на лице появилась настоящая, живая улыбка. — Он как обычно. Суетливый, громкий, неуклюже-заботливый. Сегодня пытался с Джинни бороться прямо здесь, чуть все не снесли. — Она хмыкнула. — В общем, он снова он. Чему я безумно рада. Беллатриса улыбнулась. Коротко, одними уголками губ, но искренне. И кивнула — будто принимая благодарность, которую Гермиона не сказала вслух. А потом случилось то, от чего мир перестал существовать. Беллатриса взяла ее за руку. Ее пальцы были холодными. Такими холодными, что на фоне горячей кожи Гермионы это ощущалось как контрастный душ. Она чуть подвинулась ближе — естественно, будто иначе и быть не могло. И это движение, это простое движение, заставило все внутри Гермионы перевернуться. Раны перестали болеть. Тело занялось другим — странным, пугающим, восхитительным. Сердце заколотилось где-то в горле, кровь прилила к щекам, низ живота сладко заныл. Каждая клеточка, каждый нерв тянулись к этой холодной руке, к этой женщине, к этому невозможному, запретному притяжению. "О Мерлин.. Мерлин, что со мной происходит? Это еще что?" Беллатриса продолжала говорить — Гермиона слышала слова, но они доходили как сквозь вату. — Мисс Грейнджер... я думаю, раз уж вы в курсе событий, правильно будет вам сказать. — Она запнулась, будто обдумывая каждое слово. — Вы одна из основных целей Морфеев. Гермиона расширила глаза. Она хотела дернуться, сесть, закричать — но рука Блэк сжимала ее ладонь, и это было важнее любой информации. Она смотрела на Беллатрису — на ее лицо, на котором сейчас не было ни привычной насмешки, ни ледяного спокойствия. Был страх? Беспокойство? Что-то другое, глубокое и настоящее. В этом взгляде, в этом прикосновении было все. Все, чего Гермиона боялась и хотела одновременно. Чувство , которое обжигает, не спрашивая разрешения. Что-то, просыпается в теле, даже если разум кричит "нельзя". Притяжение, которое сильнее любых доводов, любых запретов, любой логики. Она чувствовала, как дрожит ее рука в руке Блэк. Или это Блэк дрожала? Она не знала. Не могла знать. Вокруг не существовало ничего, кроме этого момента, кроме этих глаз, кроме этого безумного, пугающего счастья? На обычное прикосновение. — Мисс Блэк, можно вас? Голос Рабастана ворвался в их пузырь, разбивая его вдребезги. Он стоял , сузив глаза. И смотрел на их руки. На то, как Беллатриса держала Гермиону за руку. Беллатриса отдернула ладонь мгновенно, будто обжегшись. Вскочила, поправила платье — жест, который Гермиона уже видела и который сейчас показался таким уязвимым, таким человечным. — Доброй ночи, мисс Грейнджер, — бросила она, даже не глядя на нее. И ушла. Быстро. За Рабастаном. Гермиона осталась. Ее сердце колотилось так, что, казалось, его слышит все вокруг. Тело трясло — мелко, противно, сладко. В ушах шумело. В груди разливалось что-то огромное, невыносимое, прекрасное. "Я цель Морфеев," — подумала она отстраненно. — "Меня хотят убить или усыпить или что-то еще." Но эта мысль была где-то далеко, на периферии. Главное было другое. Главное было в том, как горела ладонь, которую только что сжимали холодные пальцы. В том, как тело помнило тепло, исходившее от женщины, которая сидела рядом. В том, как хотелось, чтобы она вернулась. Сейчас же. Немедленно. И в том, как ревность кольнула под ребра при виде Рабастана. "Он с ней. Он всегда с ней. У них свои разговоры, свои дела, своя близость. А я... кто я?" Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Не от боли — от переизбытка чувств, от невозможности, от этого нового, огромного, пугающего счастья, которое разрывало на части. Она влюбилась. По-настоящему. Впервые в жизни. В женщину. В преподавательницу. В ту, которую все боятся и ненавидят. И это было прекрасно. И это было катастрофой?

***

Беллатриса и Рабастан подошли к небольшому столику в углу больничного крыла, отгороженному ширмой от остальных коек. Он молчал. Это молчание было хуже любых слов — тягучее, напряженное, как перед ударом. — Ну что? — не выдержала Беллатриса, скрестив руки на груди. — Звал — говори. Рабастан прислонился к стене, засунув руки в карманы мантии. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. — Надеюсь, ты осознаешь, что ты делаешь. — Что я делаю? — она приподняла бровь, но внутри что-то кольнуло. Он редко начинал разговоры издалека. — Я не знаю, кто кого заразил — ты Тома или он тебя, — Рабастан говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в стоячую воду. — Иначе я не понимаю этого вашего... флирта. Давать человеку надежду на... неважно. А потом... — Рабас, — перебила Беллатриса, чувствуя, как раздражение закипает в груди, — что ты несешь вообще? При чем тут Том? Какой флирт? Кто кого заразил? У тебя голова не болит от этой каши? — Ты сама сказала — она мишень, — Рабастан не отводил взгляда. — Ну да, отличная идея. Давай влюбим в себя главную цель, чтобы потом... — Слушай, — Беллатриса шагнула к нему, понизив голос до шипения, — не переноси свои какие-то чувства и прошлое на нас. Что было у тебя — твои проблемы. Не надо мне тут проекций. Рабастан дернулся, будто от пощечины, но быстро взял себя в руки. — Ого. То есть уже есть это "нас"? Беллатриса открыла рот, чтобы ответить, и закрыла. Потому что он был прав. "Мы". Она сказала "нас", даже не заметив. Она отвернулась, сделав вид, что рассматривает что-то в другом конце палаты. Гермиона сидела на своей койке, поджав ноги, и читала какую-то книгу. Огонек свечи на тумбочке освещал ее лицо, делая черты мягче, уязвимее. Она кусала губу, задумавшись, и этот жест отозвался где-то глубоко внутри Беллатрисы. — Ты звал меня зачем? — спросила она, не оборачиваясь. Рабастан вздохнул — тяжело, с хрипотцой. Подошел ближе и сунул ей в руку что-то холодное и невесомое. — Я проверил место нападения. Ничего, кроме этого. Валялось в углу, почти под плинтусом. Возможно обронил кто-то из нападавших, но я думаю это Грейнджер. Беллатриса поднесла вещицу к глазам. Невзрачный кулон — дешевый металл, потертая цепочка, никаких опознавательных знаков. Обычная бижутерия, каких тысячи. — Ну оставь вон на столе, — она кивнула в сторону тумбочки. — Что ты мне его суешь? — Могла бы передать, — в голосе Рабастана проскользнули смешливые нотки. — И заодно еще раз подойти. К ней. Он подмигнул. Нагло, открыто, с вызовом. Беллатриса закатила глаза, чувствуя, как к щекам приливает жар. Хорошо, что в полумраке не видно. — Мне пора спать. Я устала. Она резко развернулась и зашагала к выходу, почти сбегая от этого разговора, от его понимающего взгляда, от собственных мыслей. Каблуки звонко стучали по каменному полу, отмеряя путь к спасительной двери. Она вылетела в коридор — и буквально врезалась в Филча. Старый сквиб как раз вынырнул из-за угла со своей вечной мисочкой для кошки, и Беллатриса едва не наступила на Миссис Норрис, вовремя перепрыгнув через дряблую тушку. Филч замер, прижимая к себе миску, его глаза расширились от ужаса. Беллатриса остановилась, медленно перевела взгляд с кошки на её хозяина и с ног до головы окатила его таким презрением, будто перед ней было не человеческое существо, а кусок перезревшего сыра, который забыли выбросить неделю назад. — Ты еще что тут делаешь? — голос сочился ядом. — Э-э-э... э-э... — Филч заикался, пятясь к стене. — Я... миссис Норрис... кормить... — "Э-э-э... э-э", — передразнила Беллатриса, кривляясь. — Говорить сначала научись, а потом уже выходи из-за углов. А то так и задавить недолго. Тебя или твою дохлую кошку — без разницы. Она демонстративно, медленно, с расстановкой закрыла дверь прямо перед его носом — так, что створка едва не прищемила ему пальцы. И, услышав приглушенное "Ой!", довольно улыбнулась. — Идиот, — бросила она в пустоту коридора и зашагала прочь, чувствуя, как напряжение последних минут отпускает. Сзади донеслось жалобное мяуканье и торопливые шаркающие шаги, удаляющиеся в противоположную сторону. Беллатриса хмыкнула, поправила волосы и ускорилась. Спать. Точно спать. И ни о ком не думать. Особенно о карих глазах, которые сейчас, наверное, все еще вчитываются в какую-то дурацкую книгу в свете свечи

***

Блэк ненавидела утро. Не то утро, когда можно нежиться в постели, слушая, как за окном шумит дождь, а в камине потрескивают дрова. Она ненавидела утро, когда надо вставать. Когда тело еще помнит вчерашнюю усталость, голова тяжелая, а мысли путаются, не желая выстраиваться в стройные ряды. Она перевернулась на другой бок, натягивая одеяло до самого носа. "Еще пять минут. Всего пять". И вдруг — часы на тумбочке. Цифры, сложившиеся в неумолимое "без пятнадцати восемь". — Мерлин! — она вскочила так резко, что одеяло слетело на пол, а подушка последовала за ним. — Черт, черт, черт! Занятия. Студенты. Жизнь, которая не ждет, пока ее величество Беллатриса Блэк соизволит проснуться. Она влетела в ванную, даже не взглянув на свое отражение — бледное, с темными кругами под глазами. Холодная вода привела в чувство, но не до конца. Какая-то тяжесть осталась внутри — смесь усталости, раздражения и смутной тревоги, которая поселилась там еще вчера. Она вышла из ванной, закручивая волосы , и замерла. На подоконнике сидел ворон. Черный, как смоль, с тяжелым клювом и знакомой золотой лентой на лапке. "Том." Беллатриса подошла к окну, сняла послание. Пальцы чуть дрогнули, разворачивая пергамент. Почерк Тома — четкий, каллиграфический, без единой помарки. "Белла. Люциус последнее время часто отлучается с рабочего места. Никто не знает, куда. Это может быть ничем, а может быть всем. Ты знаешь, где искать ответы. Узнай у сестры — если кто и в курсе его дел, то Нарцисса. Не поднимай шума. Том." Беллатриса перечитала письмо дважды, потом сложила и сунула в карман мантии. — И чего он хочет? — пробормотала она, глядя на улетающего ворона. — Чтобы я пришла к Цисси и спросила: "Дорогая, а твой муж случаем не замешан в темных делишках?" Она же меня проклянет. Или расплачется. Или то и другое одновременно. Она покачала головой, натягивая мантию. Все вокруг сходят с ума. Том с его подозрениями. Она сама с ее... странным поведением. Она буквально набросилась на Помфри. Прямо в больничном крыле. При всех. "Глупо. Как глупо." Беллатриса замерла перед зеркалом, разглядывая свое отражение. Лицо было спокойным, даже отстраненным, но внутри все кипело. Помфри. Старая добрая мадам Помфри, которая лечила ее еще на первом курсе. И которая, скорее всего, намеренно оставила личинку в голове у Уизли. "Не могла не заметить. Не могла. Значит — оставила". А значит, доверять Помфри нельзя. А значит — Гермиона права, что боялась, что копает, что чувствовала опасность. А значит — Беллатриса не зря сорвалась, не зря устроила это, не зря... Она перевела взгляд с собственного лица на руки. Холодные. Она помнила, как этими руками взяла Гермиону за руку. Как та вздрогнула. Как ее пульс участился — Беллатриса чувствовала это кончиками пальцев. "Что за странный порыв? Это разве было обязательно?.." Ответа не было. Или она не хотела его знать. — К слову о Грейнджер, — сказала она своему отражению и поморщилась. Ранение. Это было предупреждение. Беллатриса была в этом уверена. Серьезных увечий нет, жизнь вне опасности, но сама атака — точно, изящно, с расчетом на то, чтобы жертва оказалась в больничном крыле. Не усыпили, не убили. Оставили там, где ее найдут. Где все увидят. "Зачем? Что они хотят этим сказать?" Она прошлась по комнате, заложив руки за спину. Варианты крутились в голове, но ни один не казался правильным. "Предупреждение? Для кого? Для самой Гермионы" — "не лезь, следующий раз будет хуже"? Или для кого-то второго, кто сейчас наблюдает, выжидает или ...что бы проверить чью-то реакцию , нет бред?" Мысли путались. Она ненавидела это состояние — когда не можешь просчитать, не можешь взять ситуацию под контроль. Когда приходится ждать следующего хода. "Идиотское положение. Просто идиотское." Беллатриса резко развернулась и направилась к двери. В больничное крыло. "Надо проверить, как там ночное дежурство, надо посмотреть Грейнджер? Нет Рабаса." Она остановилась перед зеркалом, поправила воротник мантии. Волосы, , ни одного лишнего локона. Макияж — легкий, но безупречный. Она смотрела на себя и понимала, что выглядит лучше, чем нужно для утреннего визита. Просто она всегда так выглядит. Всегда. Ничего особенного. Коридоры Хогвартса в это время были уже полны жизни — студенты спешили на завтрак, кто-то тащил тяжелые сумки с книгами, кто-то перекрикивался через весь коридор. Беллатриса шла быстро, почти не глядя по сторонам, пока перед ней не выросла фигура, от которой она инстинктивно попыталась отвернуть. Нимфадора Тонкс. Стояла, прислонившись к стене, и улыбалась той своей бесконечно жизнерадостной улыбкой, которая в восемь утра действовала как удар молотом по голове. Ее волосы сегодня были ядовито-розовыми — такой цвет мог выбрать только человек, лишенный чувства самосохранения. — А я думаю, почему сегодня солнышко, — пропела Тонкс, выпрямляясь. — Видимо, все тучки ты себе забрала и ими питаешься... тетя? Беллатриса замерла. Мысленно сосчитала до трех. Потом до пяти. — Доброе утро, Нимфадора, — выдавила она из себя нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Уголки губ дернулись вверх и тут же замерли. — Доброе! — Тонкс лучилась, как начищенный галлеон. Казалось, она излучает столько энергии, что ею можно зарядить все магические приборы в Хогвартсе. "У кого вообще может быть такое настроение с утра?" — подумала Беллатриса. —"Только у чокнутой. Которая, судя по всему, еще и не спала всю ночь. Вдвойне чокнутая." Она уже собралась обойти племянницу, как та заговорила снова. — Мама сказала... — Слушай, — Беллатриса перебила ее, даже не глядя в сторону. — Мне не интересно, что ты и твоя мама, которая так любит поболтать, там говорите. И да, перестань называть меня тетей. У меня есть имя. Тонкс наигранно вскинула руки вверх, изображая капитуляцию. — Воу, воу! — она отступила на шаг, но улыбка не исчезла. — Ладно, ладно. Тетя! Беллатриса закатила глаза. И зашагала дальше, чувствуя спиной этот дурацкий, жизнерадостный взгляд. "Андромеда", — думала она, сжимая зубы. — "Мало того, что сама вылезла из своей норы, так еще и дочку подсунула. Только этого мне не хватало. И как эта девчонка вообще попала в Авроры? Ни капли серьезности в голове. Одни шуточки...." Больничное крыло встретило ее запахом зелий и стерильной чистоты. Рабастан сидел у входа, развалившись на стуле с такой грацией, будто это был трон, а он — король, которому надоело править. Его глаза слипались, лицо было мрачным, как грозовая туча. — Доброе утро, — Беллатриса остановилась перед ним. — Доброе, — буркнул он, даже не подняв головы. — Ты рано. Она уже хотела спросить, как прошла ночь, но взгляд сам собой скользнул внутрь палаты. И замер. Гермиона сидела на своей койке. Живая, бледная, но уже с румянцем на щеках. Она что-то говорила, улыбалась. И рядом с ней... "Виктор Крам..." Мысль зажглась где-то в груди — острая, горячая, мгновенная. "Что он здесь делает? В такую рань? Вот пройдоха." Беллатриса смотрела, как он сидит, как слушает, как его рука лежит на одеяле рядом с рукой Гермионы. Как близко он наклонился. — Что он тут делает? — голос прозвучал резче, чем она планировала. Рабастан наконец поднял голову, проследил за ее взглядом. Пожал плечами. — Не знаю. Да и знать не хочу. Пришел и пришел. Он же ее парень, кажется. Беллатриса скривилась — сама не заметила, как. Рабастан заметил. — А что не так? — он прищурился. — У нее есть запрет на посещение? — Нет, — она отвела взгляд. — Просто он... мутный. — Да не дури, — Рабастан хмыкнул. — Они же встречаются, да? Я слышал, он за ней все время бегает. Думаю, вполне нормально, что он прискакал сюда первым. Переживает. Беллатриса молчала, чувствуя, как внутри поднимается что-то темное, липкое. Она не хотела это называть. Она вообще не хотела это чувствовать. — Как ночь прошла? — сменила она тему, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да никак, — Рабастан зевнул, прикрывая рот кулаком. — Спокойно. Девчонка твоя спала. Никто к ней не подходил, ну кроме Лили. И, кажется, ее сегодня уже выписывают. Беллатриса кивнула, не отрывая взгляда.Гермиона что-то сказала, и Крам наклонился ближе, что-то шепнул. Она улыбнулась. Светло, открыто. И в этот момент Гермиона подняла голову. Их взгляды встретились. На долю секунды. Гермиона смотрела на нее — не мимолетно, не случайно. А так, будто ждала. Крам, почувствовав, что девушка отвлеклась, обернулся. Его глаза встретились с глазами Беллатрисы. И она подняла бровь. Вопросительно. Вызывающе. "Ну и что?" — говорил этот взгляд. — "Что ты здесь забыл, а, красавчик?" Крам не отвел глаза. Выдержал. И в этом вызове было что-то, от чего Беллатриса почувствовала себя неуютно. "Вот хам. Еще смеет на меня смотреть." Она развернулась. Резко, не прощаясь с Рабастаном. Зашагала прочь, чувствуя, как жар поднимается к щекам. "Бесит тот, кто смотрит... и та, которая сидит с ним и держит его за руку и при этом смотрит на меня..." Она почти вылетела в коридор, остановилась, прислонившись к холодной каменной стене. Глубоко вдохнула. Выдохнула. Завтрак. Надо пойти завтракать. Или не надо. Голова раскалывалась, мысли путались,, чувство раздражения внутри никак не проходило. — Прогуляюсь, — сказала она себе и направилась к выходу из замка. — Освежу голову. Иначе жарко стало. Хотя в Хогвартсе в это время года никогда не бывает жарко. Она шла по коридорам, и в голове крутилось одно: "зачем он пришел? почему она с ним? почему она смотрит на меня так, а сидит с ним ..." И самое страшное — она не знала и отгоняла эту мысль , что ее бесит больше: то, что Гермиона держит Крама за руку, или то, что она сама хочет оказаться на его месте. Беллатриса Блэк не умела проигрывать. Но сейчас, впервые за долгое время, она чувствовала, что игра идет не по ее правилам по всем фронтам.

***

Она выдохнула, когда Виктор наконец отлип. Он приперся с утра, сияющий, как начищенный котёл, и уйти от него было так же сложно, как от клейкого заклинания. Гермиона вежливо улыбалась, кивала, отвечала на вопросы — и всё это время краем глаза следила за дверью. За ней. За Блэк, которая появилась на пороге больничного крыла, обменялась парой фраз с Рабастаном, бросила взгляд внутрь и... ушла. "Даже не подошла. Даже не кивнула." "Из-за него," — с горечью подумала Гермиона. — "Она увидела Крама и не захотела подходить. Или вообще не хотела. Просто пришла к своему Лестрейнджу, проверить дежурство, и всё." Она закусила губу, чувствуя, как внутри поднимается глупая, детская обида. Вчера она держала её за руку. Вчера её взгляд был полон... чего? Беспокойства? Нежности? Что-то было. А сегодня — ледяная статуя, которая смотрит сквозь, как будто они не касались друг друга. — Мисс Грейнджер, вы меня слушаете? — голос Лили Поттер вернул её в реальность. — А? Да, простите. Я задумалась. Лили улыбнулась мягко, по-матерински, и Гермиона на секунду почувствовала себя маленькой. — Я говорю, что вы можете вернуться в свою комнату уже сегодня, к обеду. Раны почти затянулись, слабость пройдет. Занятия только со следующей недели, так что у вас есть время отдохнуть. — Спасибо, миссис Поттер, — Гермиона кивнула и тут же спросила, не удержавшись: — А результаты соревнований по травологии сегодня объявят? Я пропустила...? — Сегодня вечером, в Большом зале, — Лили посмотрела на неё с легким удивлением. — Думаете, сможете присутствовать? Выглядите вы ещё не очень. — Смогу, — слишком быстро ответила Гермиона. — Я хочу... мне интересно. Лили ничего не сказала, только кивнула и отошла к следующей койке. Гермиона лежала, смотрела в потолок и чувствовала, как тело помнит. Каждую секунду вчерашнего вечера. Холодные пальцы на своей руке. Близость. Запах. Тот самый, от которого кружится голова и хочется закрыть глаза и просто дышать. "Это было как на качелях," — думала она. — "Когда летишь вниз, и сердце уходит в пятки, но ты знаешь, что сейчас тебя подхватит, и снова вверх, и этот страх смешанный с восторгом, когда не понимаешь, боишься ты или хочешь, чтобы это никогда не кончалось". Она помнила, как Блэк сказала: "Вы одна из основных целей Морфеев". Её голос, её лицо — там не было паники, не было жалости. Была сталь. И что-то ещё. Что-то, что Гермиона пыталась расшифровать и не могла. И от этого хотелось думать, что это что-то значит. Для неё. "Но это ничего не значит", — одернула она себя, уже выходя из больничного крыла и направляясь к спальне. — "Макгонагалл могла бы так же коснуться, Лили касалась, обнимала даже. Это просто жест. Успокоить, поддержать. Ничего больше". Она шла по коридорам, и на неё оглядывались. Забинтованная рука, след от пореза на щеке, бледное лицо — зрелище, видимо, было то ещё. Первокурсница , засмотревшись, врезалась в статую горгульи и покраснела. Гермиона едва заметно улыбнулась, но улыбка быстро увяла. В спальне было пусто. Кровати заправлены, вещи аккуратно сложены, за окном солнечный свет льется в комнату, разбиваясь на блики. Все на занятиях. Обед ещё не скоро. Гермиона опустилась на свою кровать, не раздеваясь, просто легла поверх одеяла. В больничном крыле она почти не спала — холод, тусклый свет, шаги Рабастана, который расхаживал туда-сюда, и мысли, мысли, мысли. Сейчас тишина обволакивала, как тёплая вода. Она закрыла глаза. И сразу же перед ними — её лицо утром, когда она стояла у входа в палату и смотрела на Крама. Холодное, отстранённое, с этим странным выражением, которое Гермиона не могла расшифровать. Презрение? Или просто усталость? "Скорее всего, это касание ничего не значит. И взгляд вчера — просто беспокойство за ученицу, за цель Морфеев. Не больше, чем работа. Не больше, чем..." Мысли путались, теряли остроту. Тишина убаюкивала, веки тяжелели, и она провалилась в сон, так и не найдя ответа. Она проснулась от странного, липкого чувства. Не звука, не движения — именно чувства. Как будто-то смотрит. Как будто чужое присутствие нарушает тишину, делает её неправильной. Гермиона приоткрыла глаза. У её комода, спиной к ней, стояла фигура. Чёрная мантия, низко надвинутый капюшон. Руки, перебирающие содержимое ящика — её ящика. Быстро, умело, без единого лишнего звука. Сердце пропустило удар. Она хотела вскочить, закричать — но тело не слушалось. Раны болели, слабость сковала мышцы, и из горла вырвался только сдавленный, тихий звук. Силуэт замер. Повернул голову. И выскочил из комнаты — бесшумно, как тень, растворившись в коридоре раньше, чем Гермиона успела моргнуть. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как дрожь пробирает до костей. Тот холод, который бывает, когда знобит, когда не можешь согреться, даже если укутаться в одеяло. "Кто-то был здесь. Кто-то рылся в её вещах. Снова." "Что он искал? Что им нужно?" Она села, медленно, осторожно. Часы показывали время, близкое к обеду. В комнате всё выглядело как прежде — но она знала, что это не так. Кто-то был здесь. И если бы она не проснулась, никто бы не узнал. Слёзы подступили к глазам — от страха, от бессилия, от того, что она не может даже защитить себя. Она вытерла их тыльной стороной ладони, злясь на собственную слабость. "Хватит. Хватит ныть. Надо идти туда, где люди. В Большой зал. Там безопасно." Она вышла из спальни, спустилась по лестнице и оказалась в коридоре, где солнечный свет казался насмешкой над тем, что случилось. За окнами — погода ясная, с высоким небом и редкими облаками. В Хогвартсе в это время года такое бывает редко. Но сегодня почему-то было тепло и светло. Как будто мир не знал, что внутри неё всё дрожит. Большой зал встретил её полумраком и гулом голосов. Учеников пока было немного — только первые голодные первокурсники, которые налетели на еду с таким энтузиазмом, будто не ели неделю. Гермиона села за стол Гриффиндора, взяла книгу, которую сунула в сумку перед выходом, и уставилась в строчки, не видя их. Преподавательский стол заполнялся медленно. Авроры. Она смотрела, как они рассаживаются, хмурые, уставшие, и думала: "Так вот когда они едят. Почему же Рабастан всегда обедает не с ними, а с Блэк?" Старший Лестрейндж — Рудольфус — сел в дальнем конце, выпрямившись, как солдат на построении. Гермиона наблюдала за ним, сравнивая с младшим. Рабастан, несмотря на суровость, был... другим. Что-то в его лице, в движениях было мягче. Когда он улыбался (редко), это была не усмешка, а что-то почти доброе. Рудольфус же казался высеченным из камня. "Как они вообще братья"? — подумала Гермиона. — "Такие разные. Один — глыба, другой — всё же человек." Зал наполнялся. Гул голосов становился плотнее, смех, крики, звон посуды — жизнь возвращалась в привычное русло. Гермиона сидела, сжимая книгу в руках, и ждала. Она знала, что ждёт. И ненавидела себя за это. "Почему я вообще смотрю в сторону преподавательского стола? Почему моё сердце каждый раз делает лишний удар, когда я вижу её?" Она устала. Устала от этого постоянного, изматывающего голода — душевного голода по этой женщине. Вечное желание видеть, слышать, быть рядом. Даже когда её нет, она здесь, в каждой мысли, в каждом воспоминании. Вчерашнее прикосновение — она до сих пор чувствовала его кожей, как будто рука Блэк всё ещё лежит на её ладони. "Это ненормально. Это неправильно. Она — преподаватель. Она — Блэк. Она — старше. Она..." — А мы думали, навестим тебя после обеда! — голос Джинни ворвался в её мысли, как солнечный луч в тёмную комнату. — А ты уже здесь! Гермиона вздрогнула и подняла голову. Джинни стояла напротив, с подозрением разглядывая её бледное лицо. — Миссис Поттер сказала, нет такой надобности там лежать. — Гермиона постаралась улыбнуться. — Да и я сама захотела... Но на занятия — только со следующей недели. Джинни плюхнулась на скамью напротив, положив локти на стол. — Ну и сегодня последний день, тоже мне, со следующей недели. Могли бы и больше больничного дать, с такими-то ранами... — Да перестань, ничего серьёзного уже, — отмахнулась Гермиона. Гарри сел рядом с Джинни, обеспокоенно вглядываясь в её лицо. — О, ты здесь... А мы думали... — Навестить меня после обеда, да-да, — закончила за него Гермиона. — Так лучше, правда. Плюс я ужасно хочу знать, кто победил в соревнованиях! Джинни тут же оживилась: — Точно! Сегодня же результаты объявят! — она понизила голос. — Не в обиду Невиллу, конечно, но вряд ли это Хогвартс. Он такие ошибки делал... мы с Гарри видели. Они втроём посмотрели на Невилла. Он сидел за столом уткнувшись в тарелку, и выглядел так, будто его только что окатили ледяной водой. — Думаю, Шармбатон победит, — вздохнул Гарри. — К сожалению, да, — согласилась Гермиона. Гарри тронул её за плечо — осторожно, словно боясь причинить боль. — Ты как вообще? — Тут болит, — она ткнула себя в плечо и попыталась улыбнуться. — И голова плохо работает. Рон, подскочивший к столу с подносом, полным еды, услышал последнюю фразу и фыркнул. — Это у тебя-то голова плохо работает? Не гони! У тебя и повреждённая после нападения голова мощнее моей нормальной работает! Гермиона закатила глаза, но улыбнулась. — Гарри, не знаю, зачем она мне это сказала, но Чжоу сказала, что вам надо поговорить, — выпалил Рон, набивая рот пирожком. Джинни, которая до этого мирно пила сок, замерла. Медленно опустила стакан, скрестила руки на груди и уставилась на Гарри с таким видом, будто он только что признался в шпионаже на Слизерин. — О чем? — голос её был подозрительно спокоен. — Я думала, она всё поняла. Гермиона вмешалась: — Иногда эта недосказанность больнее... Тебе надо объясниться с ней, Гарри. Это благородно. Джинни кивнула, хотя взгляд её оставался холодным. — С одной стороны, да. Гарри, ты поступил по-хамски. Нельзя просто... исчезнуть. — Ладно, ладно, — Гарри сдался, поднимая руки. — Поговорю. Но что я должен сказать? "Извини, Чжоу, я с Джинни"? Так и скажу? — Что тебе нравится Джинни! — рявкнула Джинни, и пара первокурсников за соседним столом испуганно обернулась. — Ладно, — Гарри встал с видом человека, идущего на казнь, и направился к выходу. Рон уже вовсю обсуждал с Симусом предстоящий матч, размахивая руками так активно, что чуть не опрокинул чью-то тарелку. Гермиона понизила голос и повернулась к Джинни: — А ты случайно не заходила в комнату, когда я спала? Час назад примерно? Джинни нахмурилась. — Нет... Когда? Я же на уроках была. — Она замерла, поняв. — СТОП! Кто-то был в нашей спальне, пока ты спала? Что он делал? — Что-то искал. В моём комоде, — Гермиона закусила губу. — Я проснулась, пошевелилась, и он выбежал. — И ты об этом так спокойно говоришь? — Джинни подалась вперёд, её глаза округлились. — Я ещё не совсем восстановилась, чтобы паниковать, — Гермиона пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я не хочу, чтобы ты говорила об этом Гарри или Рону. — Зачем? — искренне удивилась Джинни. — Они начнут слишком переживать. И так... не знаю. — Гермиона отвела взгляд. — Просто не надо. — Мы все твои друзья, и все переживаем, — Джинни взяла её за руку. — Что происходит? Гермиона закусила губу. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Ей хотелось рассказать всё: про угрозы, про то, что Блэк сказала про Морфеев, про страх, который поселился в груди. Но она не могла. Потому что тогда пришлось бы объяснять, почему Блэк ей это сказала. Почему она была рядом. Почему она вообще здесь. "И потом, Гарри... Гарри снова начнёт. Свои подозрения, свои "Сириус сказал". А я устала." — Когда я восстановлюсь, мы поговорим об этом вместе, — сказала она, глядя Джинни прямо в глаза. — А сейчас я правда думала, что это ты. И не было повода для волнения. Честно. Джинни смотрела на неё долго, слишком долго. Гермиона выдержала этот взгляд, хотя внутри всё сжималось. — Как видишь, повод есть, — наконец сказала Джинни. — Нужно сообщить Дамблдору... или, может, Блэк? Гермиона дёрнулась, как от пощёчины. — А при чём тут Блэк? — Не знаю, — Джинни пожала плечами, но в её глазах загорелся тот самый лукавый огонёк. — Мне показалось, ты ей сейчас доверяешь больше. Может, с ней тебе комфортнее будет поговорить. — Я не знаю, — Гермиона встала, чувствуя, что ещё минута этого разговора — и она не выдержит. — Я подумаю. У меня голова болит. У тебя скоро уроки, я пойду полежу. Зайди за мной перед объявлением результатов, ладно? Я буду в больничном крыле. Там... спокойнее. Джинни посмотрела на неё с каким-то странным, понимающим выражением. — Хорошо, — кивнула она. Гермиона вышла из зала, чувствуя спиной этот взгляд. Она шла по пустым коридорам, и тишина обволакивала её, как одеяло. В больничном крыле было прохладно и пахло зельями — запах, который она уже ненавидела. Гермиона легла на знакомую койку, уставилась в потолок и позволила себе наконец заплакать. Негромко, почти беззвучно. От страха. От бессилия. От того, что она ничего не понимает. И от того, что единственный человек, рядом с которым ей было спокойно, сегодня даже не взглянул на неё. Она вытирала слёзы тыльной стороной ладони и думала, что это, наверное, и есть та самая потеря надежды, о которой говорила Блэк. И что именно в этот момент за ней и приходят Морфеи. Но страшно было не это. Страшно было то, что она не знала, чего хочет больше: чтобы её оставили в покое или чтобы кто-то всё-таки пришёл. И чтобы этим кем-то была не Джинни. И не Гарри. И не Рон. Чтобы это была она.

***

Гермиона открыла глаза от того, что кто-то тихонько сжимал ее руку. Прикосновение было осторожным, почти невесомым, но она мгновенно вынырнула из тяжелого, вязкого сна, в котором не было ни снов, ни облегчения. Только темнота и бесконечные коридоры, по которым она бежала, не зная, от кого. Джинни сидела на краю кровати. В полумраке больничного крыла ее волосы горели рыжим пламенем, а лицо казалось встревоженным, даже испуганным. — Сколько времени? — голос Гермионы прозвучал хрипло, будто она не говорила несколько дней. — Почти четыре, — Джинни не отпустила ее руку. — Все собираются в Большом зале. Результаты объявлять будут. — Точно, — Гермиона села, чувствуя, как слабость накатывает волной. Голова кружилась, плечо ныло, но внутри уже зарождалось то самое напряжение, которое гнало ее вперед, заставляло быть там, где она должна быть. — А где Гарри и Рон? — Места занимают, — Джинни усмехнулась, но улыбка вышла натянутой. — Я сказала, чтобы взяли лучшие. Я не хочу сидеть там, где ничего не видно. — Ах да, лучшие места, — Гермиона попыталась улыбнуться в ответ, но уголки губ дрогнули и опустились. Она поднялась с койки, и тут же мир качнулся. Джинни подхватила ее под локоть, вглядываясь в лицо с таким пристальным вниманием, от которого Гермионе захотелось спрятаться. — Ты плакала, — Джинни сказала это не вопросом, а утверждением. — У тебя глаза... они немного опухшие. Как будто... — Нет, — Гермиона отшатнулась, прикрываясь прядью волос, упавшей на лицо. — Просто голова болит. И на меня напали, сама понимаешь. Организм восстанавливается. Джинни посмотрела на нее с недоверием — тем особенным взглядом, который умела бросать только она, когда чувствовала ложь. Но, видимо, что-то в лице Гермионы заставило ее сдаться, потому что она лишь вздохнула и протянула руку. — Ладно. Пошли. Давай руку, если голова кружится или болит. Не геройствуй. Гермиона вцепилась в ее локоть крепче, чем следовало, и они вышли в коридор. Ученики уже стремились в Большой зал — кто-то бежал, предвкушая зрелище, кто-то плелся, разочарованный тем, что их факультет не победит. Они шли спокойно, медленно, вписываясь в общий поток, и Гермиона с удивлением поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей не нужно никуда спешить. Не нужно искать ответы, не нужно кого-то убеждать, не нужно доказывать. Только идти. Рядом с подругой. В зал, где сейчас будет все. Большой зал встретил их странным, почти потусторонним светом. Свечи, обычно парящие ровным строем, сегодня качались, будто их задевал невидимый ветер, и блики скользили по лицам, делая их то слишком бледными, то слишком темными. "Словно Слизерин решил устроить свой личный бал", — подумала Гермиона. —" Или кто-то очень хотел напомнить, чей факультет сегодня в центре внимания..." Они нашли Гарри и Рона на третьем ряду гриффиндорского стола. Рон размахивал руками, что-то доказывая Симусу, но, увидев Гермиону, осекся. — Ты выглядишь не очень, — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Спасибо, — Гермиона опустилась на скамью, чувствуя, как от этого простого движения заныло все тело. — Ты всегда такой тактичный. — Не, ну а что? — Рон почесал затылок, явно не понимая, что сказал что-то не то. — Может, тебе надо было вообще не приходить? Отлежалась бы... Гарри ткнул его локтем в бок, и Рон, наконец, смекнув, что пора закрыть рот, уставился в свою тарелку. Джинни, сидевшая рядом с Гермионой, тихо усмехнулась, и это теплое, знакомое "сестринское" предательство заставило уголки губ Гермионы все-таки дрогнуть в улыбке. Она оглядела зал. Две команды — Хогвартс и Шармбатон — сидели друг напротив друга, как противники перед дуэлью. На лицах хогвартцев читалась усталость, смешанная с надеждой, на лицах гостей — сдержанная уверенность. Стола жюри, который стоял в прошлый раз, не было. Все судьи разместились за обычным преподавательским столом, и Гермиона сразу же нашла ее. Беллатриса Блэк сидела рядом с Андромедой. Это было настолько неожиданно, что Гермиона на секунду забыла, как дышать. "Неужели они помирились? Или просто вынуждены сидеть рядом"? Она смотрела, как Блэк что-то говорит сестре — негромко, без обычной язвительности, а Андромеда слушает, склонив голову, и в их позах читалось что-то давнее, болезненное, но настоящее. Блэк не смотрела в ее сторону. Совсем. Даже краем глаза. "Она меня не видит" . Гермиона перевела взгляд дальше. Барти Крауч-младший сидел через два кресла от Блэк и откровенно подмигивал Нимфадоре Тонкс, которая, стоя в проходе в своей форме аврора, пыталась сохранять серьезное лицо, но улыбка то и дело вырывалась наружу. "Мне бы сейчас такое настроение", — подумала Гермиона. — "Хотя бы каплю". Профессор Дамблдор сидел в центре, задумчиво перебирая пальцами свою длинную бороду, и, казалось, витал где-то в своих мыслях. Рядом с ним Макгонагалл застыла с таким видом, будто готовилась к чему-то неизбежному, но неприятному. Амбридж, в своем вечном розовом кардигане, то и дело бросала взгляды на преподавательский стол — оценивающие, цепкие, как у кошки, которая выбрала жертву и ждет момента. Мадам Максим, величественная и невозмутимая, сидела, выпрямившись, и только ее огромные руки, сложенные на столе, выдавали напряжение. Помфри. Гермиона вздрогнула, когда взгляд упал на целительницу. Та сидела в дальнем конце, что-то записывая в блокнот, и выглядела как всегда — сосредоточенной, доброжелательной, заботливой. "Она могла не заметить личинку у Рона? Или не захотела замечать"? От этой мысли внутри все похолодело. Профессор Стебль рядом с ней копалась в своей сумочке, выискивая, видимо, платок или носовой уголок. А Трелони... Трелони смотрела в пустоту перед собой и слегка раскачивалась, и в этом движении было что-то жутковатое, неправильное. Люциус Малфой сидел в первом ряду для гостей, и его лицо было непроницаемым, как маска. Но Гермиона заметила, как он бросил быстрый взгляд на Тома Реддла, сидящего по левую руку от Дамблдора, и тут же отвернулся. "Что он здесь делает? Снова? У него же нет детей в команде..." Амбридж поднялась. Зал затих — не сразу, волнами, как затихает океан после шторма. Ее голос, сладкий и пронзительный одновременно, разнесся под сводами. — Уважаемые гости, преподаватели, ученики! Эти соревнования показали высокий уровень знаний обеих школ, а также подтвердили эффективность программы, организованной Министерством магии. Мы гордимся тем, что Хогвартс и Шармбатон продемонстрировали не только блестящую подготовку, но и истинный дух соперничества. Она сделала паузу, обводя зал торжествующим взглядом. — По итогам трех испытаний... жюри приняло решение объявить ничью. Зал взорвался. Кто-то зааплодировал, кто-то зашикал, кто-то просто выдохнул с облегчением. Амбридж подняла руку, призывая к тишине, и ее взгляд — быстрый, как укус змеи — скользнул по преподавательскому столу. И остановился на Беллатрисе Блэк..."зачем". — Результаты были тщательно перепроверены, — добавила Амбридж, и в ее голосе появились ледяные нотки. — И признаны справедливыми. Несмотря на некоторые... спорные моменты в оценках. Она смотрела на Блэк. Прямо. Открыто. Вызывающе. Беллатриса, сидевшая до этого с видом скучающей королевы, медленно подняла бокал с вином, который стоял перед ней. И, не отрывая взгляда от Амбридж, сделала глоток. Как будто чокалась. С ней. С этой угрозой. С этим вызовом. Гермиона замерла. Она видела, как побелели костяшки пальцев Амбридж, сжимающих трибуну. Как дернулась ее щека. Но та лишь улыбнулась — своей широкой, пустой улыбкой — и продолжила: — Следующий этап соревнований состоится на следующей неделе, перед финальным матчем по квиддичу. А сейчас — ужин! Зал снова зашумел. Кто-то возмущался ничьей, кто-то выдохнул с облегчением, что не все потеряно. Гарри и Рон тут же ввязались в спор, размахивая руками и тыча пальцами в сторону слизеринского стола. Джинни что-то кричала им, пытаясь утихомирить. Гермиона не слушала. Ее взгляд снова скользнул к преподавательскому столу — и замер. Барти Крауч-младший поднялся со своего места.Подошел к Беллатрисе. Нагнулся. Взял ее руку. И поцеловал. Медленно. Со вкусом. Как галантный кавалер из старых романов. Беллатриса улыбнулась ему в ответ. Не той усмешкой, которой она встречала колкие шутки Рабастана, не той полуулыбкой, которую она дарила Гермионе в библиотеке. Другой. Светской, кокетливой, чужой. Которая была такой холодной и такой родной. "Никогда. Ничего. Не будет. Не светит. Она никогда." Слезы подступили мгновенно. Она не успела их сдержать, не успела спрятать — они просто хлынули, горячие, предательские, неконтролируемые. Она встала так резко, что скамья скрипнула, и пошла. Быстро. Не видя ничего перед собой. — Эй! — крикнула Джинни в спину. — Ты куда? Гермиона не обернулась. Не смогла. Если бы она сейчас повернулась, все бы увидели. Все бы поняли. И это было бы хуже, чем любое заклятие. Она бежала по коридорам, не разбирая дороги. Ноги сами несли ее вверх, туда, где тихо, где нет никого, где можно упасть и разбиться, и никто не увидит. Астрономическая башня встретила ее холодом и ветром. Закат разлился по небу кроваво-алым, багровым, и эти цвета только сильнее жгли глаза. Гермиона прислонилась к стене, сползла по ней вниз и зарыдала. В голос. Беззвучно. Так, что грудь разрывало от каждого вздоха. "Дура. Дура. Какая же ты дура. Она — Блэк. Она — преподаватель. Она — старше. Она — с Рабастаном, с Барти, со всеми, кто угодно, только не с тобой." Она сидела, обхватив колени руками, и слезы текли по щекам, не переставая. Она уже не пыталась их вытереть. Зачем? Никто не видит. Никто не придет. Шаги. Она услышала их сквозь шум в ушах. Ритмичные, уверенные. Она напряглась, вытерла лицо тыльной стороной ладони, вскочила, выхватывая палочку. "Я не сдамся. Я буду бороться. Кто бы это ни был." Силуэт в дверях. Темный, знакомый до боли. Беллатриса. Гермиона опустила палочку. Рука дрожала, и палочка дрожала в такт, отбрасывая пляшущую тень на каменный пол. — Я смотрю, вы наготове, — голос Блэк звучал спокойно, почти равнодушно, но в нем было что-то еще — то, что Гермиона не могла разобрать. Она молча убрала палочку. Не было сил даже на слова. "Только тебя сейчас и не хватало..." — Что-то случилось? — Блэк сделала шаг вперед, потом еще один. Она шла медленно, но каждое ее движение было точно выверено. — С чего вы решили? — голос Гермионы прозвучал чужим — хриплым, сломанным. — Ну, вы ушли так быстро, — Блэк остановилась в шаге от нее. — В слезах. Она смотрела на Гермиону. Не так, как смотрела на Крауча — снисходительно-кокетливо. И не так, как смотрела на Рабастана — с привычным раздражением и дружеской теплотой. Она смотрела изучающе. Внимательно. Как будто видела ее впервые. Как будто хотела понять что-то, что сама не могла объяснить. Этот взгляд обжег. Сильнее, чем слезы, сильнее, чем боль, сильнее, чем унижение. Гермиона хотела отвести глаза, спрятаться, но не могла. Беллатриса протянула руку. Ее пальцы коснулись подбородка Гермионы — легко, почти невесомо, и приподняли ее лицо. Заставляя смотреть. Гермиона вздрогнула. Все внутри сжалось, а потом взорвалось тысячей осколков. Она отшатнулась — слишком резко, слишком испуганно. Опустила глаза. Спрятала лицо. Стыд, боль, отчаяние — все смешалось в одно. — Что случилось? — голос Блэк стал тише, мягче. В нем не было привычной насмешки. Только вопрос. И тут все, что копилось внутри — все обиды, вся невысказанная боль, вся нежность, которую она носила в себе, как краденое сокровище, — затрещало, сломалось, вырвалось наружу. Гермиона не думала. Не решала. Просто сделала шаг. Еще один. И бросилась вперед, обхватив Блэк за талию, прижимаясь лицом к ее плечу, пряча слезы, которые снова хлынули, горячие, бесконечные, неуправляемые. — Сегодня... — слова вырывались сквозь рыдания, сбивчивые, нелепые. — Когда я проснулась, в комнате кто-то был... Копался в моих вещах... Я... Она не могла говорить. Горло сдавило. Она чувствовала, как дрожит — крупно, предательски, как в лихорадке. И не могла остановиться. — Мне страшно, — прошептала она в чужое плечо. — Мне так страшно. Беллатриса застыла. Гермиона чувствовала ее напряжение — каждую мышцу, каждый сдерживаемый вздох. Прошла секунда. Другая. А потом — руки обвили ее голову. Осторожно, почти боязливо. Пальцы скользнули в волосы, замерли, а потом начали гладить. Медленно. Успокаивающе. Гермиона замерла. Не могла дышать. Не могла думать. Только чувствовать. Ее запах — вишневый, с нотками табака и темного дерева. Ее тепло, которое проникало сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь все барьеры, которые она строила. Ее руки, которые сейчас держали ее так, будто она была чем-то ценным. Хрупким. Важным. Слезы все текли. Но теперь они были другими — облегченными, очищающими. Беллатриса отстранилась первой. Ее руки скользнули к лицу Гермионы, пальцы коснулись мокрых щек, вытирая слезы. Она смотрела в глаза — долго, изучающе, и в этом взгляде было что-то, от чего сердце замирало и билось одновременно. — У нас занятия, — голос Блэк звучал ровно, но в нем слышалась легкая хрипотца. — Думаю, вы не забыли. Приходите после ужина в кабинет. Теория никогда не станет лишней. Там и поговорим. Ее пальцы задержались на щеке Гермионы на секунду дольше, чем нужно. Или ровно столько, сколько было нужно. Она развернулась и ушла. Быстро, но не так, как уходила обычно. Не сбегая. Просто... уходя. Оставляя после себя тишину, закат и странное, ни на что не похожее чувство. Гермиона осталась стоять. Щеки горели. Губы дрожали. Но слезы больше не текли. Она смотрела на дверь, в которую вышла Блэк, и внутри медленно, осторожно распускалось что-то теплое. Не надежда. Что-то большее. Что-то, чему она пока не смела дать имя. Она не знала, что это было. Она не знала, что будет. Но она знала одно — она не одна. Ее не оттолкнули. Ее обняли. Ее услышали. В башню врывался ветер, шевелил волосы, остужал лицо. Закат догорал, уступая место сумеркам. И в этих сумерках Гермиона стояла и дышала. Глубоко. Ровно. Впервые за долгое время — спокойно. "Она пришла. Она спросила. Она осталась." Гермиона закрыла глаза и позволила себе просто почувствовать. Тепло на щеке, где только что были ее пальцы. Запах, который остался на одежде. И странную, щемящую нежность, которая заполняла грудь, вытесняя страх. "Это не конец", — подумала она. И она улыбнулась. Сквозь слезы, сквозь боль, сквозь страх. Впервые за долгое время — искренне. Взглядом.

***

Гермиона вошла в Большой зал, и шум голосов, звон посуды, запах еды — всё это навалилось на неё сразу, как тяжелое одеяло. Но она чувствовала себя по-другому. Легче. Странно, но после башни, после слёз, после того, как её обняли, внутри будто отпустило что-то, что сжимало грудь последние дни. Джинни сидела за гриффиндорским столом одна, ковыряла вилкой салат и выглядела так, будто ждала её целую вечность. Увидев Гермиону, она отложила вилку и уставилась на неё с таким выражением, от которого хотелось провалиться сквозь землю. — Ты куда убежала в слезах? — Что случилось? И почему ты... улыбаешься? Гермиона опустилась на скамью напротив, стараясь, чтобы лицо стало нейтральным. — Я не улыбаюсь. — Нет, улыбаешься, — Джинни подалась вперёд, сузив глаза. — Светишься слегка. Как кот, который съел канарейку. И знаешь что? Когда я пошла за тобой, меня остановила Блэк. Сказала: "Я сама разберусь". И ушла. Гермиона почувствовала, как щёки начинают теплеть. Она быстро отвела взгляд. — Да? Не знаю... Она позвала меня просто на занятия. Наши дополнительные занятия. — Наши..., — передразнила Джинни, и её бровь поползла вверх. — Джинни, — Гермиона решила сменить тему, пока не стало слишком поздно. — Где Гарри и Рон? — Не знаю, они ушли, — Джинни махнула рукой куда-то в сторону. — Кажется, Рон решил, что срочно нуждается в тренировке по квиддичу. Прямо сейчас. Вечером. Потому что, если он не поймает хотя бы один бладжер, его карьера рухнет. А Гарри потащился с ним, чтобы тот не убился об дерево. Я в мужскую логику не лезу. Она усмехнулась, но потом снова посерьёзнела. — А я хотела сегодня, чтобы мы немного погуляли. С Дорой. Но ты к своей Блэк. Гермиона вздохнула, чувствуя, как в груди снова начинает щемить. — Ну, она же позвала. И это мне надо по сути. Для защиты. — Для защиты, — Джинни кивнула, но в её голосе сквозило сомнение. — Ладно. Как знаешь. — Она помолчала, а потом спросила, будто невзначай: — Ты ей сказала, что кто-то был в комнате? Гермиона задумалась. Рассказывать о своей мини-истерике, о том, как она рыдала в плечо Беллатрисе Блэк, как её обнимали, как гладили по голове? Нет. Это было её. Только её. Слишком личное, чтобы даже Джинни знала. — Нет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Думаю, ей не до этого. У неё своих дел хватает. — Не знаю, — Джинни прищурилась. — Учитывая, как она побежала за тобой, я бы сказала, что вполне до этого. Она редко за кем бегает... Если вообще бегает. — Давай не о ней, — попросила Гермиона, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этой темы. — Ладно, — Джинни сдалась, но не надолго. — Как у тебя с Крамом? Гермиона вздохнула. Ещё хуже. Намного хуже. — Ходил ко мне. Справлялся о состоянии. — Сухо как-то, — Джинни наклонила голову, вглядываясь в лицо подруги. — Он тебе нравится? Ну, честно. — Не знаю, — Гермиона опустила глаза. — Джинни, думаю, он не моё. Не мой человек. Просто... не моё. Она поднялась, чувствуя, что ещё минута этого разговора — и она скажет что-то, чего говорить не стоит. Что-то про чёрные волосы и взгляд, от которого замирает сердце. — Давай поговорим об этом после занятий, ладно? Мне уже пора. Джинни пожала плечами, но в её глазах зажглась лёгкая досада. — Как знаешь. Гермиона кивнула и направилась к выходу. Она чувствовала спиной взгляд подруги, и в этом взгляде было всё: обида, непонимание, любопытство. Ей хотелось обернуться, сказать: "Прости, я не могу. Не сейчас. Я сама не понимаю, что со мной". Но она не обернулась. Потому что если бы обернулась, то, возможно, осталась бы. А ей нужно было идти. Туда. К ней. Коридоры Хогвартса встретили её полумраком и тишиной. Гермиона шла медленно, стараясь унять волнение, которое росло с каждым шагом. Сердце билось где-то в горле, ладони вспотели. Она представляла, как войдёт в кабинет, как сядет на привычное место, как Блэк поднимет на неё глаза... И от этих мыслей внутри всё переворачивалось. "Не надо. Не надо показывать, что она на тебя действует. Будь спокойна. Будь сильной. Она не должна видеть в тебе жертву. Не должна жалеть." Она подошла к двери, остановилась, сделала глубокий вдох. Постучала. — Войдите. Голос был ровным, деловым, без той хрипотцы, что была на башне. Гермиона толкнула дверь и вошла. Беллатриса сидела за своим столом, склонившись над стопкой писем. Перо в её руке двигалось быстро, уверенно, выводя острые, каллиграфические буквы. Она даже не подняла головы, когда Гермиона вошла. Только кивнула на стул напротив. — Садитесь. Гермиона села. Молча. Смотрела, как Блэк заканчивает письмо, как аккуратно складывает пергамент, как запечатывает его тёмно-зелёным сургучом. И в этом молчании было что-то странное — не напряжённое, а скорее... привычное. Как будто они делали это сотни раз. Наконец Блэк отложила перо, подняла глаза и посмотрела на Гермиону. Взгляд был спокойным, изучающим. — Рада, что вы пришли в чувства, — сказала она, и в её голосе не было привычной насмешки. — С чего начнём? — Гермиона старалась, чтобы голос звучал уверенно. — Вы хотите рассказать мне что-то новое про заклятие? Или про Морфеев? — Я думаю, вы и так уже всё заучили. На вашем месте я бы отдыхала, а не зубрила, — Блэк откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. — Нет. Я хочу немного подробнее услышать, что с вами происходит. Переизбыток эмоций только от того, что кто-то проник в вашу комнату? Или есть другие причины? Гермиона сжала пальцы в замок на коленях. "Конечно есть. И первая причина сидит прямо передо мной." — Вы только из-за этого позвали меня? — спросила она, чувствуя, как в голосе проскальзывают обидные нотки. — Вам неприятно, что я вывалила на вас всё это? — Нет, — Блэк ответила слишком быстро, и это было неожиданно. — Мне действительно интересно. Не хотелось бы видеть вас ещё раз в больничном крыле. Только уже... спящей. Гермиона опустила глаза. Слова прозвучали как предупреждение, но в них было что-то ещё. Беспокойство? Или ей просто хотелось так думать? — Я не буду спящей, — сказала она твёрдо. — Если потеряете надежду — будете, — Блэк наклонила голову, вглядываясь в её лицо. — Мне показалось, вы были близки. На вас лица не было. — На меня напали, если вы не забыли, — огрызнулась Гермиона, но в голосе не было злости. Только усталость. — Напали, да, — Блэк кивнула, не отводя взгляда. — Вы видели, кто был в комнате? — Нет, — Гермиона покачала головой. — Капюшон. Он что-то искал. Активно, быстро. Было... жутко. — Есть предположение, что он мог искать? — Нет. Совсем. У меня нет ничего ценного. Или запретного. — Ещё бы, — усмехнулась Блэк, и в этой усмешке не было злости. — Простите? — Я про запретное, — Блэк пожала плечами. — Для этого есть Поттер. У вас... Гермиона закатила глаза, но в уголках губ мелькнула улыбка. — И всё же, — Блэк стала серьёзнее. — Вас не напугало гулять ночью по лесу, по библиотекам, следить, копать. Но из-за этого вы разревелись? Я что-то не знаю, и я не смогу помочь, если не буду знать. — Что вы хотите услышать, профессор? — Гермиона подняла голову, глядя ей прямо в глаза. — Я не прошу у вас помощи. Вы просто застали меня в такой момент. — Вы для них ценный материал, зная это сейчас, — Блэк говорила медленно, чеканя слова. — Вы действительно думаете, что вам не нужна моя помощь? Гермиона замялась. Слова застревали в горле. Ей не хотелось быть уязвимой. Не перед ней. Не сейчас. Она и так показала свою сопливую, слабую часть — на башне, в слезах, в её объятиях. Хватит. — Я хочу помочь вам, — сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Блэк усмехнулась — не язвительно, а скорее удивлённо. — И чем же, дорогая? — Я хочу знать всё. И раз я цель, значит, за мной наблюдают. Охотятся. Или ещё что-то. Мы могли бы... — Я не могу подвергать вас такой опасности, — перебила Блэк, и в её голосе появилась сталь. — Тогда я буду сама себя подвергать, — Гермиона не отвела взгляда. — С вами или без. Я не остановлюсь. Буду сама выяснять. И раз вы, как сказали, не хотите видеть меня в больничном крыле, то мы можем помочь друг другу. В кабинете повисла тишина. Блэк откинулась на спинку стула, потерла виски кончиками пальцев — жест, который Гермиона уже видела и который сейчас показался ей таким человеческим, таким... усталым. — Грейнджер, — Блэк вздохнула, — от вас с первых дней одна головная боль. Гермиона пожала плечами, и в уголках её губ мелькнула робкая улыбка. Блэк посмотрела на неё долгим взглядом. В этом взгляде было что-то новое — не холодная оценка, не насмешка, не профессиональное любопытство. Что-то такое, от чего Гермиона почувствовала, как по спине бегут мурашки. — Я подумаю над этим, — наконец сказала Блэк. — На выходных меня не будет в замке. Семейные обстоятельства. В понедельник я сообщу вам своё решение. — Она помолчала, потом добавила, чуть мягче: — А сейчас... давайте без драм, хорошо? Если отношения заставляют вас плакать, значит, вам не нужны такие отношения. — Вы о ком? — Гермиона нахмурилась. — О Краме, — Блэк пожала плечами, и в её голосе проскользнула лёгкая небрежность. — Мне показалось, это была больше любовная драма. Со всем навалившимся. Гермиона засмеялась. Не смогла сдержаться. Смех вырвался короткий, искренний, какой-то даже удивлённый. Блэк нахмурилась, глядя на неё с недоумением. — Нет, — Гермиона покачала головой, всё ещё улыбаясь. — Между нами ничего нет. Он мне даже... не нравится. Блэк приподняла бровь, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес. — Хм. Выглядит иначе. — Ну, да, он хочет, — Гермиона пожала плечами. — Поэтому, может, и выглядит. Блэк улыбнулась. Коротко, но искренне. И эта улыбка — не насмешливая, не снисходительная, а какая-то своя, настоящая — заставила сердце Гермионы пропустить удар. Блэк поднялась из-за стола, взяла стопку писем, подошла к Гермионе. И, когда она оказалась совсем рядом, положила руку на её плечо. Легко, почти невесомо, но это прикосновение обожгло. Гермиона прикрыла глаза на секунду — не смогла удержаться. Наслаждение от этого простого жеста было таким острым, таким запретным, что голова пошла кругом. — Доброй ночи, Гермиона, — голос Блэк прозвучал тихо, почти шёпотом. — Увидимся в понедельник. И она ушла. Быстро, бесшумно, оставив после себя напряжение, которое висело в воздухе, как перед грозой. И недосказанность — тяжёлую, густую, которая давила на грудь, заставляла сердце биться чаще. Гермиона осталась сидеть. Плечо горело там, где только что лежала её рука. Она подняла ладонь, коснулась этого места, как будто могла сохранить тепло. В понедельник. Она сказала — в понедельник. Гермиона закрыла глаза. Внутри всё бурлило — надежда, страх, что-то огромное, чему она пока не смела дать имя. Она знала только одно: теперь ей придётся ждать. Ждать целую вечность — до понедельника.